Трёхлистный клевер

– Тройки обычно олицетворяют собой безмятежность и беззаботность, весёлое общение под ясным небом. Однако берегись, путник, ибо в тройке иногда... случается третий лишний.

– заметки на полях записной книги старой гадалки.

Слабый первый снег, обречённый превратится в мокрую кашицу, равнодушно падал на асфальт около дома. Мигающий свет единственного на весь двор фонаря только противно бил в глаза, а не помогал ориентироваться. Налетел порыв позднего осеннего ветра, заставив Куромаку плотнее укутаться в свой импровизированный плащ из забытого на балконе пледа. Рука, на которую Куро так удачно приземлился, ожидаемо ныла даже от малейшего напряжения. Казалось, весь мир против него сейчас ополчился и раздражал нарочно. Данте с Зонтиком шли чуть впереди него, пока Куромаку буравил спину Третьего тяжёлым взглядом. – Ну же, пользуйся свободой декабря, – многозначительно, как и всегда, протянул Данте, ловя на ладошку одну из фигурных снежинок. Было видно, что он повернулся ближе к Зонтику, демонстрируя находку ему. Куро нахмурился и сжал губы до тонкой линии. Данте всегда был таким.. демонстративно-умным, или сегодня особый случай? И обязательно ему Шестого за локоть придерживать, проходя особо скользкий участок дороги? Куромаку считал себя много кем, но точно не дураком. И природу своих чувств прекрасно понимал, хотя от этого менее бессмысленными и иррациональными они не становились. Ты ведь всегда мыслил себя независимым одиночкой - на что тебе всё внимание и время другого? Ничего нового ведь не происходило. Второму периодически приходилось снимать Габриэля с люстры и ещё с бесчисленного количества мест, и с такой же регулярностью беззлобно отчитывать за очередную выходку Вару. Зонтик частенько проводил время с червовыми, находя в себе какие-то неясные сверхсилы слушать их вечное, чересчур веселое щебетание. Того же Пика оба находили вполне себе сносным, и даже приятным временами. Отчего же так противно жгло в груди именно сейчас? В этот момент Зонтик рассказывал что-то про особую технику рисования снега масляными красками - Данте, подхватив тему, сразу же припомнил несколько имён художников, на этом специализирующихся. Справедливости ради, новоиспеченная пара искусствоведов Второго пару раз попытались к беседе приобщить - а толку-то, если он половину слов и терминов слышал впервые? Они кивали и поддакивали друг-другу, и диалог их лился легко-легко. Будто настроены были на одинаковую радиоволну. Будто по-настоящему, без лишних усилий, столкновений разных характеров и притирок, между ними царила гармония. Как назло сразу вспомнились все эпизоды их, трефовых, глупейших стычек. Все разы, когда необдуманно резкими словами Куромаку Зонтика обижал. Когда Второй не понимал искренне, что “да нет, всё хорошо” Шестым сказанное – ложь во благо, и раздражался от его чрезмерных эмоций. Когда расходились по разным углам, устраивая молчанку на какое-то время по самой нелепой причине, и эхом проносилась мысль, что слишком уж они разные. Слишком сильно, чтобы быть ближе, чем вынужденные вездесущие соседи, обреченные быть связанными по чистому совпадению. Получай свой ответ, Куромаку. Ещё вопросы имеются? Настроение его вмиг сделалось темнее всех ночных ненастных туч на небе. Все логические доводы в секунду разбивались о слепое, скребущее чувство внутри. Сказать по правде, он ведь не на Данте злился – тот ничего не сделал кроме того, о чем должен был догадаться сам Куромаку. Увести чувствительного к крикам и шуму Шестого подальше, и ретироваться самому. Второй привык анализировать всех и вся как элементы теоремы математической: переменные, экстремумы, компоненты… И результат такого разложения на множители ему не понравился. Он – жутко контролирующий, тревожный, иногда обдающий окружающих ненужным высокомерием и холодом; Данте же, Ромео, Феликс, да кто угодно – куда более эмпатичные, мягкие и.. подходящие. Подходящие Зонтику как друзья, как компаньоны с соратниками. Решения задачи нет, условие некорректно. Вычёркивайте его имя из уравнения. И сделать бы хоть…что-то. Насколько Куромаку ненавидел неопределённость в любой ее форме и проявлении, настолько же назвать другим словом свой порыв попросту не мог. Что-то. Большее, чем неловкая попытка всё-таки вклиниться в разговор, уведя его в нейтральную сторону. Большее, чем, поравнявшись с ними, нечаянно отодвинуть Данте подальше и столкнуться взглядами (нет, ты что, Зонтик, я совсем не пялюсь на тебя неотрывно уже минут пять), дежурно улыбнуться и попытаться скрыть не вовремя накатившее волнение за уверенной походкой. Хотелось выразить импульс, охвативший обычно спокойный разум. Показать Шестому, что он для него на самом деле значит, несмотря ни на какие минусы и изъяны их отношений. Выразить всю симпатию и тоску, пусть и вполовину не так хорошо, как остальные. Через слова? Но они неловко застревали в горле, запутываясь в тугие узлы. Через красивые пафосные жесты, наподобие тех, которыми так любит бросаться Ромео? Но Куромаку не поэт и не артист, да и понятия не имеет, каким образом правильно вручать подарки или цветы. Куро долгое время был убеждён, что ему всегда будет этого хватать. Просто быть рядом. И чтобы Зонтик просто…был. В безопасности, спокойный, счастливый. Одним своим присутствием приносящий в душу Второго и трепет, и радость с покоем. А в секунду одну, вот прямо сейчас, стало так ничтожно мало. Признавать, что на подобные размышления его натолкнула спонтанная совместная прогулка с Данте, было даже комично. Наконец, они остановились у подъезда на другом конце дома. Зонтик завороженно смотрел на покрытые свежим инеем ветви маленького деревца, что росло на клумбе справа от крыльца. Данте же ловко и тихо оказался за спиной Куро, что всё это время продолжал держаться чуть поодаль: – Amor tussisque non celantur, - многозначительно протянул Третий, глянув на трефового с хитрющей раздражающей ухмылкой. – Я так понимаю, лимит на разговоры без цитат на мертвых языках на сегодня, всё же, окончен? – Просто не смог удержаться, глядя на твое растерянное, тоскующее по нему лицо. Куромаку вспыхнул и поторопился оправдаться: – Я не..! – Нет кожи нежнее, чем на ладонях художника. И нет ночей холоднее, чем ранней, одинокой зимой. Второй привычно только глаза закатил да перевёл взгляд обратно на объект своего “тоскования”. Прищурился на миг - запотевшие от перепада температур очки в полностью чистое состояние сами собой возвращались редко. И заметил, что пальцы Зонтика и правда покраснели от мороза. Ну, конечно, он как обычно не побеспокоился о перчатках или любых других средствах комфорта, прежде чем выходить на улицу. Меховые наушники - и те отдал Куромаку. – Я, пожалуй, схожу за второй шаурмой, – бросил напоследок уже удаляющийся Данте. Куромаку подошёл ближе раньше, чем начал сомневаться или взвешивать все “за”. Следовал за естественной, единственно верной мыслью. – Зонтик, твои руки… – А? - непонимающе повернулся к нему Валет, отвлекаясь от своего занятия. – Что с ними? – Холодно на улице. Будут все в трещинах и царапинах. – О, так ты про это.. не переживай. У меня они всегда так, даже при малейшем воздействии, - Шестой, кажется, только сейчас обратил на это внимание, и машинально начал растирать окоченевшие ладони. – Потрёшь уже потресканные - будет хуже. Дай мне. – Но у тебя самого ведь.. Однако договорить ему не дали. Куромаку перехватил его пальцы – и наклонился к ним. Зонтик вздрогнул от неожиданности, но протестовать не стал. Куро вдохнул, набрал побольше воздуха в лёгкие, и начал медленно, тепло выдыхать, крепко удерживая руки Шестого в своих, в попытке согреть. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Магические метки под их запястьями начали синхронно пульсировать, посылая дополнительную волну тепла по телу. После нескольких повторений он притянул Зонтика ближе - и укутал озябшие ладони в тёплую мягкую ткань, чуть приспустив её со своих плеч. Постарался встать ещё ближе, чтобы согреть его по-максимуму. Куромаку показалось, или щеки Шестого ещё больше порозовели из-за мороза? – Так лучше, – подытожил Куро, – когда вернёмся - потребую у Ромео крем. И нужно будет достать варежки из шкафа. – Как скажешь, – мягко ответил Зонтик, всё поглядывая вниз, на сложившийся клубок из их сплетённых рук и накинутого сверху пледа. Так и стояли какое-то время. Словно две древние, запечатленные в чувстве вечного единства статуи. “Язык любви”. Какой же оксюморон. В духе беллетристики, которую обычно в огромных количествах поглощает Седьмой (и почему только самый любвеобильный из них сегодня так часто приходит на ум? Вот вспомнится ещё один раз, и тот точно свалится на них с небес). Язык - нечто крайне конкретное, вершина логики и структуры. Русский - глубокий и могучий, английский - строгий и понятный, японский - странно знакомый, будто когда-то звучавший в его жизни особенно часто. Вот те языки, что Куромаку мог понять. А любовь.. разве может быть у неё язык? У этого сложного, сбивающего с ног явления? Абсолютно объяснимой биохимической реакции мозга? Но забота и время вместе проведённое.. почему-то, именно этим Куромаку хотел и мог демонстрировать свою к Зонтику привязанность и симпатию. – Хороший вечер сегодня, да? И луна со звёздами красивые, – решился, наконец, прервать тишину Валет. Второй задумался на пару мгновений – и правда, обстановка вокруг больше не казалась сущим кошмаром, всё внутреннее напряжение с раздраем тоже ушли, стоило только взять Зонтика за руку. Не так уж пагубно повлияло присутствие Данте сегодня. Стоило потом поблагодарить философа да извиниться за недружелюбие. – Это верно. Красивые. – А ещё они, оказывается, очень быстро исполняют желания, – хихикнул сам себе Шестой, больше никак и ничего не поясняя, - пойдём домой? Не то совсем замерзнем. Куро кивнул: – Пойдём. Данте должен был управиться со своим вторым ужином. – И, Куромаку.. – Да? – Нам нужны будут две пары варежек. Данте же тем временем, незаметно выглянув из угла дома, ухмыльнулся еще раз, довольный собой. Надо бы найти Габриэля потом - его присутствие всегда радовало Третьего не меньше.