Тулу фхтагн

      — Если бы ты с самого начала знала, что судьба неизменна… ты бы продолжила бороться?       Корабль качается на волнах, убаюкивал Леонору, словно Селеста всё ещё где-то поблизости и старается её утешить; она реагирует заторможенно. Раны затянулись, но она, лентяйка и бездельница, потратила свой годовой запас сил. Леонора нехотя отлепляет щёку от фальшборта и смотрит на Тулу.       — Что?       — Можешь не отвечать сразу. Я заинтересован в твоём ответе, потому согласен подождать его, пока отдыхаю.       — Мне бы кто дал отдохнуть, — Леонора плаксиво выдыхает, опуская лоб обратно на фальшборт, — как думаешь, спасение мира это достаточный повод освободить меня от экзамена?       — Этот вопрос вне моей компетенции. Но сомневаюсь, что подобные вещи в целом стоит сравнивать.       — Я даже завидую, что в твоё время не было университета.       Тулу хмыкает:       — В моё время тебя вполне могли бы заставить сто раз переписывать законы Лемурии. От руки. Полагаю, подобное тебя тоже не устроило бы.       Леонора расхныкалась пуще прежнего, явно разочаровавшись в самом мироздании и осознав, что ни в одном из веков ей не было бы покоя; Тулу ничего не говорит, отчасти понимая желание Леоноры отвлечься от произошедшего на нечто приземлённое, обыденное. Забыть о бездыханном теле Мёрфи на своих руках, забыть о чернеющем солнце, что отмеряло их последние минуты, забыть о новорожденном боге, едва не приговорившем их к смерти.       Тулу был бы рад и сам отвлечься, забыться. Поддаться обычным, земным радостям, что отныне — все принадлежат ему; он распрощался с Лемурией, в последний раз использовав свою власть, и распрощался со своим долгом, раскрыв Мириам всю правду своего последнего пророчества.       Его право — зажить спокойной, обычной жизнью, наполненной житейскими, людскими пустяками и сущей ерундой.       Тулу отводит взгляд от Леоноры. Море шепчет ему на языке древнем, как сам мир: ты ничего не исправишь.       Может, и смог бы.       Если бы не боялся вновь ошибиться.       Мириам ни разу на него не посмотрела.       Мёрфи смотрела на него так, словно он самолично уничтожил всю её жизнь.       Обе его рано или поздно простят; Мириам — рано, Мёрфи — поздно. Сам себя — вряд ли в этой вселенной.       Он расслабляет щупальца и становится ногами на палубу, надеясь впервые за долгое время заземлиться, и всматривается в водную гладь, а вместо неё — чёрная бездна.       и правда такова: Леонора неизменно гибнет в каждой из размерностей, а ты, так и оставшись лишь бессильным мальчишкой       ничего       ничего       ничего       не можешь сделать.

*

      — Тулу-у?       Сначала — подтягивает к себе щупальце, которое Леонора бессовестно дёрнула, и только после — приоткрывает один глаз. Дрёма не отпускает его, но дежурное раздражение пересиливает сонливость.       Кажется, они о чём-то говорили, пока Тулу не задремал — с Ленорой, впрочем, только о сплошных глупостях и выходит болтать, ничего удивительного, что он утомился. Но с места не двигается — так и остаётся, упираясь локтём в изножье кровати и подперев голову. Щупальца без тщательного контроля расползлись, кажется, по всей комнате — он давно не чувствовал себя так расслабленно.       Леоноре об этом знать необязательно. Вместо всех слов мира — и её, и его, — он лишь молча смотрит в её сторону, давая понять, что слушает.       — Ты же предлагал мне спросить тебя о чём-то, да? А что если я тебя очень-очень вежливо попрошу помочь мне с математикой…       — Мне не знакомы современные вычислительные системы. Можешь не пытаться.       — А разве ты не можешь просто подсмотреть ответы экзамена и…       Леонора ловит его красноречивый взгляд и решает не продолжать свою мысль, пряча своё лицо — без малейшего намёка на стыд — за тетрадью.       Между ними одна смерть, разрушенная цивилизация и несколько сотен квинтиллионов галлонов воды, что тысячелетиями укрывали останки Тулу. То, что они, вопреки этому, смогли встретиться — не меньше, чем чудо; Тулу чудом уже не удивить, когда он годами исполнял роль его воплощения, а Леонора о таких пустяках в принципе не думает.       Возможно, именно поэтому Леонора так легкомысленно спрашивает у него ответы на экзамен по математике, а не выведывает тайны затонувших сокровищ Лемурии — или своё будущее.       Тулу привык быть в первую очередь полезным; Леонора в первую очередь хочет с ним обычного общения. С ней можно обменяться глупыми, бессодержательными сообщениями или беззаботно, буднично пошутить на темы, из-за которых священники Лемурии пали бы ниц, вымаливая прощение за то, что просто допустили мысль, словно достойны говорить с ним о подобном. Проявляя уважения к подобной возможности, Тулу старается проявить инициативу:       — Не уверен, как люди мотивируют себя на подобные дела. Как насчёт самой придумать воодушевляющую речь про светлое будущее, что ждёт тебя в случае выполнения всех задач?       У Леоноры загораются глаза:       — Моя мечта… дожить до ста лет, прослыть неисправимой бездельницей и больше никогда не сдавать экзамены! Вот выпущусь из университета, вот заживу!..       Тулу отводит взгляд.       На секунду чудится, что собственная сила предаёт его, смыкаясь удушливым захватом на шее.       Тулу знает, каково это — обманывать целую нацию; его секрет утонул вместе с Лемурией, лишь Мириам свидетельница его лжи. Тулу знает, каково это — обманывать самого близкого человека; Мириам, годами сопровождавшая его во снах, и по сей день преданно смотрит на него, улыбается ему, верит каждому слову, однажды упокоившаяся с чистой душой, чтобы после — стать неупокоенным злом.       Соткал для каждого удобную, утешительную ложь, надеясь укрыть ею всех страждущих, искренне уверенный в том, что поступает по совести, чтобы после — столкнуться с жестокой правдой.       Он ничего и никого не сможет спасти, даже когда пытается. Тулу коронован в крови, почитался через кровавые ритуалы и был записан в истории последним царём кровью лемурийцев; спасение и утешение противоречит всей его сути, но лишь по той причине, что он из раза в раз бессильно наблюдал за очередной трагедией, позволяя ей случиться.       Будь то тысячи голосов, зовущих его великим царём Лемурии, или будь то тысячи историков, пишущих ему хвалебные оды в учебниках, ничто не изменит простого факта: он всегда был слабым и немощным царем, что, словно в насмешку, даже после смерти оказался заперт в молодом и юном теле.       Тулу, точно он снова действительно всего лишь несмышлённый ребёнок, способный лишь издалека безучастно наблюдать за беспокойным приливом, больше не находит слов, слишком устав от ответственности. А Леонора даже так остаётся рядом — наяву и во снах, какими бы не были сновидения, будь то последний день Лемурии или повторение Римской трагедии.       Истинная трагедия в том, что Леонора не доживёт до ста.       Даже до двадцати одного.

*

      Тулу смотрит в бездну.       Чернеющую в растворении бездну, разинувшую свою пасть, как незаживающая чумная язва на теле мира.       Леоноры уже нет.