Моя цветущая боль

Медцентр Олимпийской деревни, по личным ощущениям Ильи, был слишком тихий. А может его собственные мысли были слишком громкими, перебивая любых людей вокруг. Или там вообще не было мыслей? Малинин вообще по собственному мнению выпал из этого мира на два долгих часа, пока Петя был за закрытыми белыми дверями, полностью в руках врачей. Единственный, кто смог прочувствовать полностью состояние друга была Эмбер. Другие пытались что-то ему сказать, вырвать из этого состояния, отвести в свой номер или куда-то ещё. Гленн же просто сидела рядом, положив свою руку на плечо, и молчала вместе с Ильёй. И тот был ей безмерно благодарен, нервно искусывая собственные губы и щеки. – Тогда, на льду, – собственный голос звучал неродным, неправильным, потерянным, – Он сказал... Сказал что любит меня. Я в этом виноват, Эмбер, понимаешь? Я во всем виноват! – он срывается на истерических шепот, больно оттягивая волосы пальцами на затылке. Одинокая слеза стекла по щеке, на большее сил просто не было. – Он обещал, что мы поговорим после показательных, обещал, – из груди вылетают сухие всхлипы, – Он всегда держал слово, всегда, а сейчас... – Все будет хорошо, – обещает ему Эмбер, сама веря в это с трудом, – Обязательно будет.

***

Илья сидит у чужой кровати, прямо на полу, прижавшись лбом к холодной кисти. Рядом пищит монитор с сердечным ритмом, капает какой-то раствор из капельницы, стекая по трубке. В остальном тишина была практически гробовой. – Петь, пожалуйста, не уходи... – шепчет Малинин, не в силах двинуться с места. Благо его до сих пор даже и не пытались выгнать из палаты, видимо, понимая, в каком фигурист состоянии, – Мы же ещё не поговорили, Петя, ты же обещал... Через боль затекших мышц, Илья поднимается на ноги и склоняется над Гуменником. Ресницы подрагивают, бледные и сухие губы чуть приоткрыты, и так худые щеки были совсем впавшими. Но даже такой Петр был невероятным. Малинин едва ощутимо касается губами чужих губ, боясь сделать хуже, боясь в целом что-то сделать. – I love you too, sleeping beauty, – горько смеётся фигурист, поворачиваясь, что бы все же уйти. Жизнь не остановилась за пределами этой палаты, и, к сожалению, он это осознает. Придется снова улыбаться прессе, сборной, упорно убеждать папу, что он в порядке. Даже если тот не поверит. Даже если сам Илья в это не верит. – Илюш? – тихий, знакомый голос звучит за спиной, заставляя остановиться на месте, не дойдя буквально пару шагов до двери, – Это ты, правда? К черту, к черту всех вокруг. Малинин за секунду вновь оказывается рядом с Петей, вновь падает на колени, – уже который раз за день, – берет чужие пальцы в руки. – Ты... You are so fucking idiot, Petr Gumennik, – бурчит американец, понимая, что глупо говорить такие вещи, когда человек буквально видел тот свет в конце тоннеля пару часов назад. Петя смеётся в ответ, аккуратно, все ещё болезненно, вперемешку с кашлем, – Попей, Петь, не напрягайся, не нужно, – Илья берет стакан с водой, помогая приподнять голову и выпить хотя бы треть, – Лучше? Петр лишь кивает в ответ, едва заметно улыбаясь одними уголками губ. Но для Малинина это была самая красивая улыбка, которую он мог увидеть в жизни. – Поговорим?