Опиум

      Машина неслась по пустой и старой – что говорило об этом множество кочек и ям – пыльной и как будто бесконечной дороге. Деревья разного рода, высоты и густоты листьев менялись за окнами с быстрой скоростью. Больше ничего не было. Дорога была пуста.       Слышится отчётливый щелчок - зажигалка. Металлическое колёсико вращается. Сверкает пламя. Мужчина затягивается, кончик сигареты чуть вспыхивает, освещая клубящийся вокруг лица дымок. Широкоплечий, он одет в длинный, местами потрёпанный плащ с поднятым жёстким воротником – уголки торчат с обеих сторон от почти квадратного подбородка.       Водитель авто снизил немного скорость. С правой стороны показался потресканный знак с надписью "Добро пожаловать в Дэрри".       Он отнимает сигарету от губ, одной рукой придерживая руль. На его кистях виднеются отчётливые изгибы вен, переходящие на тыльную сторону ладони. На запястьях нет часов, а на пальцах ни единого кольца.       Мужчине это просто не надо, не то чтобы ни к чему. Это лишнее. И ему плевать на вычурность. "Художник бы заметил, они всегда обращают внимание и на эту мишуру, и на... Текстуру кожи."       Он выпускает дым одним подчёркнуто длинным выдохом, что берет заживо. "Как художник, мне нравится. Хотя, что это я. Я просто фрик и уж точно не художник."       Да, в Дэрри такие не водятся. И сейчас в Дэрри очень воняет пеплом и дымом. Или это от сигареты?       Сейчас улицы заполнены телами, вот, мужчина проехал мимо одного, неподвижного холмика, с каким-то ленивым изяществом.       А так их очень много. Полно мусора: жестяных склянок, обрывки тканей, бутылок, всякого дряного мусора. Разрушенные дома.                                     Постапокалипсис и утопия - Дэрри соединяет в себе все это. Это так ясно. Здесь одновременно тускло, как в старенькой сторожевой с мигающей лампочкой у железной дороги в пятидесятые, и между тем хорошо, противно и уютно, холодно и...       Деревья редеют, раньше дорога была полна сосен и елей, когда они отъехали от Уитчем-роуд, проехали ферму Хэнлона и въехали в город. Появляются на просторе новые здания. Ларек с некогда продаваемыми перекусами пуст, в нем зияет густая тьма. Или она всегда зияла, просто раньше сквозь стекло ее не было видно, они придавали иллюзию присутствия жизни. Сожженные домики стояли вдоль дороги, как гнилые зубы великана. Но тут угрюмый, серый взгляд водителя потеплел. Губы изгнулись в мягкой, почти человеческой улыбке.       Но вот, среди пепла и серого смрада блестит Кендускиг, Билл видит это буйшество зелени в низине, где-то там, когда-то они с Неудачниками построили плотину. И там Пустошь.       Он смотрит на дом, обычный ветхий домик. Все вокруг него цветет. Ну как, все. Несколько мелких клумб с черными розами у окон первого этажа. Здесь есть немного зелени, вместе с сорняками и сухой жёлтой травой, но дом не сразу напоминает страшный заброшенный особняк на Нейболт-стрит. Здесь дом - это его причал. Где все хорошо и где ждут с теплом и уютом.       Мужчина выходит из машины и затаптывает подошвой ботинка окурок сигареты. Красная машина старенькая, с сильно захлопнувшейся дверью она вся подпрыгнула и заскрипела. Хотя ещё в пути она выглядела почти как новый Мерседес прямиком из автозавода в самом Берлине... "Разве это та машина?"       Дома горит свет. Хотя Билли был уверенн, что в городе никого не осталось. Все были мертвы.       Даже Бев – он опять был уверен, как будто он это сам видел – что, истекающая багряно-вишневой кровью, она уже без жизни покоится на асфальте на перекрестке ближе Джексон-стрит под забором двадцать четвертого дома.       И тут внимание привлек голос, неожиданный для привычной мертвой тишины:

"Они боятся, они чувствуют изнанку, как и ты

Чувствуют чужака, его шёпот из глубины..."

      Бархатный баритон исходит не пойми откуда, и не сразу становится понятно, напевает ли это мужчина. Ведь стало страшно, когда Билли уловил чужой раскосый, гипнотический взгляд. Его поймали.

"Внутри себя ощущаю расход и движенье фаз

Как коллекционер граненый алмаз среди кучи барахла.

Смещение по оси, моя крыша не без колёс."

      Он выглядит пугающе сам по себе, Билл не может разглядеть и выяснить сам для себя, что так противоречит в этом незнакомце, но сейчас - когда они напротив друг друга, особенно страшно. Человек остался здесь один, потому что... Потому что... Кто он?

"Утяжеляется шепот далеких звёзд."

И мужчина делает шаг.

***

Весна 1958

      56 жертв. 56 без вести пропавших. Большая часть из них - треть, что найдены зверски убитыми. Серийник?       Нет, с этим не разбираются. Убийца ни разу не оставил следов. Разгрызаны зверем. На кусочки.       Парень вздрогнул. Веки разомкнулись тяжело, словно их склеили застывшим парафином. Первое, что он ощутил - сухость во рту.       С первого этажа врывались крики. Они не были чем-то необычным, они стали обыденностью дома на Уичэм-стрит, как скрипучие половицы или капающий кран, будильником Уильяма Денбро, даже в выходной день. Мать снова срывалась на ультразвук, отец отвечал ей глухим, рокочущим басом, в котором дребезжали пустые бутылки под раковиной.       Он сонно потирал глаза, не успевая вынырнуть из вязкого киселя сна. "Они же разбудят Джорджи..."       Секунды.       В комнате приятная знакомая прохлада, с окна исходят лучики солнца. А потом медленное тягучее осознание - из соседней комнаты не раздастся знакомый тонкий голосок. Там гробовая тишина.        7:43 на часах. Ещё рано.       Он перебирает в голове вроде и расписание, и воспоминания: того дня, "наводнение", когда Кендускиг даже поднялся из-за берегов. Но и одновременно - ни о чем.       Рвано выдыхает, когда крики затихают. Его не трогают, его не откликают, им на него все равно - как прекрасно...       Билл долго думал, почему? Почему именно Джорджи. Почему он стал одним из них, первым. Почему именно тогда стал последним днём. Фантазия Билла в первое время очень бушевала- никто точно не знал, что случилось, что за нечто лишило маленького мальчика руки, в криках агонии барахтающего у стока.

"Он отодвинул от края прикроватного столика атрибуты болезни: пустой стакан, графин с водой, бумажные салфетки, книги, бутылку растирки «Викс ВэпорРаб», запах которой всегда будет ассоциироваться у Билла с грудным кашлем и сопливым носом.

Ножом Билл отрезал маленький кусочек от парафинового куба, опустил в миску, зажег спичку и положил ее на отрезанный кусок парафина... Ветер время от времени хлестал окно дождем...

– Толстым слоем не клади, жопная дырка! — одернул его Билл. — Хочешь, чтобы он утонул в первом же плавании?

– Мне бы хотелось, чтобы и ты мог пойти, — ответил Джордж. — Это же твой корабль.

— Мне тоже хотелось бы пойти. — Билл помрачнел.

–... не то заболеешь г-гриппом, как я. Наверное, все равно заболеешь, от моих ба-ацилл.

— Спасибо, Билл. Классный кораблик. — И тут Джордж сделал то, чего не делал давно, то что Билл запомнил навсегда: наклонился и поцеловал брата в щеку.

— Теперь ты точно заболеешь, жо-опная дырка.

— Дж-Дж-Джорджи?

Джордж обернулся, посмотрел на брата.

— Бу-удь осторожен."

      Возможно, если бы он пошел с братом, этого бы не случилось. Он бы спас. Он бы сам побежал за этим гребанным корабликом, который несся по течению к жерло вулкана, в логово зверя.       Зверь в канализации.       Сложи дважды два, Билл: там, под землёй, обитает тварь, которой нет дела до ваших комендантских часов, и никто ничего с ней не может сделать.       Даже взрослые. Тем более дети. Денбро с недавних пор понял, что родители - это большие дети, по странному закону бестолковее, чем они, подростки. Они носят важные маски, они постоянно считают себя правыми и велят делать что-то, не аргументируя. Ставят перед фактом, что если ты не вернёшься до комендантского часа(а он прям так спасает жизни, да?) то домой его будут не ждать, он сам будет виноват.       При мысли об этом, при не самом сложном размышлении о системе, Билла накрывал жаркий огонь, изнутри, он сжирал внутренности и подходил, завершал путь в глазах. Это все такое дерьмо. Вся жизнь.       Билл свесил ноги с кровати, нащупывая холодными ступнями стоптанные тапочки. Единственной правдой был... Сон, где они все мертвы.       Билл проделал всю утреннюю рутину, как всегда: ванная, переодеться - это занимало меньше, чем полчаса, обычно Зак в рань лежал на диване, похрапывая (даже после разгоряченной ссоры с женой). На кухне Билла завтрак никогда не ждал, поэтому у него уже и не было привычки спускаться вниз сразу же. А ведь когда-то он бежал на запах свежих панкейков, потом они заменились на хлопья с молоком... Иногда, когда мама стала пропадать в мастерской. Но, когда ещё был жив Джорджи, она все равно была другой.       Сейчас же, Билл, даже не ощущая голода, стоял в комнате, перед зеркалом у шкафа. На него смотрел темноволосый парень лет... Шестнадцати, хоть и не скажешь. Что-то между подростковым огнем и почти взрослой осознанностью плескалось у него на лице, в темно-голубых глазах с уже привычными тенями под ними. Впалые щеки и по-нездоровому бледная кожа, ничего примечательного...       Сегодня Денбро сменил одежду на чистую, в честь понедельника, футболку с длинным рукавом, с небольшой эмблемой горы Уитни и привычные джинсы. Он захватил рюкзак с пола и вышел из комнаты, в привычный ему мир, в школу, небольшую локацию, которая казалась менее опасной, чем остальной Дерри, просто потому, что там была толпа. Там его ждали напарники, приятели, наверное, корректнее сказать, друзья: Ричи и Эдди.       Весь учебный день прошел для него как под водой. Голоса учителей превращались в бессмысленный гул. Билл был призраком, как всегда.       После учебы они направились в Пустошь, Бен и Стэнли с ними не было, первый отказался по причине домашки, серьезно, с каждым годом его рвению к знаниям можно было лишь позавидовать, когда второй просто пропал и не отвечал на звонки. Беверли редко приходит в их убежище, раньше, где-то два года назад, ещё когда Ричи впервые за всю свою школьную жизнь заговорил с ней у кинотеатра "Алладин" и рассказал про компанию Стога – Бена, про плотину, тогда она присоединилась в их Клуб Неудачников. Но чем дальше шло время, тем меньше она стала проявлять инициативу... Ребята думают, что это из-за надзора ее отца, но вопросов ей тактично не задают. Так что, трое расположились недалеко от дома на Нейболт-стрит, в полумиле от единственного здесь ещё стоящего, ветхого и никому ненужного, недалеко от железнодорожной сортировочной станции, где Дерри окончательно превращался в свалку сломанных вещей и забытых богом людей. Ребята расположились на самой границе гравийного карьера, прямо посреди задыхающихся сорняков. Старые, проржавевшие до дыр баки из-под мазута служили им креслами; они сидели в этом гнилом амфитеатре, намеренно не спускаясь к реке. Она слишком сильно воняла очистными сооружениями и чем-то приторно-сладким, чего никто не хотел называть вслух.       Они приходили сюда каждую пятницу, иногда в среду, по инерции отыгрывая роли из детства. Но игра в Клуб Неудачников с каждым месяцем становилась всё более натянутой, словно старая тетива, готовая лопнуть и хлестнуть по глазам.       Пока Билл втирал уголь в бумагу, Ричи Тозиер развалился на соседнем баке, закинув длинные, как у кузнечика, ноги на остов старой стиральной машины. В свои шестнадцать он вытянулся так резко, что казался составленным из плохо подогнанных друг к другу костей. Его очки в толстой оправе постоянно сползали на кончик носа, скрывая глаза, в которых цинизм мешался с вечным недосыпом. Волосы, похожие на воронье гнездо, не видели расчески с прошлого месяца, а пальцы вечно крутили зажигалку — привычка парня, который готов заглянуть под любую юбку в Дерри просто ради того, чтобы почувствовать себя живым, а не призраком.       Рядом, стараясь не касаться ржавых краев, застыл Эдди Каспбрэк. Он выглядел слишком чистым для этой помойки, слишком степенным. В отличие от Ричи, Эдди избегал ровесниц с почти религиозным фатализмом: девушки казались ему носителями бактерий и хаоса. Все, до единой. Его пугали их милые улыбки и настойчивое внимание, которое они проявляли к «тихому мальчику». — ...я тебе говорю, Эддс, если мисс Нелсон еще раз согнется над моей партой в этой своей прозрачной блузке, я либо стану отличником, либо ослепну, — Ричи поправил очки и сплюнул в пыльную траву. — Она пахнет как старая пудра и нереализованные мечты о замужестве. У меня от этого запаха эрекция борется с желанием пойти и утопиться. — Заткнись, Ричи, это мерзко, — Эдди нервно перебирал шнурки на своих идеально белых кедах. — Ты слышал, что Бауэрс говорил за школой? Они нашли в канализации у Барренса чьи-то вещи. Вроде того пропавшего парня из параллельного. Полиция даже не выставила оцепление, просто покидали всё в черные мешки и уехали. Будто город просто выносит мусор, понимаешь?       Ричи замолчал, глядя на Билла. — Билл начнет меня пугать больше, чем Бауэрс и вся его шайка. В школе он как зомби, Эдс. На математике сегодня просто рисовал круги в тетради. Один в один, тридцать штук. Учительница его позвала, а он посмотрел на неё так, будто она — неодушевленный предмет. Мусор. — Ему плохо, Рич. Джордж... — Эдди запнулся, но Билл даже не вздрогнул. Он давно перестал реагировать на имя брата, нарушив негласное обещание среди Неудачников никогда не упоминать его.       Он давно чувствовал, нет, знал, что они только притворяются, будто хорошо здесь проводят время. Веселятся, как раньше. Ещё год назад было лучше. Когда был жив Джорджи, Билл продолжал искать приключения, тащил Клуб на себе. Даже когда их было двое или трое, не было скучно. А потом... Конец осени. Зима, весна... Билла что-то тяготило, после наводнения он закрылся в себе, и постепенно, плавно, как... Эдди даже не хотел находить сравнения, а Ричи – шутки для своих Голосов, точнее они не могли найти подходящую шутку. Эдди всегда был уверен, что в том, что гложет каждого из них, человек расскажет, поделится. Билл бы так всегда сделал, первый, незамедлительно. Но Билли гас.       А сейчас Эдди заметил этот остекленевший взгляд, поднявшийся от альбома.       Билл смотрел вперёд. — Билл, ты… ты странный сегодня. Даже для себя. – выдал Тозиер. — Билл?       В этот миг реальность Пустоши исказилась в глазах парня, как картинка в телевизоре, прошедшая полосами и глюками с помехами. Но экран не погас до белого шипения. Только в колышущейся желтой траве и сорняках у дома на Нейболт-стрит, на секунду проступил глянец красной крыши машины, причем с неразбитыми окнами.       Каспбрэк, хоть и не видел всего этого, судорожно вытащил ингалятор. Ричи косо глянул на него, с болезненным недоумением подметив вернувшуюся зависимость. Он весь день как забыл о ней. День!       Эдди хотел чтобы Ричи заговорил одним из своих голосов, отвлёк их друга. От его мыслей, даже если исходя из отрешённости парня, он не собирался доложить им свои переживания. Мысли. Переживания. Страхи. Бред все это.       Он любил Билла, и знал его больше всех остальных. Денбро никогда не насмехался над его астмой, давя на больное. И в обычное время всегда находил чем заняться. С ним Эддс мог спокойно смеяться от души, не опасаясь приступа. С ним можно было ехать хоть к дьяволу в пасть.       Он не хотел, чтобы Билл страдал. Он хотел помочь. Но как это сделать правильно – никто не знал.       Денбро вдруг обернулся к ним. Парни синхронно выдохнули, хотя Ричи тут же спрятал облегчение за привычным театральным жестом — он фыркнул, поднялся и сократил расстояние, со злобной скукой заглядывая в зарисовки их молчаливого приятеля.       На листе был не пейзаж Пустоши. Там было нечто изломанное, лишенное кожи, в манере Бэкона – хотя Ричи не мог этого знать,он был далек от искусства – где человеческое лицо превращается в раскрытый в немом крике зев. Это был не рисунок, это был обнаженный нерв. — Билли, — Ричи внезапно замолчал. Его очередная сальность про «девчонок» застряла в горле. — Чувак... это что, кишки? Или это лицо? Почему оно... такое?!       В голосе Ричи прорезался настоящий испуг, который он тут же попытался прикрыть излишней жестикуляцией. Альбом захлопнулся с сухим хлопком. Билл медленно поднялся. Ржавый бак под ним скрипнул, как старая виселица.       Они всегда были втроем, неразлучное трио, если остальные, особенно Майк, больше из всех не принимающий инициативу в их приключениях, что и членом клуба его назвать нельзя, могли отлучиться и не прийти в назначенное время на место встречи за причиной домашних дел. Три нелепых фигуры на фоне закатного Дерри. Им было по шестнадцать, им было смертельно скучно в этом проклятом городе, но они всё еще держались вместе, потому что вне этой группы каждый из них становился мишенью. — Ты куда? — Ричи попытался схватить Билла за плечо, но рука зависла в воздухе — Эй, мы же договорились... сегодня просто сидим. Никаких сталкерских вылазок в эту помойку, Биг Билл. – Там что-то есть.       Тозиер почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод, словно кто-то приложил лед к шее, но он умело съехал на колкость в своей манере: – Конечно есть! Крысы и строительный мусор!

«В 1851 году бригада лесорубов нашла останки другой бригады, которая проводила зиму в лагере, разбитом в верховьях Кендускига, территории, оконечность которой дети продолжают называть Пустошью. Лесорубов было девять, и всех девятерых порубили в капусту. Тут и там валялись головы… руки… пара-тройка ступней… один пенис прибили к стене сруба.»

      Он продолжал что-то кричать, но Билл слышал его как сквозь толщу воды.       ...В шестнадцать лет ты уже знаешь, что чудес не бывает. Бывают только ловушки. Знаешь, что люди умирают, умирают так просто и легко: разные заболевания, рак, несчастные случаи, жертва маньяков или невменяемых. За день в средней статистики смертности США насчитывается восемь тысяч. Но Билл Денбро шел в эту ловушку с широко открытыми глазами.       Мрачный, двухэтажный особняк в викторианском стиле казался собранным из пепла и палок, не разваливающихся на божьем слове. Облупившаяся краска свисала со стен грязными лохмотьями, обнажая почерневшее дерево. Высокие, узкие окна были забиты досками крест-накрест, словно горожане пытались ослепить зверя, живущего внутри, или не дать ему увидеть их самих. С левой стороны к небу тянулось мертвое дерево, его ствол изгибался под неестественным углом, напоминая скрюченную, костлявую ладонь, пытающуюся схватить проплывающие облака.       Вокруг дома тянулась провисшая сетка-рабица, давно сдавшаяся под натиском сорняков и высокой, сухой травы, которая шуршала на ветру, как тысячи змей. Гребанный дом 29.       Какой парадокс, что они, Неудачники, выбрали пустошь своей тихой гаванью, прибежищем, но одновременно с этим скопище их кошмаров живёт и пульсирует подобно вековому бутону именно в этом старом особняке. Там живёт и прокаженный, и монстры с картин Стенли тоже здесь найдут жизнь, и где-то в подвале – он точно здесь есть, хранится саркофаг с той мумией-клоуном, что однажды Бен увидел на мосту. Здесь и только здесь на стенах повсюду будут висеть объявления о пропащих детях, которых уже полиция могла внести в бланк реестр закрытых дел, его переведут в категорию неактивных, папку с десятками бланков с надписью "статус: приостановлено" сдвинут в самый дальний угол архива. И среди них будет и портрет Ричи. Всего лишь строчка в отчете, штамп на папке, означающий, что город официально разрешил себе забыть о своем существовании. Если конечно не найдет твое тело, его останки, в канаве, и не добавит в твое дело "смерть в результате несчастного случая"       Под ногами шелестит старый разбитый гравий, Денбро наступает на одну ступень на терассе и плавно садится на корточки. На серой, изъеденной жучком доске порога лежал бумажный кораблик. Идеально ровно, вопреки всем законам физики и порывам ветра, который гулял по Нейболт-стрит. Ни одного следа от паводка, который полгода назад унес его бешеным течением в темноту коллекторов.       Билл смотрел на него какие-то секунды, и внутри что-то сдвинулось с противным, влажным звуком. Или сухим. Словно старая шестеренка в ржавом механизме наконец провернулась, сдирая зубья.       Он не решался протянуть руку. Он знал, что если коснется бумаги, она не будет ощущаться как обычная тетрадная страница. Она будет теплой. Она будет пахнуть дождем, подвальной сыростью и тем дешевым парафином, которым он сам, своими чертовыми пальцами, натирал дно, чтобы суденышко дольше держалось на воде. Плыви, Джорджи. Плыви, малявка. "Этого не может быть", — нашептывал голос рассудка, тот самый голос, который заставлял его в школе рисовать круги, загогулины и странные зигзаги. — "Бумага гниет. За два года дожди превратили бы её в кашу. Половодье унесло бы её в Пеннобскот, в Атлантику, к черту на рога. Это не он".       Но Билл видел надпись. Своим почерком. Наклоненная влево буква «G», которую он всегда писал криво.       Чуть позже, в этот же день, он будет размышлять о том, как и почему именно здесь. Почему кошмар не отступает. А он только начался.       А рядом с корабликом окурок продолжал пускать тонкую струю дыма. — Билли-бой… — донесся сзади испуганный шепот Ричи.       Парни замерли в десяти ярдах у перекошенного забора, не решаясь подойти. Билл медленно перевел взгляд на окурок. Здесь кто-то был. Был? Здесь?       В этот момент тишина Дерри стала абсолютной. Птицы замолкли. Билл лишь шумно вздохнул, ещё секунду назад он неосознанно хотел позвать брата. Да, на секунду его перенесло в тот дождливый, смрадный сопливый день. Сердце заколотилось в ребра, требуя позвать брата, если бы он сидел на кровати, как тогда, и знал, что видит этот выходящий из комнаты жёлтый дождевик в последний раз... Требуя выкрикнуть это имя в пустоту дома. "Джорджи не мог... Он здесь... " – Ребят, давайте пойдем отсюда. Может, соберёмся у тебя и сыграем в Монополию? – с надеждой посмотрел на Ричи Эддс. – Да, в этот раз я бы согласился даже на нее.       Наверху, за заколоченным окном второго этажа, что-то шевельнулось. Скрипнула половица, но за стенами дома этого не было слышно.