жди меня дома

Глеб ждёт Серафима с работы, накручивая сотую ходку вокруг двора. Он уже протоптал себе дорожку в сугробах, чтобы было удобнее ходить, выкурил три сигареты и поздоровался со всеми местными псами, что приветливо виляли хвостами и подставляли мордочки под его замёрзшие, но все ещё ласковые руки. Он дождался включения уличных ламп, озаривших темный двор круглыми вкраплениями света около дорожки и вокруг детской площадки. В снежной тишине смотрел на хлопья снега, что блестели под лучами стареньких теплых ламп. Посчитал количество окон в пятиэтажке напротив их с Серафимом дома. Он ждёт, потому что дома делать нечего, а когда там нет Серафима — теряется сам смысл слова «дом». У Глеба никогда не было места, которое можно было назвать так. Родительский дом… не то. Да и сейчас ему там нет места. Ему кажется, что никогда не было, но только с признания своей ориентации это раскрылось со всей силой. Дом для Глеба не там, где он родился и вырос. И не общага, в которой жил, пока учился. И не дом его друга, где обитал в поисках работы и своей квартиры. Съемной, и вовсе не «дома». И ни одна из съёмных квартир так и не смогла стать домом. А Серафим смог. Большой, теплый, в прокуренных вещах, пьющий пиво вместо воды, спящий, как барсук, по десять часов в сутки, принимающий душ так, будто куда-то опаздывает. Весь такой простой и… — Ты меня ждёшь? — раздается голос позади, и Глеб резко поворачивается, встречая с серыми, уставшими глазами. — Тебя, Сим, — улыбается уголками губ и кладет руки на плечи, тут же оказываясь прижатым в объятия. — Я скучал. — Я тоже, — целует украдкой в висок, крепче обнимая. — Домой пойдем? — Пойдем, — кивает Глеб, поджигая очередную сигарету. — Будешь?

***

Глеб попинывает мусорное ведро, периферийным зрением отслеживая подъезжающие маршрутки. В одной из них приедет Серафим, которого он ждёт. Асфальт под ногами мокрый после майских дождей, пузырится лужами цвета бензиновой радуги и всем хламом, что вылез наружу, стоило снегу везде растаять. Мусора много, и он разнообразный: и фантики, и окурки, и пакеты, и жестяные банки. Люди никогда не отличались чистоплотностью и добротой, скорее наоборот: лупили лежачих, топтали упавших, плевали в колодец, из которого пьют. Луна осторожно выглядывает из-за тонких облаков, но смотрит высокомерно и холодно — иначе и не может. Она одинока в холодном вакууме космоса, и слишком высока, чтобы кто-то на земле мог ее понять. Вот и Глеб просто смотрит. Любуется, но не пытается понять, каково ей там, среди тьмы, звёзд и планет? Сигарета обжигает пальцы, и Глеб тихо шипит, выкидывая окурок в несчастное ведро перед собой. Облизывает палец, не особо надеясь, что это поможет, и бросает взгляд на дорогу. Пусто. Машин не особо, пусть время и не слишком позднее. Редкие, замызганные лужами они проезжают мимо, не обращая никакого внимания на луну. А она ведь красивая. Изящная и светлая. Домой не хочется. Там пусто, да и лампочка лопнула — нужно сменить и убрать осколки с пола, но Глеб уже успел порезаться и не решился браться за уборку вновь. Лучше попинать воображаемые хуи и вполне себе реалистичное мусорное ведро в ожидании Серафима. Тонкий лонг пропускает ветер и холодит кожу, и Глеб ежится, шагая туда-сюда вокруг остановки. Она старая, с облупленной тут и там краской; разрисована граффити и украшена поцарапанной неизвестно чем лаконичной фразой «хуй» на всю стенку. — Сим! — чуть хрипло зовёт Глеб, увидев спрыгнувшего с маршрутки парня. — Привет, родной, — машет ему рукой Серафим, подходя ближе. Выглядит уставшим, но улыбается нежно и тянет в объятия. — Как ты? — Замерз слегка, — признается Глеб, а затем целует в челюсть и кивает вверх. — Луна красивая, да? — Аж сдохнуть хочется, — морщится еле заметно Серафим, но смотрит на месяц долгие десять секунд. А потом перевод взгляд на Глеба. — Устал я что-то… домой пойдем? — Пойдем, — соглашается тот, — давай пакет понесу.

***

Кончик сигареты тлеет неспешно, маленькой алой точкой разгораясь около лица. И теряется в облаке дыма, чтобы вновь вынырнуть, приветливо мигая. День клонится к вечеру, пусть летом этого и незаметно. Солнце не видно из-за многоэтажек вокруг, но оно ещё греет и светит. А Глеб прячется от его лучей, прижимаясь спиной к шершавой стене. Она приятно холодит горячее тело и подпирает, не давая упасть. Глеб не любит жару, но сильнее не любит холод, потому не жалуется. Только избегает солнца и пьет ледяное пиво. Серафим обещал привезти пару бутылок, потому что дома алкоголь закончился, а в ближайшем магазинчике любимого пива тоже не осталось. Главное, что он обещал приехать пораньше. Глеб медленно докуривает сигарету, смотря себе под ноги. Побитый асфальт подмигивает трещинами и выросшей в одной из них ромашкой. Лепестки нежные, маленькие, да и солнце сюда, наверное, никогда не попадает. Арка между домами не позволит. Он аккуратно гладит белый цветок, хрупко подрастающий из-под толщи земли и асфальта. Наверное, его совсем скоро затопчут. Глеб поджимает губы и встаёт с корточек, выбрасывая окурок в переполненное ведро. Из него выглядывает пустая пачка — сигарет и чипсов и банка энергетика. Глеб пинает перед собой камешек, направляясь из двора. Слышно шум машин, крики подростков из соседнего двора, ворчащих о жизни бабушек из дома напротив, хохот пьяных мужиков и музыку из колонок. Мимо пробегают собачки, которых подкармливают всем двором: и дети, и бабки. Хоть не прогоняют. Глебу нравятся псы. Хотя коты тоже хорошие. Он кормит одного, без кончика хвоста и одного уха, с которым познакомился также, как всегда — ожидая Серафима с работы. Трехцветный кот, оказавшийся кошкой, сидел на травке у остановки, где крутил круги Глеб, и никуда не уходил. Так и ждали они вместе: кошка смотрела прищуренными глазками на мельтешащего Глеба, а тот поглядывал на нее, не решаясь подойти и погладить. Так и дождались Серафима вместе. И парни ушли, оставляя кошку одну. А на следующий день Глеб принес ей кусок колбасы. Точнее отдал половинку с бутерброда, который жевал по пути. И кошка уселась на его колени, позволяя чухать себя за ушком. Глеб поднимает глаза на лаконичное «хуй» на стенке остановки и вздыхает, присаживаясь на полусгнившую деревяшку, выполняющую роль скамейки. Темнеет медленно, а комары буянят уже во всю, мерзко пища под ухом. Глеб закутывается в лонг сильнее, пряча ладони в рукава, и морщит недовольно нос. Насекомые мерзкие. — Чего лицо скукурузил? — слышится усмешка сбоку, и Глеб встречается взглядом с кроссами Серафима. — Комары достали, — бурчит он, уже обнимая Серафима за шею. — Ты чего, пешком? — Маршрутка сломалась остановку назад, — поясняет Серафим, приобнимая Глеба. — А комары реально гандоны. — Пойдем поскорее, — торопит Глеб, невзначай проводя пальцами по руке парня. — Жарко ещё. — Пиво нас спасет, — улыбается Серафим, воруя короткий поцелуй.

***

Листья сухо шуршат под ногами, разлетаются в стороны и падают с деревьев, кружась в танце. Брейкданс какой-то, думает Глеб, обходя кучу листьев, собранную дворником. И обходит лужи, которые и тут, и там, блестят отражением, купают в себе листочки и всякий мусор, а ещё хлюпают, если в них встать. Мокрые такие. Глеб любил прыгать по ним в детстве. И получать по шапке за мокрую обувь и одежду — тоже. Не любил, но без этого никуда. Родителей любил. Любил, когда дом ещё казался настоящим домом. А сейчас? Он не знает. Глеб толкает носком листочек, похожий на кораблик, и топает дальше, пряча ладони в карманах. Ветер холодный. А осень красивая. Художница, уронившая краски на мир вокруг. Талантливая, иначе так красиво бы не получилось — все жёлтое, рыжее, красное, коричневое. А ещё тыквенное, кофейное, грибное, и мокрое — как дожди и лужи. Одинокое — тоже, но у Глеба есть Серафим. И его серые глаза, в которых, оказывается, всегда прятался его дом. Осень одинокая, изящная и многими ненавидимая. А Глеб помятый жизнью, с промокшими носками и зацелованными губами. У Глеба есть дом. И он зовет в свой дом осень, чтобы ей не было так одиноко. Зовёт к себе луну, звёзды, бензиновые лужи, дельфинов и кита — который поет на неслышимой сородичам частоте. Он проводит пальцами по царапинам на остановке, где кто-то оставил кривоватое сердечко недалеко от «хуя». Внутри какие-то буквы, но различить трудновато. Рядом висят объявления о поиске чего-то и предложения жилья, микрозайма и работы. И вывеска о потерянном коте. Рыжий, с крапинками на морде и спине. Вообще-то фотография чёрно-белая, но Глебу думается, что такая самодовольная морда, как на распечатке, может быть только у рыжего кота. А про крапинки узнал из надписи. Вознаграждение обещали и номер оставили. Глеб немного грустит. Ему хочется, чтобы в холодную осень только находили и ничего не теряли. Находили друг друга, друзей, любовь, семью. Кота или собачку. Себя. Свое место. Своего человека. Свой дом. Подъезжает маршрутка, и Глеб встречает у самой двери Серафима, чтобы тут же перехватить его сумку и отбежать в сторону — не хочется попасть под тучу брызг из-под колес. — Чуть не обрызгал, — морщится недовольно Серафим, а затем охает, пошатнувшись. Глеб виснет на его шее, прижимаясь щекой к щеке, и замирает. Серафим теплый, пропахший сигаретами, усталостью и совсем немножко — любовью. От него пахнет кофе, маршруткой, мальборо и осенью. Пахнет Глебом. Пахнет домом. — Давно ждёшь? — с усталой нежностью спрашивает он, прижимая к себе Глеба. — Не помню уже, — улыбается Глеб, открывая глаза. — Осенью любовался. — Любишь? — спрашивает, очевидно, о времени года, но Глеб трётся носом о челюсть и прячет улыбку. — Люблю, — кивает мелко, — но что — угадывай сам. — Или кого, — подыгрывает тот, беря Глеба за руку и ведя к дому. — Или кого, — поддакивает Глеб. — Сим. — М? — Сима. Сим, стой, — дёргает за руку Глеб. Серафим оборачивается, остановившись, и смотрит своими серыми глазами так внимательно и тепло, что сердце екает и начинает биться быстрее. Греет, обволакивает, а Глеб тонет. — Сим, давай кота возьмём? — тычет пальцем на расщелину в дереве, где сидит трехцветный, как осень, кот. — Этого? — Да, — кивает Глеб, — только это кошка. — Тогда тем более берём, — смеются серые глаза Серафима, — разбавит мужскую компанию. Глеб с сияющей улыбкой тянет руки к дереву, чтобы осторожно снять с него кошку и прижать к своей груди. Та начинает мурлыкать и тереться макушкой об его подбородок. — Домой пойдем, кошка? — спрашивает у нового питомца, а затем тянет свободную руку Серафиму. — Конечно, пойдем, — отвечает тот. — Мой дом уже тут, — тихо говорит Глеб, глядя на Серафима. Тот прижимает его к дереву, прикрывая спиной от всего мира, и целует. Долго-долго, тягуче. Так, что кошка наверняка начинает чувствовать, как быстро бьётся его сердце. А куцый рыжий листочек падает с ветки на голову Серафима. Совсем как на крышу дома, где всегда скапливается куча листьев, если рядом много деревьев.