"Тайные хроники кота мистера Джоэла"

За вершинами ветхих, давным-давно построенных домиков для придирчивых к мелочам, — однако обладающих оригинальным взглядом касательно строительства, — элегантных и нежных англичан, обустраивающим свои тесные, казалось, – вытесняющие друг друга имения как анчоусы в жестяной банке перед сытным ланчем в уютных закромах, одинаковых, но в то же время настолько разных от остальных жилищ по всей Европе, что диву даёшься, как в Англии умеют грамотно и вместительно подойти к вопросу личного места жительства, при том погрязнув бросающимися во внимание мухоморами в зелёных краях, словно на необитаемом и отдалённом от времени и самобытности пространстве, покоряющемся лишь фантазии людей, их приспособленности али врождённому таланту выбирать изыски окружающего из ничего, распределяя частичку этого самого края в издавна отстроенном, асфальтированном, цивилизованном городе: закатными цветами в горшочках ручной работы из глины, добытой недалеко от ближайшего водоёма с иловым дном, волнистыми гроздьями слегка припечённой на жарком солнце лозой, украшенной всем, чем позволял объём воображения отдельных поселенцев, обладающих данным декором от природы, а также прочими цветениями наподобие мха в сырых переулках, выполняющих одну единственную цель – вести на север всех тех перепивших и заблудившихся в каменных тоннелях, кто живёт в той стороне. И ведь действительно многие находили выход и дорогу домой. Остальную площадь занимала высокая, почти непроглядная толпа, состоящая из ненадёжных на вид зданий, косых, редких, упёртых об деревянные балки и скреплённые булыжниками арки, под коими, собственно, расхаживали всяческие общественные слои, занимавшие должности от мала до велика, разных на лицо, род деятельности и обязанности, постоянно рыщущих вчерашний день и, быть может, кому-то это удавалось, так как ребяческая страсть постигнуть неизведанное присуще этим малым, — по сравнению с крышами и великими по соотношению важности в мире, — людям, не обращающим свою концентрацию в загоревшееся вечернее небо, каждый раз изумляющее красотой и готовящее неизвестно какие последствия после своего причудливо-угрожающего затухания. Среди подобных персон оказался спешащий мужчина, бережно и с опаской охранявший какой-то прямоугольный тонкий груз, мельком выпирающий из кончика свёртка. На удивлённые и осуждающие, насмешливые взгляды вслед, он нёс прямоугольник чрез скопления скучных, однотипных жителей, подобных ему, и только изредка навстречу шли группы из нескольких человек, иногда поющих, весёлых, а иногда вовлечённых в процесс интересного общения настолько, что сам спешащий невольно становился тем самым прохожим с осуждающим взглядом, местами крадущимся, оглядывающимся, утопшим и закрывшимся в собственных мыслях, сбивающих с толку. Но не они смели рушить собранность задуманного – влажные, глянцевые после дождя камни на тротуаре смели помешать планам физически, протянув ногу мужчины до блестящей стены, любезно поддержавшей припавшего к ней. – Чтоб тебя!.. — поскользнувшись, выругался мужчина, осмотрев груз, — главное не повредить её… Высчитав приблизительное расстояние до пункта назначения, он заглядывает в окно, расположенное сбоку, чтобы осмотреть наличие пятен и поправить длинную причёску крупных, кудрявых и смешанных в кучу волос, не собранных даже обыкновенной заколкой. Пройдя от силы половину оживлённой дороги, не менее оживлённый помчался мимо не хуже запряжённых в карету коней, чуть не задавивших бегуна на полном ходу подгонявших хозяев. К величайшему удивлению прохожих и грубым выражениям кучеров, тому удалось добраться до крематория¹, сбив обувью по дороге заблудившегося кота. Переходя улицу, он поднял глаза и увидел прошедшего мимо неизвестного художника, бедного молодого человека – Джейкоба Картера, имевшего такое количество друзей, которых можно спокойно посчитать по пальцам, причём на одной руке… Покачав русой, волнистой, бог знает когда в последний раз мытой головой, повстречавшийся радостно приподнял светлые брови: – Белор, ты чаю крепкого перепил, что ли? Иль чего весомее принял? Куда спешишь? Вновь оглянувшись, переполошенный скосил безумные глаза на собеседника: – Ты ни рюмки, ни кружки ко рту более не поднесёшь, когда услышишь историю того, что я несу… – Сюда? — с ухмылкой указал большим пальцем высокий человек на здание позади, — ничего не попутал? – Уймись, право слова! Я за все годы своей работы не сталкивался с таким… – Каким? Ты обыкновенный маклер², торгующий всякой мелочью. Значит пьёшь много дешёвого пойла, а от него у тебя здоровье пошатнулось, отчего воображение разыгралось, – вот и вся история, — скептически рассмеялся мужчина. – Знаешь что… — обидчиво скорчился уходящий. Его резкий шаг прервала тонкая рука в синем лапсердаке³, подвинувшая покидающего разговор назад. – Ладно, прости за насмешки. Ты же знаешь – мне лучше жизни лишиться, чем друзей обидеть. Пошли ко мне в мастерскую? — фамильярно подмигнул улыбнувшийся, щупая во внутреннем кармане наличие ключей от упомянутой комнатки. – Не могу! Не могу! Мне нужно сжечь это! — торопливо вторил дёргавший таинственную вещь под пазухой. – А что ты собрался сжечь? – Явно не человека! — отпёрся недовольный, покидая место встречи. Его резко хватает за локоть подошедший блондин. – Люди бывают разные. Вдруг ты несёшь квадратное тело убитого тобой должника, — вновь рассмеялся Картер, но на сей раз потише, чтоб не обидеть товарища. – Да ну тебя! — второй раз отпёрся возмущающийся. – Ну постой! Белор! Если эта безделушка тебе не нужна, давай я куплю её у тебя! — уговорчивым и просящим тоном выкрикнул приятель, — за себестоимость и выше! Торопящийся серьёзно задумался. «Сжечь, конечно, здравая идея, но избавится, продав…» — крутилось в его голове. Не затягивая больше времени, он возвращается, показательно ударив своей рукой об руку друга, кивнув пышными кудрями. – В мастерскую? — с небывалым счастьем и решимостью спросил раскачивающийся на своих ботинках. Долго ли, коротко ли, добрались они до района, признаться, весьма неблагополучного и скудного – одних пропойцев и бабников, лишившихся популяции из-за жажды некоторых в потребности к новым приключениям. Согнувшись, созыватель наклоняется, чтобы отпереть дверь в малом и довольно неудобном проходе, ведущем прямо по обрезанному коридору в теснящее помещение, нагнетающее собственной объёмностью со спичечный коробок, обилием мусора, (свёртки бумаг, стопки припыленных книг по изобразительному искусству, некоторых газет с напечатанной историей жизни и процветания отдельных выдающихся художников) не делавшем чести крохотной загрязнённой комнатушке за центром города, пусть и невеликого. Дополнительную площадь занимала мебель: старые, поцарапанные, потрескавшиеся столы, стулья из одной древесины, но разных размеров, специально обделённых определёнными весовыми категориями, начиная с кисточек и кувшинчиков, в которых они стояли, заканчивая всё теми же стопками ненужных бумаг и бесконечным рядом кружек, наполненных по-разному недопитым кофе на дне. Вокруг стояла кромешная тьма, и того света, излучаемого таким же крохотным окошком, как сама комната, не хватало, по той причине хозяин зажигал бесчисленные канделябры свечей, особенно в ночное время, ведь в последний час никакие толковые помыслы не навещали его красочное воображение. Из-за неохотного стремления познакомиться с новыми товарищами и подругами, светлый мужчина не рисовал портреты, а занимался всё свободное и обеденное время пейзажами, и то недолго, ибо вдохновение поймать легко, а продолжить творение трудно, особенно когда едва ли не все известные тематики сотни и тысячи раз переписаны, сотни тысяч произведений созданы в первоначальной проблеме, как источник, и лишь единицы способны переплюнуть их ремесло. Посему какие-то картины были дорисованы, какие-то оставались до лучших времён доработки. Осмотревшись и увидев посередине белый мольберт⁴, поставивший свёрнутый прямоугольник Белор задал вопрос, скинув с сидения стула скомканные альбомные листы: – Что за беда? Нет идей касательно новой картины? И неуютно здесь у тебя совсем. Говорю как бывший временный коммунальщик. Его приятель, закрыв дверь и повесив ключ на гвоздь ответил, пожав острыми плечами: – Есть, есть идеи… нет сил, чтоб лень свою побороть и приступить к дорисовке… – Ну, вышел бы, прошёлся по улице. Свежий воздух, пожалуй, сделал бы с тобой что-то эдакое, и ты со свежим взором намалевал чего-нибудь, а? — хлопнул тот себя по колену, удерживая груз второй рукой. – В наших краях не найдёшь замечательнее вида, чем природу, находящуюся за этим распутным гадюшником⁵, но каждый раз туда разъезжать – затея глупая, затратная и опасная. Никогда не узнаешь: вдохновение ли тебя в те места ведёт или же обыкновенная усталость от безделья. Да и здесь стало комфортнее с годами, — зевнув, произнёс припавший на скрипящий стул Картер. Потерев ладонью зажмуренное лицо, Белор со вздохом начал: – Старые отговорки… Сколько человек, которых ты встретил за последние лет пять, сказали тебе, что твои малевания не приносят никакой пользы? Будь то личное удовлетворение или материальное. Который раз ты слышишь: «брось это, наймись помощником в какую-нибудь продуктовую лавку, скопи денег, а после посети цирюльника, магазинчик духов, обнови себе гардероб»? «И лишь тогда ступай в более-менее престижное учебное учреждение и выучись на человеческие профессии, а не ходи весь оборванный, неухоженный и небритый по улицам с очередным мольбертом». Нахмурившись и, переставив ногу на ногу, Джейкоб скрестил руки на груди. – А ты не задумывался, почему вы, люди, не имеющие отношение ни к чему мечтательному, смеете указывать мне на мой жизненный путь? Я не такой, как вы. Я – творческая личность, зависящая от настроения. И работаю творчески. У меня ко всему персональный подход, в том числе – к картинам. – Ну, да, когда работа нормальная пугает, и плясать научишься, и петь, и летать, чтоб не работать, — скептически усмехнулся Белор, ответно сложив руки на груди. – В каком плане? О чём ты? – Не боишься ли, что в один миг ни одна твоя работа не будет интересовать людей? Что если они все забудутся, как ты сам, и никто не вспомнит о вас? Даже сами заказчики, глядя на твои «шедевры». Глядя в пол, Картер перевёл взгляд на знакомого. – Я.. не боюсь остаться неизвестным. Я боюсь потратить свою жизнь на финансовое рабство. Проще говоря – впустую. – В двадцать пять лет тебя посещают такие мысли? Ох, старик, старик… не неси чушь. В твоём возрасте рано думать о зря потраченной жизни. – Нет! — Картер хлопнул ладонью по столу, тотчас встав и, отойдя от стола, жестикулируя, передвигаясь хаотично по сторонам, — если вспомнить все моменты из моей жизни, за которые лично мне не стыдно, и от которых приятно на душе, так это – годы, проведённые в родительском домике за городом. Каникулы. Осень. Чарующий отцовский сад… Низкорослый мальчик догоняет старого пса среди огромных деревьев. Цель достигнута, и мы оба возвращаемся домой на обед. Накрытый стол. Родители сели по местам. Мы все дружно обедаем… И так каждый день моего отдыха от школы искусств. Мои родители тоже не хотели, чтобы я стал художником, но не смогли противиться моей воли и повторяющейся бешеной истерики из-за отказов. Я полагаю, они надеялись, что со временем я брошу это дело… «Надоест ему, и всё хорошо будет» – наверно, думали они. Н-да… Несмотря на это, они всё равно любили меня. Теперь, когда этих людей нет, я не вижу ценности в друзьях. Не вижу ценности в самом себе… Именно поэтому я отгораживаюсь от всех. Нет людей, которые могли бы меня хоть как-то поддержать, пусть и не понимая или не полностью принимая мои увлечения. – Именно это я и хотел услышать. Причину. Грустная история, Джей, действительно грустная… Сочувствую тебе, приятель. Но я же вижу, что под видом страха трущоб и без того бедняцкого положения на самом деле ты боишься активной, захватывающей жизни, и прожигаешь драгоценные дни здесь. А это, в свою очередь, усложняет твой путь стать известным художником, не находишь? Картер промолчал. – …хотя, наверно, для тебя это что-нибудь да значит. И ты найдёшь выход… Повисла разрывающая звуки разговора тишина. Белор, задумавшись, отбивал ритм пальцами по принесённой картине, наконец опомнившись. – Что ж, я надеюсь, что смогу разогнать твою неплодовитую тоску своей штукой. По правде говоря, я думать забыл про то, что ты у нас начинающий художник. – Начинающий? Пф, я закончил школу искусств, в дальнейшем – художественное училище. И мой труд ты смеешь называть чем-то пустотелым? Интересно, — напыжился блондин, подперев зауженный подбородок рукой. – Постой, постой… не горячись. Был не прав. Отойду от шуток и перейду сразу к делу: есть одна картина, которую я бы хотел показать тебе, как знатоку подобного. Что скажешь? – Ах, чёрт с тобой. Посмотрим, что там, под брезентом⁶, — хитро и недоверчиво предупредил приятель, поднявшись, чтобы оголить полотно. – Аккуратно! — настоял в ответ Белор, расположив картину на подставке, — и… обращай внимание на освещение и температуру. Она чувствительна, знаешь ли. Приятель странно и недовольно посмотрел на Белора, с каждым новым действием его товарища приговаривающего: – Тише, тише… Наконец, защищающие оковы упали на пол. На холсте не было ничего кроме чёрного фона и нескольких разноцветных пятен по углам. Не дав рассмотреть её подробнее, поинтересовавшийся Белор сложил руки на груди: – Что ты видишь на этой картине? Девушку с синим цветком в волосах, верно? Ну… по правде говоря – сей портрет ещё не закончен… возможно, написавший его художник вот как десяток лет покоится в своём тесном домике под землёй. Кто знает. Одно на моей памяти точно: многие возвращали эту картину раз за разом, поэтому она всегда находилась в моём доме. Совершенно сокрытая и никем не купленная на продолжительный час. Все приобретающие конкретно этот товар жаловались на явно отсутствующие детали всей композиции. Я думал, может поэтому она никому не приглянулась. Хотя, знаешь, сейчас трудно найти настоящих ценителей искусства, — тот досадно похлопал рамку и, опустив голову вниз, вновь посмотрел на собеседника: – Она ждёт. Ждёт того, кто сумел бы её завершить. Даже те художники, в чьи руки я отдавал её, не способны были это выполнить. Я не художник, да и кисточку последний раз держал в детском саду, но думаю – это проще простого. – Пф, тебе кажется, — фыркнул приятель, почёсывая бледные веки. – Так что ты решил? Мне оставлять картину? Покупаешь? – Послушай, Белор, для тебя лишь это было важно? Я хотел посидеть, выпить чаю, угостить тебя кунжутным печеньем, а ты всё про свой недошедевр. – Но ведь деловой вопрос решить нужно? Чай-то чаем… – Ох, всё, всё!.. Хорошо. Покупаю! Деньги в ящике при входе. Бери и упрочь с моих глаз! Мне нужно подумать… Белор, попыхтев, встал, направляясь к порогу. – Сколько там? — спросил торговец, игриво повернувшись. – Достаточно для коверканного и колдовского старья для сожжения! — начиная раздражаться, выпалил Картер, дёрнув причёской, уже походившей на пышный сноп растрёпанного сена. Белор, не желая расстраивать сделку, осторожно отошёл спиной к ящикам хлипкого комода. – Отлично, сэр. Благодарю за приобретение. Надеюсь… – Сейчас немедля передумаю-ю-ю, — мельком и вполголоса пропел мужчина, разглядывая и расковыривая пальцем приобретение. Сзади донёсся приглушённый и напряжённый монолог Белора: – Ну, чёртов замок!.. то ты, то этот проклятый кот!.. — он затихнул, заметив, что расположенная всюду мебель не могла заполнить пустующее пространство, и эхо его слов в точности послышалось Картеру. – Какой кот? Сбрендил? — возмущённо приподнял брови подслушивающий, Белор, с глупым выражением лица стоя возле прохода, молчал. — Где кот-то, Белор? У меня же аллергия! – Ах, чёрт, кота на улице повстречал. Под ногами путался, я того и пнул на дорогу, а там чуть-чуть – и задавила бы повозка. Ох уж эти проныры! — фальшиво изображал злость уходящий. – Бездушный торгаш. Ручку дёрни, циник! Её заедает периодически… — пробормотал севший на стул Картер, отвернувшись от двери. Не прошло и минуты как в дверной скважине задребезжал ключ, выпустив Белора наружу. Перед уходом он произнёс загадочное: – Не разочаруй её. Если хоть немного отойдёшь от веления, то пиши пропало. Прощай! Я буду молиться за твой успех! — отрезал машущий невидимой шляпой гость. Услышав совет, художник снова нахмурился, непонимающим лицом проводив исчезающую дверную щель, просвечиваемую золотой жилкой от вечернего солнца. Мирно сидящий парень, разложившись на более удобном от твёрдого седалища кресло возле рабочего стола, погрузился в минуту молчания и переваривания всех накопившихся переживаний. Ему хотелось вновь выйти на улицу, забыть про картины на некоторое время и просто-напросто пойти прогуляться, как неожиданно сосредоточение разорвали на части глухой грохот, дикий рёв коней и страшный вопль женщин снаружи. Не имея желания, однако поведясь на разгорающееся любопытство, Картер спешно подошёл к окну, ожидая увидеть обыкновенную сцену грабежа, насилия или избиения со стороны всё тех же воров, убийц и уголовников, проживавших недалеко от уютной, но сжатой мастерской. К его величайшему ужасу, показавшийся вид из запачканного, прокоптившегося, изрисованного окошка показал следующие фрагменты траурного события: стояли, поддавшиеся панике, девушки, идущие домой через столь неблагополучный квартал средь сбежавшихся рядом зевак, разглядывающих словно стая кровожадных ястребов перевёрнутую повозку, пришибленных и корчившихся от боли лошадей, некогда запряжённых откинутым от удара аварии извозчиком, перепачканном дорожной пылью, лужей грязи и озадаченно рвущего волосы на голове, взором ужаса наблюдавшего куда-то вперёд, где, дрыгаясь на асфальте в окружении гудящей толпы, лежало окровавленное тело. Полицмейстер, прибыв на место аварии и, разогнав толпу, позволил разглядеть исцарапанное и перекошенное лицо вытащенного из завала Белора, с открытыми глазами лежащего в растекающемся пятне собственной крови. Потеряв дар речи, Картер вытаращил взгляд на увиденный кошмар, думая, что это всё – лишь сон, и на данный момент он бредит. Так Джейкоб простоял некоторое время, слушая сумасшедший ритм пульсирующих ударов сердца в грудной клетке. – Да на него будто бы натравили десяток бешеных котов! Боже, откуда сколько царапин?— наконец закричал он, вжимаясь в окно. – Ничего не бешеный. Это был обыкновенный кот, — послышался тонкий, хрустальный голосок со спины. Там, где стояла картина. Мужчина нехотя повернулся несмотря на предчувствие исключительной опасности. В помещении никого не было. Не более чем подобное можно было заметить, однако каракуля на полотне стала значительно чётче, яснее, и на нём даже показалось какое-никакое очертание женского лица, а в скором часе – сложенные руки цвета слоновой кости, прикрытые серым платьем, ведущем по рукавам к утончённой, такой же бледной шее, кою сдерживали белые острые воротники по сторонам бесцветного ожерелья; впрочем, все детали на картине были без каких-либо красок. – Я… сошёл с ума или картина изменилась? Эти… черты одежды… Раньше здесь находился один-единый водоворот треклятых разноцветных капель, хаотично размазанных незатейливым творцом! А кто говорил со мной!? Чертовщина! — переполошился Картер, повернувшись обратно к исчезнувшему окну, — как? Здесь же… — недоговоривший кинулся к двери, где уже кто-то похозяйничал и забрал ключи, — я ничего не могу понять! — вернувшись к столу, Картер искал припрятанный толстый прут из металла, сохранённый для нежданных посетителей, повернувшись к исчезнувшей двери. Недоумевая, мужчина стоял вкопанным, упёршись в пустоту. На первый взгляд могло показаться, что окружение поменялось на подвальное: тусклое, во много раз больше давящее на психику, мрачное помещение, чем было ранее. Однако, из различимого островка света послышалось то же хрустальное: – Ты – следующий художник? Интересно, умеешь ли ты красиво рисовать… Изобрази настоящую меня. Мужчина с каждым предложением отступал на один шаг назад, шарахаясь с говорящего предмета как зверь от ловушки. Он мог лишь вкратце досмотреть облик: аккуратный, прелестный, улыбающийся портрет славной девушки с ярко-серыми волосами и закрытыми глазами. Не пришлось долго ожидать, как она распахнула веки, и заворожённый успел запечатлеть разноцветные радужки, кои вырубили его своей дурманной смесью оттенков алого и белого. – Рисуй! — громко вскрикнула особа, как резкий удар руки по клавишам пианино.