Когда кончается логика, начинается поэтика

Первым, что увидел Гоголь, войдя в квартиру, стали бумаги. Ими в буквальном смысле была оккупирована вся комната. Обои покрывали хаотичные, явно на скорую руку набросанные заметки и обрывки газет, соседствуя с полноценными конспектами, в которых сразу же угадывался каллиграфический почерк их автора. На кровати валялись скомканные тетрадные листы, рядом громоздились стопки книг, состоящие из глянцевых корешков новеньких томов и заскорузлых старинных фолиантов. На двери – лист с каким-то списком, составленным на русском, японском, латинском и древнерусском языках вперемешку, все пункты в котором были перечёркнуты. Критическая плотность макулатуры сконцентрировалась на письменном столе и вокруг него: бумажные шарики перекрыли ковер. За столом сидел хозяин квартиры. Даже со спины было видно, что Фёдор чувствует себя не лучшим образом. Конечно, Достоевский всегда выглядел болезненно, однако нынешняя ситуация являла собой куда более плачевное зрелище. Его обыкновенно чистые волосы сейчас были убраны в неряшливый хвост, сообщая о крайней сосредоточенности, и висели слипшимися прядями; светлая кожа стала почти прозрачной, обтягивая острые скулы. На Фёдоре был тёмно-синий свитер с коричневым пятном на локте и светлые домашние — вроде бы они изначально были белыми — штаны. Учитывая любовь Достоевского к чистоте и порядку, всё это выглядело как минимум подозрительно, а как максимум, к которому склонялся Гоголь, — пиздецки странно. Коля прокашлялся, и плечи Фёдора дёрнулись. Он обернулся, демонстрируя чёрные провалы под глазами и осунувшееся лицо. Казалось, он не вполне понимает, кто перед ним, но спустя полминуты глаза его прояснились, а лицо посуровело. — Николай? — Достоевский нахмурил брови и прошил визави ледяным взглядом, демонстрируя своё крайнее недовольство. Его голос изрядно охрип.— Что ты здесь забыл? — Даже не знаю... Пришёл удостовериться, что ты не помер и не в плену. Это было бы скверно для всех нас, согласись? — Николай скрестил руки на груди. Он был одним из немногих, кто выдерживал этот буравящий взгляд. Возможно, потому что никогда не воспринимал его всерьёз, возможно, потому что воспринимал слишком серьёзно, а может, потому что сам обладал таким же — неподъёмным — прикосновением двух разноцветных радужек. — С чего такие мысли? — Достоевский развернул своё компьютерное кресло в сторону нежданного гостя. От его движения со стола взметнулось несколько тетрадных листов. Один из них плавно спикировал в кружку, коих на столе накопилось штук десять; их там было бы ещё больше, если бы “больше” входило в инвентарь квартиры. — Ты не появлялся в сети месяц. Это не могло не вызвать вопросов, и скажи спасибо, что они возникли именно у меня. К тому же... — грубые подошвы уличных сапог шагнули чуть ближе. На лице Достоевского не дрогнул ни один мускул. — По имеющимся у меня сведениям, Агентство вступает в активную фазу поиска. — Ещё шаг к креслу. — Ты прекрасно знаешь, что искать они могут только две вещи: Книгу или... — следующий шаг нарушил установленные Фёдором вокруг себя границы. — Нас. Точнее, в основном тебя, конечно, но я тоже в красной зоне — ты не можешь с этим не согласиться. На последней фразе голос Николая резко повеселел. Внезапные перепады настроения и подачи себя были неотъемлемой частью его личности, и Фёдору это было известно. Они вышли из модели взаимоотношений “Коллеги” ровно один шаг назад и сейчас находились в модели “Приятели”. Это давало больше воздуха, но меньше пространства для действий. — Я работаю. — Замечательно! На организацию ведётся охота, как на чёртовых уток, — Гоголь упёр руки в бока, постепенно повышая тон на полоктавы с каждым словом. — Но это не имело бы никакого значения, если бы члены этой самой организации чем-то занимались, но загвоздка в том, что её глава, который по идее должен раздавать миссии или, как минимум, выставлять конкретные задачи, непонятно где и непонятно чем занят! А когда я прихожу к нему домой с целью понять, что, чёрт возьми, здесь происходит, он мне заявляет, что работает! — Коля. — Что же это у тебя за проблема, над которой ты работаешь, забыв обо всём на свете?! — Гоголь театрально всплеснул руками, давая понять, что извержение окончено, и выдохнул. Они поменялись местами. Теперь была очередь Достоевского отвечать, а Коли — буравить требовательным взглядом. В квартире воцарилась тишина. Достоевский сжал губы. Казалось, он раздумывает, стоит ли говорить. Прошло пару мучительных минут, прежде чем он тяжело вздохнул и откинулся на спинку рабочего кресла, опустив плечи. — У меня кашель. — Что? — Николай растерянно хлопнул глазами. — У меня кашель, — спокойно повторил Достоевский. — И поэтому ты закрылся в квартире на месяц и перестал выходить на связь?! Не думал, что вы такая мимоза, Фёдор. Гоголь снова начинает закипать. Достоевский поднимает голову, измученно глядит в разноцветные глаза напротив. — Коля, ты не понял. У меня просто кашель. Не бывает “просто кашля” без какой-либо причины, но у меня просто кашель. — Он устало трёт виски большими пальцами рук. — Так... — Коля, кажется, наконец осознаёт ситуацию. На его лице отражаются раздумья; спустя полминуты он чему-то хмыкает, кивает головой и просовывает руку через портал, сдвигая стопки книг на самый край кровати. Потом тем же способом перемещает грязные кружки в раковину на кухне. — Боже, надеюсь, всё это кофе ты выпил за один день, — ворчит он в процессе. — Тогда у тебя с минуты на минуту случится сердечный приступ, и нам не придётся мучиться с этим твоим кашлем. — В каком это смысле “нам”? Ты планируешь заразиться? — Кажется, живое общение действует на Достоевского положительно. По крайней мере, он больше не зависает в пространстве каждые полторы минуты. — Не-а. Я планирую помочь тебе разобраться, — не терпящим возражений голосом отвечает Николай из недр кухни, гремя посудой. — Чёрт, Федя, у тебя мышь в холодильнике повесилась! Ты когда в последний раз принимал земную пищу? — Я не помню... я... Постой, нет. Зачем тебе это? — Земная пища? Чтобы не помереть с голоду, разумеется. Ты когда-нибудь помирал с голоду? — В 1942... Господь, я не об этом. Зачем тебе помогать мне с этим разбираться? Николай пропускает его слова мимо ушей. Он уже помыл пару кружек, достал где-то рис с карри — видимо, только что стащил из того неприметного ресторанчика за углом, — и заварил чай. Видимо, ему всё же не хотелось Федоровой смерти от переизбытка кофеина. — Сначала нужно поесть. Я лично и маковой росинки во рту не держал с самого вчерашнего, а ты... — Он критически оглядывает Фёдора. — Хм, с позапрошлой недели? В общем, сначала это, — одна из его рук появляется у письменного стола и совершает неопределённый взмах в сторону кухни, — а потом ты по порядку рассказываешь, что произошло. Иначе... — Убьёшь меня? — усмехается Достоевский. Он знает, что сейчас не время. Впрочем, если он не разберётся со своей проблемой, время может вообще не наступить. — Мечтай, — беззаботно раздаётся с кухни. — Иначе я всё равно сам узнаю. — Парящая в воздухе рука схватила щуплое запястье и потянула в кухню. Фёдор сдался. В самом деле, что он потеряет? В конце концов, на что он ещё рассчитывал, сообщая о своём недуге Коле Гоголю? Что он развернётся и уйдёт? Да ни в жизни. Он бы не сделал этого даже если бы ему ничего не сказали. Уж слишком много спеси, которую не сбить. В этом Коля напоминал Фёдору ещё одного человека, с которым невозможно было рассчитывать, что тебя оставят в покое. Достоевский закашлялся, неосознанно схватившись за державшую его руку. Наверное, если не помощь, то хотя бы сторонний взгляд Николая будет полезен. Так почему бы не попробовать? ... — Ещё раз. Ты перебрал все диагнозы мира, но ничего не нашёл? — Гоголь лежал на полу, поперек кровати, закинув на неё полусогнутые ноги. Над ним был раскрыт портал с торчащей из него рукой, в которой он держал доисторический том по медицине. — Нет, — категорично откликнулся Фёдор, сидя на кровати рядом с включённым компьютером. Он методично водил ручкой по тетрадному листу. — А вот эта... как её... — Николай прищурил глаза и ткнул пальцем второй руки в нижнюю часть страницы.— Грудная горячка? — Не-а. Она включает в симптоматику “жар в боку” и температуру. Я жара в боку не чувствую. — Дерьмо, — сухо прокомментировал Николай. Они сидели над книгами уже четвёртый час, и дело совершенно не спорилось. Достоевского смущал даже не сам кашель, а неспособность какой-либо постановки диагноза. Как правило, старики, чей возраст уже перевалил за полвека, точно знают, что именно кольнуло у них в боку — поджелудочная пошаливает или время выпить сердечных капель. Достоевский же, прожив, если это существование можно было назвать жизнью, около пяти столетий (он давно перестал вести счёт собственных лет), успел переболеть всем, чем только можно, а некоторым — по два раза, и с уверенностью мог сказать, что настигший его недуг совершенно точно не ОРВИ, не гнойная ангина, не пневмония, не туберкулёз и даже не его предшественница — чахотка. Кашель был просто кашлем. Без каких-либо симптомов, кроме самого себя, становясь всё сильнее с каждым днём. — А может, это яд? — предположил Николай после нескольких минут тишины. — Я первым делом так и подумал. Мол, это просто медленный яд и нужно срочно искать противоядие. Вопрос в том, что если бы это был яд, то совершенно новый. Соответственно, нужно совершенно новое противоядие. — Погоди, почему ты решил, что яд должен быть совершенно новый?.. — Николя, mon cher ami, если бы ты знал, сколько времени у меня было на изучение ядов... — Фёдор горько усмехнулся. Гоголь мысленно перебрал в памяти историю Франции. — Династия Валуа? — Да. — Понял. И ты...? — Я изобрёл новый яд. Можешь придумать название, — Фёдор засунул руку в карман, вытащил оттуда флакончик с прозрачной жидкостью и кинул Николаю. — Но это не то. Ничего. Тупик. Голяк, закупорка сосудов, если угодно. — Способность эспера? — Возможно. Но тогда я должен знать этого эспера. — Достоевский быстро пробежался пальцами по клавиатуре, развернул монитор с длинным списком имён, пролистал до конца. — Это список всех эсперов, находящихся на данный момент в Японии — легально и нелегально. Ни один из них не вызывает кашель. — Ага, я даже не буду спрашивать, откуда это у тебя.— Николай не был дураком, однако его идеи исчерпали себя окончательно. И это напрягало. Хотя бы из-за того, что если они не разберутся в природе Фёдорова недуга — кто знает, может, он перекинется и на самого Гоголя. Да и неспособность Достоевского понять собственное состояние была чем-то настолько сюрреалистичным, что всё это чувствовалось каким-то дурацким ситкомом, в который их двоих незаметно затянуло, и сейчас самое время вставить глупую шутку, после которой из-за стены послышится подставной смех, а Фёдор скорчит несуразную рожу. — Мне кажется, мы что-то упускаем. — Что? — Достоевский сверкнул глазами из-под выбившейся из хвоста чёлки. — Не знаю. Но у меня такое ощущение... — Николай захлопнул книгу и аккуратно положил её подле себя на пол (антиквариат всё же), взялся руками за виски и покачал головой из стороны в сторону. — Будто ответ лежит на поверхности, но мы просто его не замечаем. — Что мы можем не замечать? — раздражённо прохрипел Фёдор, скребя ногтями вдоль кадыка. Из расчесанного места проступили крохотные капельки крови. — Прекращай чесать, а то в пору бинты нацеплять, как у этого Дазая. — Николай сделал паузу, пережидая приступ кашля, последовавший за его словами. Ему даже пришлось быстро отодвигать ноутбук в сторону, чтобы тот не упал. В других обстоятельствах Достоевский убил бы его на месте за посягательство на свой неприкосновенный ящик Пандоры, но сейчас ему было не до того. Переждав, пока Фёдор перестанет пытаться избавиться от собственных лёгких, он продолжил: — Вот это самое — не знаю что. Сейчас, я думаю, нам нужно отвлечься. Мы не сдвигаемся с мёртвой точки. — Коля убрал ноги с кровати и сел, ненадолго замерев. Резкая смена положения в пространстве отомстила приступом головокружения. — Пока я пытался понять, не помер ли ты, я наткнулся на кое-какую информацию. Она может тебя заинтересовать. Осаму Дазай... — Его перебил новый приступ кашля. Лицо Достоевского покраснело от натуги, он судорожно схватился за собственное горло и стремительно скрылся в туалетной комнате. Прошли долгие три минуты, прежде чем он опять вышел, утирая рот окровавленным полотенцем. — Продолжай. — Так вот, этот самый Даза... — Стоящего в проёме двери Достоевского перегнуло пополам. Николай упёрся ладонью в щеку, выжидая. Прошла ещё минута, прежде чем он смог продолжить: — Его... — На этот раз Фёдор схватился рукой за стену, параллельно пытаясь, видимо, вывернуть себя наизнанку. — Да ты дашь мне сказать, нет?! — взорвался Николай. — Сколько можно перебивать?! Фёдор смог ответить лишь спустя ещё полторы минуты. Гоголь высунул голову из портала. Достоевский стоял на кухне, упершись дрожащей рукой в столешницу и пил воду. Рядом лежала скомканная салфетка, перепачканная чем-то красным. — Прости, но я это не контролирую. Так что там с Дазаем? Гоголь обиженно надул щёки. — А я уже расхотел говорить. Может, у тебя аллергия на этого Дазая? Фёдор поперхнулся водой и поспешно прикрыл рукой рот, прочищая горло. — Не приведи Господь. — А может, тебя сглазили? — уже откровенно наобум предположил Николай. — Кашлем? — Достоевский вскинул брови. Он находился в том плачевном положении, когда люди способны поверить любым бредням, лишь бы найти хоть какое-то объяснение. — А почему нет? — в словах Гоголя сквозило веселье.— Ты в последнее время бабушкам дорогу не переходил? — Да вроде бы нет. — А в лес с левой ноги не входил? — Вот это точно нет. — Фёдор прошёлся по комнате: в одну сторону, затем в другую. Гоголь исчез из портала и появился на кухне уже целиком. — Была какая-то болезнь... ну, знаешь, бабушкины сказки. Что-то там про людей, которые откашливались... чёрт, палками, что ли? — Николай присел на край столешницы и почесал в затылке, прищурив глаза и сведя брови на переносице. — Может, не палками, а листьями? И это, по-моему, не бабушка тебе рассказывала, а какой-то спиритолог... Это не из славянской мифологии. Было время, когда Достоевский прошерстил все книги, предания и легенды, а позже — с помощью интернета — в попытках найти информацию о собственном даре на страницах истории. И ничего о кровавом кашле без причины там не было. — Да нет, не листьями... может, тополиным пухом? Фёдор от такого предположения, как занёс ногу для нового шага, так и замер. — Откуда ты это вообще достал?.. — Не знаю. А вдруг? — в голосе вместо привычного веселья была полная прострация. — Нет... это не палки, не листья и не пух. Бред какой-то. — Это правда, — Николай налил себе воды из-под крана, просунув руку под плащ. — Но ты подумай над этим, подумай. — Ты, Коля, сначала название вспомни. ... Достоевский сидел, скрестив ноги на стуле, и пил перезаваренный чай. Хоть он и уважал традиции стран, в которых находился в тот или иной период жизни, в десять часов вечера устраивать церемониал, чтобы согреть раздражённые гланды, не было ни сил, ни желания. Должно быть, увидь это кто-то из его местных подчинённых — глаза бы на лоб полезли. Но эти бы ничего не сказали — слишком уж опасаются своего начальника. А что бы сказал Дазай? Да, в общем-то, ничего, наверное. Фёдор сомневался, что Осаму бы это заботило. В последнее время почему-то чересчур уж много о нём думалось — по поводу и без. Фёдор закашлялся. Он ещё раз перебрал записи. Практически все болезни мира были собраны и запечатаны на бумаге в стенах его квартиры, и ни одна не подходила под его собственный симптом. Он вспомнил слова заходившего с неделю назад Николая: “Мне кажется, будто ответ лежит на поверхности, а мы просто его не замечаем” Что он мог не замечать? Воспалённая голова выдала мысль о шаманских обрядах, заговорах, наговорах и мифических болезнях, о которых когда-то очень давно рассказывала ему бабушка. Воспоминания были смазанными — Достоевский не мог воссоздать ни её лица, ни рук, ни голоса. Сохранилась только информация. А может, это как-то связано с его способностью или каким-то родовым проклятием, которое по какой-то причине настигло его именно в этой эпохе? Фёдор был готов поверить во что угодно, только бы найти истину — хотя бы обрывочную суть, смысл. Тонкая рука легла на гладкий бок компьютерной мышки, пальцы второй забегали по клавиатуре. В славянской мифологии ничего подобного точно не было — это он помнил хорошо. Значит, стоило искать ответы в другой культуре, а поскольку в последнее время он находился исключительно в Японии, перво-наперво следовало изучить именно её. Достоевский пролистнул раздел всякой романтическо-любовной муры и перешёл напрямую к проклятиям и нечистой силе, про себя подумав, что здесь как раз и было бы его упоминание, промелькни он в Японии в какой-нибудь лохматый век формирования всех этих сказаний. Фёдор утонул в статьях и притчах на долгие три с половиной часа, но так ничего и не нашёл. Решение лечь спать казалось всё более и более привлекательным. Его кровать, заваленная книгами и записями, не использовалась по назначению несколько дней подряд. Ноги тут же потяжелели. Однако быстро уснуть так и не получилось. В голове почему-то всплыли Колины слова о кашле палками, листьями и тополиным пухом, черт ну надо же было такое сморозить... Достоевский провалялся в попытках уснуть около двадцати минут, но всё же встал и подошёл к компьютеру. Необходимость найти, чем же всё-таки кашляли люди в старом предании, на данный конкретный момент победила сон. Спустя несколько минут нашлась необходимая статья. Губы тронула улыбка. Легенда была японской, и кашляли в ней не палками и листьями, как им вспомнилось, а цветами. Фёдор прочитал легенду полностью, откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Ему снились образы. Множество цветных обрывков, каких-то фраз, смыслов — будто из каждого дня жизни вырвали по цветному лоскутку и бросили в водоворот. Затем появились странно знакомые руки, обёрнутые белой марлей, продвинулись совсем близко, схватили за горло, перекрывая доступ к кислороду. В угасающем сознании возник внимательный взгляд карих глаз, будто спрашивающий, что он собирается делать дальше. И Достоевский проснулся, хватаясь за горло в попытках остановить першение в нём. В первую секунду ему показалось, что кашель был частью кошмара, однако когда его ошмётки растворились в ночи, першение продолжилось. Пришлось вставать и идти в туалет, выворачивая себя у раковины. Во рту появился привкус крови, несколько капель стекли по бледным стенкам раковины, а за ними — некий сгусток размером с добротный напёрсток. ... Николай топтался у дверей около пятнадцати минут и, откровенно говоря, уже не был уверен, хочет ли входить. Квартиру Достоевского он посещал не первый и даже не пятый раз. Федор не имел привычки держать гостей на пороге, даже если эти самые гости были ему неприятны или, тем паче, приходили без приглашения. Николай же на данный конкретный раз не относился ни к первым, ни ко вторым. Гоголь выудил из кармана телефон и в восьмой раз за пятнадцать минут проверил короткое сообщение: “Пожалуйста, приходи на пятый адрес. Нужно поговорить.” Сообщение было странным по всем параметрам. Странным и... тревожным. Да, конечно, они были давно знакомы, и у них даже завязалось что-то вроде дружбы или, по крайней мере, какого-то приватного взаимопонимания. Но чтобы Федор написал “пожалуйста” и попросил прийти к нему в квартиру, да еще и в полвторого… Нет, что-то определённо было не в порядке. Послышался поворот замка — дверь щёлкнула и Гоголь чуть отшатнулся. Несмотря на чистые волосы, свежий растянутый чёрный свитер и светлые, чистые пижамные штаны, хозяин квартиры выглядел ещё хуже, чем когда они виделись в последний раз. Круги под его глазами, кажется, достигли своего предела, губы обветрились, а на горле распластались покрасневшие по краям царапины. Федор пропустил гостя в прихожую, затворил за ним дверь и провёл в кухню, где дымились две чашки с чаем. Достоевский сел и кивнул Николаю на второй стул. — Помнишь, ты упоминал легенду о людях, которые кашляли чем-то, но ты так и не смог вспомнить, чем именно? — Голос у Федора, когда-то чуть с хрипотцой, но мягкий и гипнотизирующий, сейчас хрипел, как старый чайник. — Допустим, — Николай не то чтобы сильно вдумывался тогда в то, что говорил. Просто нёс околесицу, радостно подкидываемую переутомлённым мозгом. — И?.. Федор ничего не ответил. Вместо этого он поднялся со стула, отошёл в гостиную и вернулся с папкой, в которой, по всей видимости, были какие-то документы. — Это вся необходимая информация о Книге. С ней вы сможете найти её гораздо раньше, чем Агентство. Я пустил их по ложному следу. — Папка легла в руки, обтянутые красным шёлком. — Ясно. Нет, не ясно, — Гоголь непонимающе уставился на друга. — Почему ты её мне-то отдаёшь? — Я скоро умру, — в голосе ни страха, ни обречённости, ни злости. Просто сухой факт, приправленный вселенской усталостью. — Почему? — Вопрос получился таким же сухим. — Болезнь, о которой мы тогда говорили, Коль, она существует. И поскольку она не исходит от кого-то, а неразрывно связана с моей душой, моя способность не сможет перезапустить тело. Поэтому, я скоро умру, — на последних словах в голосе появились раздражённые нотки. Спинка стула отозвалась еле-слышным скрипом на навалившийся на нее груз человеческого тела. — Знаешь, мне ведь было девятнадцать, когда проявилась моя способность и я впервые переродился..— он горько улыбнулся собственным мыслям — Тогда я думал, что буду жить вечно...Теперь знаю, что не доживу до следующего месяца. – Федор охватил чашку руками в попытке согреть озябшие пальцы. — Кто бы мог подумать, что у меня появится возможность покончить с этим именно тогда, когда я обрел смысл продолжать... Впрочем, это всё равно было бы слишком хорошо для проклятого.— Он закашлялся — жутко, надсадно. Изо рта вылетело несколько влажных, измазанных в крови лепестков, а за ними маленький белый бутон. — Что это, Федь?.. — спустя некоторое время произнёс Николай, отойдя от ступора. — Это Rosa alba, или, если по-русски, белая роза, — Достоевский сделал глоток из своей чашки. — А это, — он указал на свои лёгкие, — Ханахаки. Заболевание, при котором человек изрыгает цветы, пока они не прорастут сквозь лёгкие и он не задохнётся. Появляется от неозвученных чувств. Исхода два: признание — и при взаимности полное излечение, или летальный. — Из его уст эти слова звучали так просто и ровно, будто он не задыхался от этой самой болезни, а просто озвучивал статью Википедии. — И к кому у тебя неозвученные чувства? Кто эта невольная избранница?.. — Коля пытался шутить, однако глаза его оставались напряжёнными. — Эта избранница... — с каким-то злым весельем вторил ему Достоевский, — Осаму Дазай. Член детективного вооружённого агентства и, по совместительству, мой заклятый враг.— Он развёл руками. — Ситуация, как видишь, патовая. Коля молча уставился на него. — А если убить его? Федор хрипло усмехнулся. — Не выйдет. Могло бы – догадайся я пару недель назад, – но сейчас… — он снова закашлялся, прикрыв рот рукой. Николай заворожённо наблюдал, как Достоевский судорожно вздыхает и выплёвывает наполовину распустившийся бутон, краешки лепестков которого покрывали капельки его собственной крови. — Во-первых, я не смогу ни прицелиться, ни замахнуться. Я просто начну отхаркивать эти чёртовы бутоны, если увижу его вживую. Безостановочно. Пока не задохнусь. Очередной приступ кашля — на порядок сильнее предыдущего. Попытки вдохнуть, и два новых, чуть крупнее прошлого, бутона выпали ему на колени, пачкая светлые домашние штаны смесью крови и слюны. Николай просунул руку в портал, вытащил оттуда пачку носовых платков и молча передал Федору. Второй рукой он провёл по его холодному, вспотевшему от натуги лбу, убирая назад чёрные пряди, спадавшие на лицо. Коле было тревожно. Он никогда не видел Федора таким — сломленным, растерянным, до невозможности уставшим. Однако, несмотря на всё, Федор Достоевский всё ещё был Фёдором Достоевским — живым трупом, сквозь который медленно прорастали розы. — Во-вторых, я не знаю, уйдёт ли эта дрянь после. Подобная попытка имела бы смысл только если я захочу увидеть его перед смертью и показать, что со мной происходит. А я не уверен, что хочу этого. Я не хочу приносить его в жертву бессмысленно. Без Осаму игра потеряет краски. Николай подумал, что игра потеряет краски в первую очередь без Фёдора Достоевского. Ведь противниками были именно эти двое. Они действительно подходили друг другу. Может, где-нибудь в другой вселенной или в параллельной реальности эти "чувства" были бы вполне взаимны. Но вслух он не сказал. Не было смысла в этих словах. Никакого чертового смысла. Да и спугнуть откровенность, которую из Федора всегда клещами вытягивать приходилось, он не хотел. — Поэтому я прошу тебя: когда меня не станет, а это, по моим расчётам, произойдёт примерно недели через полторы, распорядись этим. Продолжи то, что мы думали завершить вместе. Я не имею права приказывать тебе, потому что прошу как… — Федор на секунду замолк, словно сам был не готов сказать то, что собирался, — как друга, — закончил он. — Хорошо, — спустя некоторое время произнёс Николай. — Хорошо, — эхом вторил Достоевский. — А теперь, когда формальности окончены, мы можем поговорить. — О чём? — О чём угодно, Коль. Это последний вечер. Так почему бы не провести его как обычные люди? Раз в жизни – ни о чём не думать. Звучит заманчиво, согласись?