Моя цветущая боль

Сердце стучит глухо, заполняя всю черепную коробку этим звуком, сильно, словно пытаясь пробить грудную клетку и сбежать. Неизвестно от чего конкретно - либо от тысяч взглядов, что направлены на Петра Гуменника, либо от стеблей гортензии, которые уже сжимали его в своих тисках. Все почти кончено. К горлу подкатывает тошнота. Лёд. Прожектора. Организаторы, зрители, другие фигуристы. Петя выходит на лёд, скользит, вставая в центре льда в начальную позу. Прощайте. Фигурист плывет, как плывет музыка из динамиков, полностью утопая в ней. Гуменник всегда больше отдавал предпочтение тяжёлой музыке, но услышав этот трек уже не мог даже думать о каком-то другом. Мильковский словно перебирал струны не гитары, а души самого Петра. Правда слишком глубокая рана. Забывать друг друга пора нам. Илья будто и не дышит вовсе. Он ловит каждое движение, каждый элемент, каждую эмоцию с лица Пети, вслушивается в музыку, стараясь разобрать то, о чем ведёт свое повествование нейтральный атлет. Все внутри натянуто до предела, пальцы впиваются в собственные ладони до красных следов-полумесяцев. На льду была лишь боль. Всепоглощающая, тяжёлая, убивающая Гуменника. Малинин это чувствовал, понимал, знал где-то на подкорке мозга. И самое обидное, - он даже не знал из-за кого. Ведь Петя закрылся от него, не дал и возможности узнать, привычно взваливая свою проблему лишь на себя, не давая подступиться кому-то ещё. Душу разрывало от части от собственного бессилия. Хотелось бить и ломать, вылететь сейчас на лёд, останавливая выступление и заставить Петра все рассказать ему, до последней капли боли. Я слышу твое сердце по ночам Тобой пропитан каждый сантиметр Внутренности разрывало на куски, Гуменник невероятной силой воли держал себя в руках, что бы не упасть прямо сейчас. Все тело трясло как при горячке, но наверное, температура тела и достигала уже смертельный градус. Дорожка шагов заканчивается вращением, в котором Гуменник поднимает руки к небу, прося прощения у всех окружающих его людей, моля Бога о том, чтобы им не было больно после его смерти. Ведь она стояла уже за бортиком, выжидая момента, заставляя все тело бить ознобом, пробираясь страхом под кожу, к нервным окончаниям. Срываюсь и опять тебе звоню Ты молчишь Илья летит с трибун вниз, к зоне для фигуристов, торопливо показывая аккредитацию, что бы его пустили к бортику. Тревога била за край, интуиция кричала, что через пару минут случится непоправимое и он должен будет быть там, внизу, рядом с Гуменником, быть готов рвануть к нему в любую секунду. Я больше тебе никто Ты больше мне ничего не простишь Петр поворачивает голову в сторону, ловя испуганный взгляд Малинина. Кажется, одна из веток гортензии пробивает лёгкое в этот момент, но Гуменник лишь улыбается. Он не отводит глаза, плавно скользя в лодочке. "Я тебя люблю" – одними губами говорит и уезжает, заходя на прыжок. Сердце Ильи пропускает удар. Он не мог перепутать, он не мог не понять, он не мог ошибиться. Все дело было в нем, в самом Илье Малинине. Я рана Ты рана Петя выдает из себя максимум, взлетая надо льдом так высоко, насколько позволяет собственное истощенное болезнью тело, разрываясь на части, выплескивая все свои страдания на лёд под ногами. И пропадает в миллионах навек Когда-то самый дорогой человек Зрители бушуют и воют от восхищения программой, от всех тех эмоций, что передает им Гуменник через свой номер. Илья же находится в каком-то вакууме, не слышит этого, не слышит ничего кроме музыки и трёх слов, которые разбивают его на осколки на месте. Музыка после громкого надлома стихает, оставляя болезненный шлейф, оставляя столько вопросов без ответов. Они все обязаны обсудить, обязаны поговорить, Малинин поймает Петю в первые же секунды, как тот выйдет и не сможет отпустить больше никогда. Слишком глубокая рана Забывать друг друга Гуменник заканчивает программу, закрывая ладонями лицо. Пытается дышать, но вместо этого лишь получаются бесполезные хрипы. Кажется это все. Трибуны восторженно кричат, комментаторы сходят с ума, восхищаясь и описывая, насколько эта программа была чувственной и эмоциональной. Петр уже не слышит. Мир плывет, покачивается из стороны в сторону, фигурист заходится в адских судорогах, падая на лёд. Из лёгких вылетают цветы, лепестки, полностью окрашенные кровью от пробитого лёгкого, которое наполняется этой жидкостью, давая только булькающий звук вместо вдохов и выдохов. Кто-то кричит, кто-то зовёт медиков и скорую помощь, кто-то приходит в молчаливый ужас, наблюдая эту картину на льду. Илья бежит через Олимпийский лёд прямо туда, к Пете, не смотря на все крики с любой из сторон. – Петя, Петя, Петь, please, – грудь сжимает от всхлипов, когда американец падает на голени около головы Гуменника, – Ты не можешь, you just kidding me, правда? Петя... – слов не хватает, Малинин прижимается лбом к чужому, уже безжизненному виску, пытаясь поймать уходящее тепло, запомнить его, – Don't leave me, please, you can't... – он почти переходит на крик, не в силах совладать с собой. В ответ ему доносится лишь молчание, аромат гортензии и запах крови.