Опиум

3 ноября 1957

Если бы я лучше строил кораблики, он бы не побежал за ним. Я убил его. Я, а не канализация и то, что там обитает.

Это из-за меня. Не грёбаный ливень, не та случайность, что кораблик унесло течением именно туда.

Я должен был умереть. Должно было забрать меня. Оно. Родители бы тогда не стали мучаться и плакать, плакать постоянно. Они бы продолжали смотреть по вечерам фильмы и смеяться, мама бы не бросала игру на пианино, а отец бы оставался трезвым и... Готовила бы ланч в школу, даже если бы уже выпустился и уехал в кол-... Я бы погиб тогда, и все бы продолжалось, все были бы счастливы.

      Май пришел в Дерри как-то украдкой, без обещанной нежности. Солнце светило в окно спальни Билла, но лучи казались плоскими и искусственными, блеклыми, если бы проходили через очень грязное стекло....       Билл по обыкновению сидел за столом, раскрыв учебник по алгебре, но цифры плыли, превращаясь в совершенно незнакомые символы. Контрольные приближались, экзамены маячили где-то на горизонте, но он почти их не замечал. Точнее сказать, он помнил дату с тестом по каждому предмету, планировал подготовку, лелеял мысль о том, что обязан подготовиться, но за день до судного дня эта важность терялась. Также, как привлекательность ближайших каникул, припекающего солнца и прохлада речки, в которой раньше они с Клубом Неудачников часто проводили время.       Из окна его спальни была видна только Уитчем-стрит длинная обычная улица, уходящая куда-то вниз, к мосту и дальше, к реке. Билл смотрел на знакомые очертания домов напротив, на чахлые клёны. Остальной Дерри прятался за домами и кронами деревьев, но Билл знал его наизусть. Каждую трещину на асфальте, каждый ржавый знак, каждую улицу, куда она ведет. И в который раз думал: как можно здесь вырасти нормальным? Нельзя.

И никто не вырастет. Не вырастет из своих страхов, только заложит их камнями на своим дне морском. Все, кто решит остаться в Дерри – просто застрял, как муха в янтаре.

      Билл закрыл глаза и сразу услышал гудок товарного поезда, далёкий, эфемерный, который слышал часто, проезжая на Сильвере с Эдди или Ричи в районе Пустоши. — Хай-йо, Силва, ма-асса, это гонка! Вы за-а-гоните этот велосипед на-аверняка!       Билл почти улыбнулся от воспоминания.       Билл мчался вниз по боковым улицам, ускоряясь, Канзас-стрит оставался где-то позади. Да, одна прямая дорога, они мчались тогда по Уитчем-стрит, ветер свистел в ушах. Он не заикался, он отвечал Ричи и не заикался, с такой неимоверной свободой внутри ощущал себя самим собой, летя навстречу очередным приключениям.       Мысленно отрывает взгляд от мемориального парка, переводит его правее, туда, где улица уходит вниз, к реке, а потом ныряет под мост и выползает с другой стороны уже чужой, неузнаваемой. Дальше, за железнодорожным переездом, начиналась Нейболт-стрит...       Когда дома совсем кончились и дорога пошла мимо пустырей, сплошь не покошенной травы и сорняков, впереди маячило депо из красного кирпича, а справа выстроились куонсетские ангары-склады, похожие на горбатых зверей, присевших отдохнуть       Долгая дорога с кочками, рельсы, а там и поворот Нейболт стоит, утоптанная тропинка синий щит-указатель «ГРУЗОВОЙ ДВОР ДЕРРИ», въевшийся в сознание как мигающая вывеска магазина в обесточенном мертвом городе. И табличка с названием улицы, ржавая и куда более покареженная.       Отец как-то рассказывал, в далёком детстве, что до войны на Нейболт-стрит жили железнодорожники. Машинисты, кондукторы, стрелочники. Дома там были аккуратными, палисадники цветущими, как и у них.       Пастбищная дорога упиралась в большое поле, заросшее высокой, почти по пояс, травой. По краям там качались подсолнухи, гигантские, выше человеческого роста, как стражи, они стояли, повёрнутые к востоку. Они смотрели на Пустошь, ни на что иное, а за ней начинался Кендускиг. Вместе с остальными ребятами они исследовали это поле часами, стараясь не подходить слишком близко к провалу, огромной дыре в земле, которая осталась после Металлургического завода Китчнера. Тот взорвался в пасхальное воскресенье, когда Билла еще и в проекте не было, в 1906-м, и с тех пор земля там так и не зажила, только зияла, как старая рана, готовая в любой момент разойтись по швам, как в ужастике с элементами фантастики.       Поле хранило реликвии. Когда-то они с ребятами откапывали их с заинтересованностью археологов, обследующих египетские руины: кирпичи, спекшиеся в монолиты, черпаки, куски железа с ржавыми болтами, осколки стекла, бутылки, наполненные какой-то безымянной жижей.       Чуть дальше, за ним, начали кружить чайки. Они ныряли и взлетали, и их крики были похожи на предупреждение, там находилась свалк. Город сгружал туда всё, что не хотел помнить: старые шины, сломанные стиральные машины, бутылки, мебель с вырванными ножками. Запах такой въедливый, сладковато-тошнотворный, тянулся оттуда на мили, особенно в жаркие дни.       На другой же стороне Пустоши виднелись Дерри-Хайтс и низкие крыши Олд-Кейп. Справа от Олд-Кейп, нацелившись в небо белым широким пальцем, высилась Водонапорная башня Дерри. Билл смотрел на неё каждый раз, когда проезжал мимо, и каждый раз думал: кто-то же должен её обслуживать? Кто-то же туда забирается? Но никогда не видел ни одной лестницы.       «Я живу в городе, который умер, — думал Билл, глядя в окно. — И никто не заметил(что Дэрри мертв). Или заметили, но им плевать. Они тоже умирают, вместе с ним.».       Он упёрто отрезал мысль о дальнейшей дороге, где заброшенные дома уже редеют, дома, в которых и дух простыл, а кто-то даже хотел их когда-то продать - десятки лет назад, - эта мысль о месте, забытом богами удручала Денбро – где остаётся один единственный особняк, без части кровельных плит, забитый досками, возле которого росли те самые подсолнухи-мутанты.       В доме на Уитчэм-стрит тоже все было мертво...       По утрам Билл спускался на кухню, и его никогда не ждал завтрак. Когда-то это было традицией в семье Денбро. В семье не было финансовых трудносией, разве что немного в натяжку. Но теперь родители не тратились на детей, на Билла тоже, хотя, он не был призраком. Было что есть. Просто никто не думал о том, что он может быть голоден и что семейный завтрак это залог к счастью семьи. Билл сам насыпал себе хлопья, сам делал скудный бутерброд, заваривал чай, который остывал, пока он смотрел на пустое место в противоположной стороне стола, где раньше сидел Джорджи. Не по бокам от него, от пустых мест родителей сердце не щемило.       Отец часто задевал его плечом в узком коридоре, не специально, просто не замечал. Билл приноровился шустро отступать к стене, зачем только, если разницы никакой.                   Однажды Билл специально остался стоять и разницей тому разу стало лишь невнятное бормотание Зака, прежде чем он скрылся в гостиной, где телевизор, однако, также работал с утра до ночи, заливая комнату голубым, неестественным светом. Но теперь фильмы заменили телепередачи и футбол. Футбол, под который всегда должно было быть пиво. А футбол к пиву.       Пианино также стояло на своем месте, занимая обширное пространство, чтобы беспомощно пылится. Мать. Раньше, часто садилась за старенькое пианино в углу гостиной и играла "К Элизе". Пальцы у нее были короткими, но музыка звучала правильно, не виртуозно, но с какой-то домашней, уютной грустью. Джорджи всегда замирал, слушал, а потом просил сыграть еще. Билл делал вид, что не слушает, да, с одной стороны он не понимал музыку, она была нудной, но запоминал каждую ноту.       Теперь пианино молчало. Билл, когда волей не волей проходил мимо каждый вечер, напрягался, прислушивался в кромешную тишину. А вдруг? А вдруг она сядет, откроет крышку, и из-под ее пальцев польется? Это был бы знак. Это значило бы, что мир не сломался окончательно.       Но мир был сломан.       По швам трещал, медленно, он не слышал этого треская но это был он, он знал потому, когда слышал другую музыку. Протяжную, переливчатую: скрип половиц из комнаты Джорджи, который прекращался, стоило распахнуть дверь в пустую спальную, стук чьих-то шагов поздней ночью, обычно после полуночи, когда Билл не спал.       И запах дыма, это было уже галлюцинацией обоняния. Никто дома не курил.       С сумерками комната запиралась и становилась его маленькой обителью, скорлупой или панцирем улитки. На своем патефоне он ставил изредка "The Fleetwoods", а ещё реже, тогда, когда обычно не назревали на следующий день контрольные, что-то из репертуара Джея Хокинса, одну из немногих пластинок с ним он включал чаще всего. По правде говоря, выбор между "You made me love you" и 'Honk Kong" всегда падал был в мторон второй.

And late in a star's life

It begins to explode

And all the people in a dream

Wait for the machine

Pick the shit up leave it clean

      Его отношение к учебе было странным. Нет, он не забивал на нее, он помнил важные даты, но сил и смысла в дисциплине и усердных подготовках не видел. Он мог лечь на кровать и смотреть долгое время в одну точку на потолке, помогала структурировать мысли и отвлечься. Тогда музыка на фоне переставала помогать структурировать мысли в голове, становилась колыбелью. Но не надолго. В один период даже самое надёжное лекарство перестало приносить сон. Она будто бы наоборот стала подливать масла с огонь – бессонницу.       Размеренное тиканье будильника. Когда сон наваливался внезапно, без предупреждения, то утаскивал его в то же место. Снова в дэрри, и надо же, в тот же. Визуально тот же, но он был пустыней. Все с тем же мусором, который школьники не удосужились кинуть в ближайший бак, все с той же вонью из канализации... трупов, он уверен. Улицы, дороги, дома. Весь кошмар, который Билл столько раз видел своими глазами. И он плелся по знакомой главной улице за своим миражом.       Он водил его по улочкам, словно путеводитель немой, и Билл не задавал вопросов. Его все устраивало. Каким-то образом за эти ночи Денбро более или менее высыпался. Набирался сил.       Иногда парень смотрел на него. Конечно, он ведь за пару ночей запомнил цвет его глаз. Они манили к лицу куда сильнее, чем такие же выразительные пухлые губы.       Человек не слышал, что Билл заикается и смотрел на него просто как на Билла, Билли Денбро, брошенного родителями подростка, что ещё не вступил во взрослую жизнь, но не на заику Билла.       Родители смотрели сквозь него, как сквозь оконное стекло, учителя почти также, они даже не сразу называли его по его имени, одноклассники и шайка Генри – с насмешками и презрением. Неудачник? Он был обычным, высоким, худощавым, с не широкой грудной клеткой, вытянутый, как струна. Такого увидишь, но... Не воспримешь.       А этот человек, из сна, видел. Оценивал. И, кажется, находил что-то достойное внимания.       Парень, чье имя он не знает. Которого не знает. Он кажется чужим. Всегда бродит по дорогам, просто блуждая. Дороги во снах всегда пустые и округа словно заброшенная.       Парень, что видит и его, Билла. Глаза его очень голубые, иногда пронзительные, иногда, холодные, как лёд. Если бы скальпель хуманизировали, наделили человеческим взглядом – это был бы его взгляд. И эти точечные скулы и мощная челюсть...       Билл почему-то был уверен, что человек из сна знает этот город, уверен в том, куда бредет, ведь где-то там, в может тут, везде его дом. Дом. Дерри может быть домом?

Was beautiful but nothing really was there

      Сны учащались, питались разнообразием., хоть зоны и повторялись, Билли всматривался в округу с жадностью, словно не видел город несколько лет. Ему было мало. Он хотел больше: больше улиц, больше молчаливых прогулок, больше взгляда.       И однажды… во сне пошёл дождь. Билла ничуть не смутило, что он быстро промок и вода стекала по рукам и ногам, покрывая неприятной холодной коркой. Он продолжал идти , в этот раз это был Уитчем-стрит вниз по склону, они шли в направлении потока. Как прошлой осенью, но вода ещё не дошла до того уровня.       Хлюп-хлюп, хлюп, хлюп – лощеные красные консверсы чавкали по мокрому асфальту. Денбро смотрел как обычно объемный помпадур, или стрижка на подобии того, осела под тяжестью от влаги и гостя стало непривычно видеть.       Он остановился у канализационного стока, где в барюдре зияла черная дыра. Чёрная пасть, из которой даже днём тянуло сыростью и чем-то сладковатым, не гнилью, нет, чем-то другим, чем пахнет только мясо, когда его оставляют на жаре.       Все внутри оборвалось. Билл не хотел думать, не хотел видеть, ещё раз не хотел думать тем более о том, что его сон... Может стать на одного человека больше. Сердце в груди пропустило удар. Потом другой. Потом забилось так часто, что Билл услышал пульс в ушах. "Не надо", – хотел сказать он, но в горле пересохло похуже, чем в пустыне, как обычно бывает во снах, когда хочешь кричать, бежать - в не можешь... – "Не смотри туда. Пойдём дальше. Куда угодно, только не смотри...!"       Но парень смотрел.       Он подошёл к самому краю стока, наклонился, всматриваясь в черноту. Его мокрые волосы упали на лоб, и в этом жесте было что-то пугающе человеческое, как будто он забыл, что за ним наблюдают. Ей богу, что ты такого увидел там, в этом греьанном стоке? Он стоял, очень долго.       Билл хотел знать что будет потом. Он бы хотел проснуться, если бы понимал, что спит, а не взаправду где-то в другом мире, другой реальности, ее изнанке. Что угодно, лишь бы парень прошел дальше, а не стоял и из-за плеча косился в эту черную дыру – во сне она действительно казалась куда более ужасающей – словно запретил там какую-то крысу.       А потом он медленно, почти нехотя, поднял правую руку и указал вниз.Туда, где текла вода. Туда, где Джорджи бежал за корабликом. Именно туда. Место смерти, откуда мальчик вылез с оторванной рукой, крича – Билл знал, что он кричал, хотя не слышал никогда. Туда, где его разрывали зубы, которых не могло быть у животного.       И человек улыбнулся. Одними уголками губ, в этом месте не было радости или задора, так улыбались люди, которые смотрят на старую фотографию и вспоминают, как это было красиво.       Билл резко проснулся, если бы его вытащили из-под толщи воды, и сидел на кровати, прижимая ладони к ушам, будто это бы помогло не слышать, как сердце пародирует бит в тяжелых метал-треках. Свинцовая тяжесть давила на грудь, внизу живота пекло от странного, лихорадочного напряжения. Горечь. Ему нужно было вытолкнуть это из себя, прямо сейчас, пока разум не взорвался, а сам Билл не разлетелся в щепки. Ощущение было такое.       Билл бросился к альбому в ящике в комоде и ухватил первый попавшийся там карандаш. То, что он остервенело нарисовал за считанные секунды, было похоже на пародию в стиле Фрэнсиса Бэкона, того самого, чьи репродукции он однажды увидел в старой книге в библиотеке. Одна из книг, которые он взял наугад.       То, что он рисовал, не думая совершенно, лишь видя перед глазами и стараясь перевести это на бумагу, дабы стало легче. Дабы упал свинец с плеч. Это немного помогло, если не считать ярость, пришедшую на смену горю, за весомое. Она поднялась откуда-то из живота, горячая, как расплавленный металл, и пошла вверх, перекрывая горло, выжигая лёгкие. Денбро даже останавливался, чтобы шумно втянуть носом воздух и перевести дыхание. А затем продолжал вновь, и тогда линии выходили более толстые и жирные. "Где они были? — мысль не могла отнести ясность. Так обычно у парня бывало на уроках литературы или каком-то другом, устном, когда от него требовали развернутого ответа – тогда начинался его персональный ад. Перед всеми, на посмешище, как зверёк в цирке, со своим заиканием, от страха он начинал запинаться ещё больше, и от страха забывал сам свою мысль. Как тогда, только сейчас страх отсутствовал. — Где были вы?"       Плоть, потерявшая форму. Челюсти, вывернутые в немом крике. Лица, размазанные по холсту, как сырое мясо на разделочной доске. Вот, что он видел. И это вообще не водилось с тем, что ему снилось. Что он помнил, по крайней мере...       Он вспомнил лица: соседей, которые не вышли из домов, полицейские машины, приехавшие минимум чем через час, в какую-то погоду, удивительно, что они приехали, родителей, которые молчали за ужином в тот день. Город, который продолжал жить, как будто ничего не случилось. Как будто маленький мальчик не кричал, пока его пожирали заживо.       Дерри, который продолжал жить своей липкой, сонной жизнью, пока маленький мальчик захлёбывался в потоке адской боли и проливного дождя.       В такие начала дня, он ощущал себя обоженным комком нервов, тогда особенно все шло не так весь день. А иногда... Был второй вариант, и он немного помогал. Альбом становился панацеей и справлял одну его надобность – Билл рисовал одно не изуродованное лицо, не остервенело свинскую морду, чьи глаза подозрительно похожи на те, что принадлежат Заку Денбро, не карикатура мистера Кина, в последние годы Билл старался обходить аптеку стороной и лишний раз перетерпеть головную боль.       В другом, этом случае Билл водил карандашом нежно, чуть волнительно и дрожаще, почти с любовью. Карандаш скользил по бумаге легко, почти лаская, выводил каждую чёрточку. Билл ловил себя на том, что даже мурчит, бубнит что-то под нос. Постоянно смы́каясь на кровати, не зная как мягче улечься, не находя нужного ракурса для идеального портрета, на котором всегда получалось передать лучше всего только скулы. Нос, длинный и курносый часто выходил либо слишком коротким, либо длинным, и слишком большое межгубное пространство придавало рисунку какую-то комичную карикатурность. А что-то среди этих глаз, холодных, ледяных, без капли жалости, и улыбки с чуть изогнутыми вверх уголками губ – было ещё       И Билл вдруг понимал, что хочет, чтобы этот взгляд скользил по нему самому. Живот сжимался от стыда и от чего-то другого, чему он боялся дать имя.       Это было похоже на лихорадку, только горячее. На молитву, только без привычного им Иисуса. Билл рисовал этого незнакомца снова и снова, потому что в эти минуты он чувствовал себя не сломанным, а сотворённым заново. Как будто чужие руки, а не его собственные, водили карандашом по бумаге. Как будто он становился частью чего-то большего, чем его изломанная и никчемная жизнь здесь.       Этот процесс становился панацеей, когда в конце концов, наступала томительная волна. Билл замирал, прерывисто вздыхал, давая пальцам передохнуть, и снова впивался взглядом в лист, оценивал эскиз. Это было чистым безумием, одержимостью творца, граничащей с физическим изнеможением.       Он очтанавливался, замедлялся, чтобы отдышаться. Побелевшие костяшки пальцев сжимали край альбома, тыльная сторона другой руки прикрывала лицо, как бы прикрываясь от света, что падал с окна, и Билл изгибался струной, сгибаясь в пояснице.             Мысли. Тогда мысли, не поддававшиеся его контролю, тоже вели свою игру. Мысли и образы. Билл был уверен, что они мучают лишь великих людей и художников, истинных творцов, одержимых своим созданием. Но он не мог вносить себя в эти рамки, как бы не старался оправдать себя.       Проще было во второй раз списать на больную фантазию и переутомление, с которым бороться... Его психика никак не могла.       Да, и никак иначе.       Дышать становилось легче. Не намного, но легче. Как будто какая-то засоренная труба внутри него прочищалась, и хотя вода всё ещё была мутной, она хотя бы текла.       Незнакомец смотрел на него с бумаги. Чужой, немного отстранённый. Но присутствующий. Да, прямо здесь, фантазия могла разыграться так, что Билл мог хотел представить его в своей комнате. Как наблюдателя, не "даже", а наблюдателя по своему обыкновению. — Черт возьми, — выдохнул он в пустоту комнаты. — Я просто сошел с ума. Но внутри, под мелкой крошкой страха, невыплаканных слез, жило другое чувство. Стыдливое. Острое. Ему нравилось это делать. Ему нравилось, что этот человек смотрит на него с бумаги. А он смотрит, Билл не долго спорил с теорией, что человек из сна не плод его фантазии.       Ему нравилось, что в городе мертвых и в доме молчащих есть хотя бы один свидетель, хоть и очень скрытный. И в этом скрывался пугающий, непреодолимый шарм. Билл боялся узнать имя этого чувства, но желал этого сильнее всего на свете.

***

      Пока Билл тонул в своих снах, Бен Хэнском искал спасения в библиотеке. Она стояла на углу Канзас-стрит и Костелло-авеню, и Бен знал каждый её угол. Бен любил это место. Здесь, среди стеллажей, он чувствовал себя не толстым, не застенчивым, не тем мальчиком, которого Бауэрс поджидал за школьным двором. Здесь он был просто читателем. А читатели не бывают одинокими.       По пути в библиотеку Бен смотрел на Дерри другими глазами, чем Билл. Он не вырос здесь — он переехал, и город так и не стал ему родным. Бен замечал то, на что местные давно перестали смотреть: трещины на тротуарах, похожие на карты неизвестных рек; покосившиеся заборы, за которыми никто не жил; таблички «Продается» на домах, которые не продавались уже десять лет. Дерри был не просто старым. Он был больным. Как человек, у которого температура давно перевалила за критическую отметку, но он продолжает ходить на работу, потому что некому его заменить.       Бен думал об этом, когда поднимался по каменным ступеням библиотеки. Дерри не менялся. Не потому, что не мог, а потому что не хотел. Город застыл в каком-то своём, понятном только ему времени, как муха в янтаре. И люди здесь были такими же. Они не жили — они существовали, перебирая дни, как чётки, в надежде, что ничего не случится. Ничего страшного. Ничего, что нарушило бы сонную, липкую тишину.       Справа от него вилась винтовая железная лестница, уходящая на второй этаж, а слева, за подковообразным столом библиотекаря, тикали напольные часы. В этом зале Бен чувствовал себя защищённым – стеллажи были выше человеческого роста, и между ними можно было затеряться. Его внимание привлекла статья о нераскрытом убийстве тридцатых годов. Фотография в газете была зернистой: мужчина в старой кепке, клетчатой фермерской рубашке, с овальной формой лица. «Маньяк из Дерри», – гласил заголовок.       Бен перечитал каждую статью дважды. Убийства происходили в течение пяти лет. Тела находили в Пустоши, у Кендускига, в канавах вдоль железной дороги. Никто не был пойман. Дело закрыли за отсутствием улик, и город, как это часто бывало, просто… забыл. Бен подумал: как можно забыть такое? Как можно жить дальше, зная, что кто-то выходит по ночам и режет людей, как мясо? Ответ пришёл сам собой – никак.       Бен услышал какое-то шорханье, оно длилось долго и не прекращалось, шло откуда-то из стеллажей в секции B4, сборку от него, и он заинтересован поднял голову. К нему направлялся неспешной походкой мужчина в клетчатой рубашке с подтяжками. Тот самый мужчина из газеты. Его кожа была серой, иссеченной мелкими морщинами, а в руках он держал длинный, тускло поблескивающий охотничий нож.       В то мгновение Хэнском подумал: это шутка. Кто-то из ребят, из школы, нарядился, чтобы напугать его. Но холод, который побежал по позвоночнику, был слишком настоящим. Парень оглядывался, чтобы увидеть спасительную реакцию людей на человека с ножом, но все будто читали самую увлекательную книжку на земле. Сердце учащало пульс с каждым приближающимся шагом этого маньяка. А потом Бен понял, что не слышит ни одного звука: тиканье часов прекратились, хотя секундная стрелка, ему показалось, шла, шелест страниц – стих. — Ты слишком много читаешь, Бенни, — прохрипел мужчина. — Пора сократить текст. Бен хотел закричать, но горло перехватило.       Убийца уже подошел вплотную, и от его дыхания понесло формалином и сырой землей. Он прижал лезвие к предплечью замершего Бена и легко порвал ткань футболки, чтобы сделать делать медленный, аккуратный надрез. Капля крови потекла вниз к сгибу локтя.       И в этот момент Бен понял главное. Маньяк не был призраком. Кем-то, кто показывал Бену, как легко рвётся кожа, как быстро красное становится бордовым, как просто превратить живого человека в факт из газетной вырезки. И если это могло случиться здесь, в библиотеке, при свете дня, где, чёрт возьми, можно было чувствовать себя в безопасности? Ответ был прост — нигде. Нигде в Дерри.       Фрэнк Стоун. Легенда, о которой ему рассказывала ещё мать. То, чем пугают детей, чтобы они не ходили в Пустошь после заката, да и просто не сувались. И вот теперь эта легенда стояла перед Беном, сжимая в руке нож, и улыбалась беззубым ртом. "Господи, этого не может быть! Я перегрелся на солнце, когда дел? Нет, нет! И я чувствую боль" .       Он чувствовал её. Острую, живую, пульсирующую в такт сердцу. Боль была невыносимо реальной, она жгла, резала, заставляла глаза слезиться.       Но он не мог пошевелиться. Тело отказало. Ноги приросли к полу, руки к подлокотникам. Он был как зритель в кинотеатре, который смотрит фильм ужасов и знает, что сейчас произойдёт, но не может крикнуть герою: "Не ходи туда!". Только здесь не было киноэкрана. Здесь была его жизнь. И сценарий писал не он.       Бен в ужасе – это ещё мягко сказано, в полном шоке – вновь оглянулся на читальный зал. Там, всего в нескольких метрах, сидели люди. Библиотекарь расставляла книги. Никто не шел на помощь.       И тут Бен увидел одну фигуру. Между рядами стеллажей, прислонившись к полке с поэзией, стоял парень старше его на где-то десяток, в бордовом пиджаке. Он держал в руках раскрытую книгу, кажется, это был Блейк, которого Бен сдал пару недель назад, и вяло читал, скучающе. До этих пор, его холодный взгляд моментально устремился на Бена, как почуяв. Он затянулся сигаретой (откуда здесь дым? в библиотеке нельзя курить!), и тонкая струйка серого пепла упала на пол.       Бен не мог объяснить, как он понял. Это было не знание — это было чувство, которое поднялось из живота, холодное и липкое, как ртуть. Он смотрел на этого парня и вдруг осознал: Стоун – всего лишь инструмент. Кисть в чьих-то руках. А этот, в бордовом тот, кто... ещё страшнее, тот, кто просто наслаждается мазками, не вмешиваясь, не помогая, не мешая.       Бен узнал его. Точнее, его осенило. Осенило осознание сразу же, одновременно с тем, как зашипел он от загоревшейся болью раны. Маньяк закончил порез, зигзаг – фирменный, и хрипло усмехнулся. Как он понял? Может быть, по тому, как парень стоял – слишком расслабленно для человека, который видит чужую кровь. Может быть, по тому, как смотрел – не на нож, не на маньяка, а прямо в глаза Бену, оценивая, измеряя, запоминая. Может быть, потому, что Бен читал Блейка. "Тигр, тигр, жгучий страх..." И в этом парне было что-то тигриное — хищное, терпеливое, опасное.       Парень перевернул страницу книги, небрежно стряхнул несуществующую пыль и едва заметно кивнул, не Бену, нет, самой его боли, акту терпения или другим своим мыслям: спектакль удался, зритель доволен, можно расходиться. А затем ретировался в секцию поглубже. Маньяк исчез так же внезапно, как и появился, Бен даже не заметил. Библиотекарша прошла мимо чтобы подняться по лестнице, и Хэнском всей душой хотел понадеятся, что сейчас она уронит книжки, охнет, заметив боковым зрением его кровоточащий надрез, но этого не случилось.       Бен сидел, сжигая взглядом газетные листы на столе.

THE DERRY NEWS

Четверг, 17 августа 1934 года

НОВАЯ ЖЕРТВА МАНЬЯКА ИЗ ДЕРРИ: СЛЕДУЮЩИЙ?

Полиция в растерянности, город в страхе

Вчера на рассвете у свалки за Пустошью обнаружено тело 20-ти летнего Томаса Холлиса, рабочего лесопилки, пропавшего три дня назад. На предплечьях жертвы — характерные зигзагообразные раны, ставшие визитной карточкой Фрэнка Стоуна.

Как и в предыдущих случаях, тело было найдено не спрятанным, скорее, выставленным напоказ, словно убийца хотел, чтобы его нашли. Руки жертвы сложены на груди, глаза открыты. На предплечье Трескота – глубокая рана в форме зигзага, ставшая «фирменным знаком» неизвестного преступника.

– Это не просто убийство, – комментирует шеф полиции Дерри Бёрджес. – Кто-то посылает сообщение.

Но кому – полиция не уточняет.

Корреспондент «Дерри Ньюс» связался с криминалистом из Бангора, доктором Гарольдом Фейном, который изучил фотографии ран. Его версия шокирует:

– Зигзаг нанесён не в спешке. Это не хаотичный удар. Убийца рисует. Возможно, одержим идеей, символом или ритуалом. Такие раны требуют времени и хладнокровия. Жертвы были ещё живы, когда их наносили.

Полиция Дерри отказалась подтвердить или опровергнуть эту информацию.

Это седьмое нападение за два года. Из семи жертв четверо — молодые люди в возрасте от 16 до 22 лет. Одна жертва, Мэрилин Бейтс (17 лет), до сих пор числится пропавшей без вести. Её тело не найдено, но полиция предполагает худшее.

Статью подготовил Ричард Купер. Фото: архив «Дерри Ньюс».

      Он не сможет ведь рассказать об этом никому. Кому, что? Что на него напал призрак маньяка из газеты двадцатилетней давности? Что какой-то мужчина с сигаретой, на минуточку, смотрел на это, как на спектакль? Бен зажал рану носовым платком и вышел из библиотеки.