Как Глеба вчетвером ебали...

Глеб не способен осознать где он и что он, окружённый таким количеством, кхм… Партнёров. Он конечно ожидал чего-то подобного, когда осознанно ехал сюда. Мгновение, моргнуть не успеешь, а тебя уже в восемь рук ебут. Прикиньте. Сначало трясёт от количества ощущений, которым не успевает поддаваться, потому что сзади Серафим прижимается, оглаживая талию, щекочет рёбрышки и целует в затылок, впереди — Андрей, краснея, целует в губы, нос, блуждая руками по оголенным бёдрам, ещё и Саша с Юрой по бокам расселись, чтоб окончательно потерять любое самообладание. Перфилов нависает сверху, уже в порыве страсти, начинает мастурбировать, Ясюкевич особо действий ещё не предпринимает, только смеётся над тем, как извращённо вся эта компания издевается над Глебом. — Блять, не торопитесь! — Викторов тянется ко всем одновременно, то поворачивается, то наоборот, не находя себе места. — Тише, тише, не бушуй, — лепечет Андрей, поворачивая его вертящуюся голову на себя, пока Юра пригвоздился сзади, рядом с Серафимом. Все на своих привычных ролях. Саша всегда предпочитает роль наблюдателя, Андрей — направляющего-успокоительного, а Серафиму с Юрой только повод дай: набросятся как ебаные кролики, ещё и будут драться за доминирование. Глеб всегда задавался вопросом, а если их наедине оставить, кто кого нагнёт? Впрочем вопрос теряется, когда Перфилов бесстыдно шлёпает по заднице Глеба, тот мычит, находя успокоение в поглаживающих подбородок ладонях Федоровича. Как же это заводит. Им с Сидориным хватает секунд пять, чтоб окончательно раздеть Викторова в четыре руки. Ясюкевич с закоулка карманов, находит ребятам смазку, те без лишних слов растирают её по телам. Всё в кашу, Глебины дрожащие от предвкушения бёдра, Серафимин хуй, общее дыхание. Пальцы Сидорина Глебику с заботой гладят мышцы, массируют талию, расслабляя, Юрец не отставая, наклоняется, целует в ямку меж лопаток, щекоча языком, Саша резко вздыхает, прибивается сбоку выцеловывая мочку его уха, Викторов начинает паниковать от количества ощущения, спокойно помогает Андрей, привычно гладит кудрявую голову. Его тактильно-успокаивающие ласки для Глеба возбуждают куда сильнее любых интимных прикосновений. Перфилов ставит его тельце на колени, Серафим широко раздвигает его ноги на постели. Они повсюду, сзади, сбоку, спереди, Глеб теряется, готовый вот-вот открыто взвыть от буквального удушья ласками. Он мечется, дрожит, елозит, оборачиваясь, а звуки ммм… Хлюпанье поцелуев смешивается с бесконечными постанываниями, вздохами всех пятерых. Викторов покрасневший от кончиков ушей до мизинцев на стопах, громче всех скулит, жалостливо жмётся к Федоровичу, привык, он — защита, его поцелуи, нежный-нежный взгляд и перебегающие руки — завсегдатое утешение. — Так давно не могли собраться, блять, как же я скучал по этому! — признается Саша в ожидании любимого шоу, в кипише успевший залезть за бутылкой коньяка в близстоящий мини-бар, вообще спиртное в планы не входило, но раз волей случая вовремя оказалось в доме Юры — грех не воспользоваться. — Помоги лучше, а не куколдничай. — язвит Сидорин, но быстро переключается на Глеба, ладонью заставляя прогнуться в спине и выпячить зад. — Не уезжай больше в такие долгие туры. Мы так долго воздерживаться не можем. Викторов уже мысленно успевает похоронить свою дырку, за три месяца тура без него они явно удовлетворялись друг другом, и между собой всеми возможными комбинациями, может даже Андрея на троих делили… Но самой любимой позицией по сей день оставалась эта. И не перетраханным ему отсюда теперь не выбраться. — Совсем запугали пацана! — осуждающе смеётся Юра, замечая как характерно тревожно мычит на его прикосновения Глеб. Ясюкевич, догнавшийся алкоголем уже смазанно жмётся в шею Викторова, внимая каждому скулежу, каждому одеколону парней, тянется к собственной ширинке. Юра трепетно вводит первые пару пальцев, Глеб по-девичьи пищит, и с шипением подскакивает с локтей, до болезненных следов вжимая пальцы в спину Андрея пред ним. — Всё, всё, Глеб, потерпи. Сложно после перерыва, да? — бархатно приобнимает Федорович в ответ, чмокнув в щеку. — Да, блять, да… — сквозь помыкивания отвечает Викторов, пальцы на спине Андрея сильнее дрожат, впиваясь, когда Юра ускоряется в формате ножниц. — У-у-узкий — Серафим бессовестно тянет, сильнее раздвигая его булки. — Юр, позволь. Он отодвигает партнёра, пальцы с хлюпаньем выходят из задницы. Сидорин наклоняется, ложится на постель меж раздвинутыми ногами. — Расслабься, ну, — Серафим с ухмылкой высовывает язык, начиная лизать. Тот с характерным шуршанием проникает внутрь, расслабляя стенки. Глеб от такого мгновенно совестно краснеет, пытаясь спрятать измученный взгляд от Андрея, протяжно в открытую скулит, дрожит, сжимая кудрявую голову меж ног, хочет отвернуться, посмотреть на эту извращённую картину, но Федорович не даёт обернуться, насилуя его губы своими. — Серафим, не надо, сук… Серафим! — меж навязчивыми поцелуями вскрикивает Глеб. Андрей грубоватым движением рта продолжает его отвлекать. — Не смотри, не смотри, Глеб, не бойся. — в перерыве тараторит блондин, кусаче вцепляясь губами. Знают все, отвык от извращений. Языки проникают глубоко сразу с двух сторон, Викторов только может беспомощно замереть, трясясь, сжимать чужие плечи до побеления пальцев. Сидорин не тормозит, даже не делает короткие остановки, чтоб взять воздуха побольше, ему будто в кайф задыхаться в собственной слюне и ляжках Глеба. У Юры окончательно внизу крепчает от вздохов задыхающего меж бёдрами Симы, он несдержанно лыбится на то, с каким униженным удовольствием тот вылизывает их общего мальчишку. Перфилов аж уважительно хлопает ему, когда он заканчивает дело, на секунду отвлекается от их главной игрушки, вытирает запястьем рот Серафима, и взъерошивает вьющиеся волосы. — Да ты посмотри на этого бесстыдника! — комментирует со стороны Саша, заглатывая очередной глоток коньяка прям с горла, указывает пальцем на Глеба. А кудрявый хнычет в ключицу Андрея что-то про «стыдно, грязно, Серафим прям языком…», прижимается так, что Федорович едва способен удержаться на месте. — Напугали, блять! — шикает блондин на остальных, аккуратно обнимая дрожащего Глеба. — Ну, ну, Глебик, давай, не стыдись, моя вина. — бережно шепчет на ушко подошедший Сидорин и ласково проводит ладонью по спине. — Ложись, раздвигай ножки, давай. Викторов слушается, его снова тянут во все стороны, расцеловывая, только голову теперь не поднимает, уткнувшись прямиком в неприличное место сидящего Андрея. Но это лучше, чем посмотреть на него. С Глеба течёт слюна вперемешку с сладко-вишневым лубрикантом, как с недотраханной течной суки, и это смущает ещё больше, когда Перфилов на пару с Сидориным вставляют внутрь сразу по два пальца каждый. Четыре. Викторов с криком комкает простыни под собой. Саша обожает не только смотреть, но и говорить пошлые фразочки, которые другие сказать не в состоянии, ибо заняты делом. Он наклоняется к уху Глеба, с пьяным смешком мурчит короткое: — Возмущался больше всех, а течёшь, как телка. — Ясюкевич пьяно целует, его рука в сперме мгновенно, когда видит, как возмущённо Глеб дрожит от его слов. Вкус коньяка остаётся на губах, Серафим переходит в наступление, раздвигая стенки в ширь неадекватных размеров, как в порно. Викторов кричит от немого возмущения, а Юра только входит членом в ответ. — Ох бедный, бедный мальчик, такой тугой, неужели не расстягивал себя без нас? — хрипит Перфилов. Саша смеётся, параллельно лаская его чувствительные соски. — Куда ему, Глебик без нас не справится. Натянутый на член Юры медленными толчками, Глеб впивается в постель, в бёдра Андрея, куда угодно, куда получиться, закатывает глаза, почти киношно стонет, выгибаясь. — Вот так, умничка. — Сидорин ласкает член Викторова медленными движениями, пока Юра слегка прижимает его к кровати за шею, трахая, придушивает. — не сдерживайся, — Федорович нежно гладит кудрявую голову, спинку, себя трогает тоже. Глеб — в слезы, пропускает их комментарии насквозь, потому что удержаться в ощущениях итак сложно, не то что что-то понимать. — Не… Не так быстро… — стыдливо просит он. Что-то не так, они хоть и нападали вместе, всегда спокойно ждали, сейчас же Серафим почему-то тычется мокрой головкой около входа. Юра тормозит. Только не… — Я не справлюсь…! В меня не войдёт два, Серафим, Юра! — Глеб барахтается, мотая головой, в попытке вразумить в этой комнате хоть кого-то, вертится по всей кровати, будто это поможет ему соскочить. Подключается Андрей, бархатно оглаживая стиснутые лопатки. — Тише, Глеб, не вертись и всё будет хорошо. — Они меня порвут, Андрей, пожалуйста! — Викторов тревожно сглатывает, живот крутит от перевозбуждения и страха одновременно. — Не трусь, смотри на меня. Только на меня, Глеб! Вот так. — Федорович профессионально отвлекает красную мордашку на свои пальцы на его подбородке. Слезливый взгляд карих глаз пытается посмотреть назад, но его голову держат крепко. Серафим самым аккуратным движением добавляется к Юре, двигаться не спешит. — Умница, я уже внутри, видишь, не страшно. Глеба мурашит, внутри сразу двое, твою мать… Перфилов улыбчиво сжимает его волосы, заставляя задрать голову и посмотреть на себя. — Считай наши толчки, боль притупится. — объясняет. И они совершают первый толчок. Серафим от удовольствия глаза закатывает аж. — Один. — лаконично хрипят хором. — Од…один! — извращенно стонет Викторов за ними, а затем в глазах темнеет. Живот скручивает невыносимо. Больновато. Слезы оргазма позорно выкатываются наружу и он кончает. Два — Глеб умоляюще смотрит на Андрея, шипя, три — уже сам просит быстрее, четыре — плачет от лёгкой боли, на пять теряет счёт. Саша, выпивший треть бутылки, уже заметно быстро пьянеет, а значит лезет целоваться, лежит сбоку, смеясь, играет с сосками Викторова. Юра с почти звериным рыком вжимает в кровать, у Серафима темп слабже, зато член шире. Андрей тоже, наконец-таки просит внимания. — Поработай ручками, Глебушка. — самолично берёт дрожащие руки Викторова и обхватывает ими свой орган. Глеб полностью перестаёт что-то понимать, плавясь от наслаждения. Стонет чересчур откровенно, скулит, сжимая мокрые глаза, сжимается и сам, туда-сюда ласкает стонущего Андрея, который изливается в его руку с тихой полосой вздохов. — Я больше не могу… Я… Их… Мне больно! Андрей, останови их, я не справлюсь… Я чувствую, как меня рвёт! Пожалуйста…! — умоляет кудрявый, прижимаясь к Федоровичу в поисках утешения. Сначала тот конечно наслаждается его замученно-просящим лицом, но в итоге сахарно целует в висок, смахивая слёзки. — Пацаны, стоп! Юра останавливается, рукой тормозит и Серафима. Кончил только последний, и то на копчик. Вопросов дохуя, в первую очередь, а схуяли стоп? — Сильно больно? Глеб кивает, словно щенок лежит моськой в ладошках блондина, жалостливо прося защиты. — Всё норм? — первым осознаёт Сидорин. — Что случилось? — Перестарались, вы, вот чего, блять! — кричит внезапно Саша, успокаивающе гладит Викторова по попе. Из него будто душу вытрахали, Глеб уже ни на что не реагирует, пеленой пред глазами напуганно ищет добрый взгляд Андрея, пока Юра и Серафим признают ошибку и извиняются, трахая его более осторожно или по отдельности дальше. Он кончает второй раз. — Уверен, это поможет. — Ясюкевич делает весомый глоток алкоголя и, пододвигая тушу Федоровича, лезет целоваться к Глебу. Впиваясь в обсохшие губы, своими, горькими, он вгрызается внутрь, переливая весь коньяк в чужой рот, Викторов с трудом находит силы сглотнуть тяжёлую горькую жидкость и не подавиться. — Хочешь ещё? На кивок, Саша повторяет действие. Глебу передышка на распитие, пускай и столь странным образом — через чужой рот, и вправду помогает. Он хоть выдохнуть может. Ясюкевич вновь отходит, подпуская Андрея, тот бесцеремонно трогает горячущий член распалённого Глеба, паралельно смотря в глаза мучающегося. — Глебу нравится, как его берут в восемь рук, да? — заигрывает блондин, смеясь, второй ладонью выкручивает ему соски. — Так измучался кончать, бедный мальчик. Викторов позорно поддаётся грязным словам, двигаясь в такт руке, стонет совершенно в промах, пока Юра и Серафим трахают вдвоём, пока Андрей дразнится спереди. Капли пота стекают по лопаткам и взмокшей голове, Перфилов в конце концов срывается на бешенный темп, зарываясь в волосы оттягивает их, заставляя Глеба смотреть. — Перевернись, Глеб. — Серафим его хватает, в секунду переворачивает и тот впервые оказывается на уже затекшей спине. Теперь ему открывается вид, на всю грязь, которую те творят. Федорович быстро принимает чужие правила игры, и переплетает руки с руками Глеба, тот сжимает их нереально, треплется по постели. Лица меняются перед глазами, вроде Серафим, а вроде уже и Саша, а вроде и Андрей, или Юра… Пока он не закрывает их в конце концов. — Такой красивый, что я кончил дважды. — шепчет Сидорин, рассматривая лицо истраханного Глеба, спустив на его бедро. Перфилов пристраивается в последний раз, исцеловывает его шею, грудь, грубо вбиваясь внутрь. Глеб почти надрывно кричит, опускает руки Андрея и с бешеной скоростью бегает своими по белым простыням, он скулит, пытаясь спрыгнуть с члена Юры, но в итоге только вгоняет глубже, кончая в третий раз. Юра удовлетворённо смеётся и выходит. Замученный до смерти Викторов скатывается на кровать, не способный банально сдвинуться с места. Он много раз хлопает глазами, пытаясь настроить чёткость картинки перед собой, но выходит плохо, так что открыть глаза больше не пытается. — Сань, принеси воды, а. — командует Андрей, как единственному менее уставшему человеку. Серафим хлопает Глеба по щекам. — Воин, ты как? — Я больше никогда… Никогда не поеду в тур. — только отвечает кудрявый, широко раскинув руки и ноги по кровати. Парни ржут, Юра аж на пол скатывается со смеху. Затрахали бедного.