Моя цветущая боль

Когда-то Петр и мечтать не мог о показательных на Олимпийских играх. И вот эта возможность в руках. Как маленькая синица, угодившая в ладони с длинными, аристократичными пальцами. Настолько аристократичными, что Гуменник выглядел на тренировках так, словно пользуется свинцовыми белилами. Почти вся краска с некогда живого и восхищающегося лица сошла на нет. Вероника Анатольевна раз за разом пыталась поговорить со своим учеником, но тот лишь ловко уезжал от бортика, погружаясь в свою последнюю волю в виде показательной программы. Эта программа должна была рассказать всё Илье, все его мысли и чувства. Зажечься последним огнем в его карьере и жизни. Петя все ещё улыбался. Улыбался тренеру, улыбался Аделии, улыбался своей группе поддержки. Но задержись ещё хоть на секунду он у репортёров в объективе или перед лицом кого-либо из знакомых, слезы бы так и хлынули из глаз, превращаясь в истерические рыдания от того, насколько ему больно. Болезнь стала ступать за ним по пятам, превращая жизнь в сущий Ад, а самого фигуриста - в собственное подобие. Почти каждую секунду Петр был в агонии и дышал через раз. А ещё старательно избегал Малинина. Он не был готов что-то обсуждать. Он не был готов умереть в собственном номере или номере Ильи от разрыва лёгких. Хотя бы на льду. Так будет легче. Эгоистично ли это? Да. Особенно учитывая, как американец пытался подступиться к нему со всех сторон, ловя в столовой, на катке, в раздевалке, в общежитии деревни. Илья писал, звонил, искал, но Гуменник так же, как и от тренера, просто сбегал или игнорировал. Так будет проще. В первую очередь ему самому. Он не хотел обременять Малинина виной своей смерти из-за отвергнутых чувств. Он не желал такой жизни любимому человеку. Иногда побег - лучший вариант из худших.

***

Илья стоит под дверью номера Гуменника, собираясь в руки. Твою мать, Петя, что ты скрываешь? Что с тобой происходит? Почему ты не можешь мне рассказать, почему?! Малинин стучит в дверь. Раз. Два. Три. В ответ ему звучит лишь тишина. – Петь... – осторожно зовёт фигурист, прислоняясь лбом к двери, сглатывая ком в горле, – Петь, я знаю, что ты тут. Пожалуйста, поговори со мной. Я вижу, как тебе плохо. Не избегай меня. За дверью слышны тяжёлые шаги. Гуменник с огромным количеством усилий поднимается от пола, убирая с губ очередной лепесток. – Уходи, – голос звучит болезненно, хрипло, от чего на душе Ильи скребут кошки. Не то что скребут, рвут когтями, – Илюш, прошу тебя. Не сейчас. – I can't! – восклицает Малинин, – I want to help you! Give me just one chance! – Пожалуйста, Илюш, – голос срывается, и Петя последние силы тратит, что бы не закашляться от очередного приступа. Не сейчас, только не сейчас, – Я обещаю, мы поговорим после показательных. I swear. Малинин молчит. В голове что-то кричит, что нужно к чертям выбить эту дверь, сгрести Петра в руки и допрашивать, пока не сознается. Тихий голос рассудка твердит, что нужно отступить. Петя умеет держать слово, и он должен ему верить. – Okay, – поникше отвечает Илья. Он не сможет переубедить русского, он знает это слишком хорошо. Собирается уже уходить, но останавливается. – Я буду завтра на твоей программе. Покажи всем, на что ты способен. Я буду болеть за тебя. В ответ лишь тишина. Мертвая, будто там вовсе нет никого в этом номере нейтрального фигуриста. И не было никогда. И лишь услышав удаляющиеся шаги, Гуменник почти что падает на пол, заходясь в кашле. Его буквально рвет цветами и кровью на пол, лающий кашель не даёт и шанса, вместо вдохов лишь позорные хрипы. – Прости, прости, умоляю, прости меня, – глаза щиплет от слез, весь мир плывет, грудная клетка горит будто при ожоге 3-ей степени, – Я не смогу с тобой больше поговорить, Илюша, никогда больше не смогу...

***

Трибуны ревут, вокруг льда миллион журналистов, пытающиеся поймать какого-нибудь из фигуристов или тренеров как хищные птицы. Гуменнику не до этого. Он спрятался ото всех, не в силах сказать кому-нибудь и слова, стараясь превратиться в немого призрака. В голове поэтапно шла программа. Единственные мысли, которые он может себе позволить. Тик-так. Тик-так. Его объявляют на лёд.