Венчанная Луной

«Дорогая Гермиона, Это лучшие новости за последние месяцы! Рон едва не опрокинул котел с кашей, когда услышал про «Проводник». Мы всегда знали, что если кто-то и сможет придумать способ обойти блокаду, то только ты. Мерлин, Гермиона, ты совершила невозможное! Ты спасаешь сотни людей, и я надеюсь, ты это понимаешь. У нас все идет неплохо. Не буду врать, что это прогулка по парку, но у нас есть успехи. Больше в письме рассказать не могу. Гермиона… Я должен сказать это прямо. Мы обсудили ситуацию с Роном и Стэном и пришли к единогласному решению: ты не должна возвращаться к нам. Не сейчас. Сейчас ты — самый важный человек для Ордена. Твоя работа по снабжению артефактами — это то, что позволит нам выжить! Гермиона, пожалуйста, пойми. Мы не можем так рисковать твоей жизнью. Не после того, как узнали, что Пожиратели делают с девушками. Ты нужна всем нам живой и в безопасности. Мы скоро увидимся. Обещаю. Береги себя. С любовью, Гарри» Я с трудом смогла оторвать глаза от чернильных строк. По телу пробежал обжигающий жар, и мне почудилось, будто я сгораю на костре, где вместо дров — мои собственные надежды и мечты. Все те слова утешения, все доводы, которыми я кормила себя все эти недели разлуки, — абсолютно всё покинуло меня. Нет. Нет-нет-нет. Бросили, оставили, отмахнулись! Я никому больше не нужна! Ни одной живой душе в этом мире… С каждой пульсирующей мыслью что-то ломалось внутри. Что со мной не так? Я недостаточно хороша… недостаточно старалась. Я недостаточна…. Чувство отверженности навалилось на меня словно цунами. Перед глазами вспыхивали искры, и онемение растекалось по телу, будто в кровь ввели сильнодействующий анестетик. Я поднялась в спальню, чтобы положить письмо к остальным в чемодане. Мои действия не были осознанными, скорее машинальными — разум стремился вернуть контроль и привести всё к порядку. Письма, хранящиеся за черной подкладкой, были перевязаны голубой лентой. Когда я подняла их — от стопки отделился конверт, украшенный узором из кленовых листьев; знакомым почерком на нем было выведено мое имя. Я отрешенно вскрыла запечатанный конверт и извлекла пергамент. «Дорогая, я! Если все пройдет как нужно, ты забудешь, как писала это письмо и все то, что связано с твоими родителями. Но я все же хочу, чтобы ты помнила хотя бы то немногое, что не сможет принести вреда. — Когда ты маленькая боялась темноты, родители забирали тебя к себе в кровать и пели “Золотые грезы”, пока ты не уснешь. — Папа научил тебя кататься на велосипеде, когда тебе было пять. — Вместе с ним вы мастерили скворечники для местного парка. Вы любили гулять там по выходным, любуясь птицами и поедая шоколадное мороженое. — Во дворе твоего дома рос огромный клен, и вы с папой могли часами перебирать опавшие листья, любуясь переливами красок. — На Рождество мама всегда готовила чай с корицей и вишневый пирог. — Именно мама подарила тебе первую книгу, которую ты смогла прочесть самостоятельно. — Мама пыталась научить тебя любить свои волосы, но у нее так ничего и не вышло. Ей приходилось часто покупать новые расчески, они слишком быстро ломались. — Когда ты первый раз проявила стихийную магию, родители не испугались, они крепко обняли тебя и сказали, что всегда знали, что ты у них особенная. — Вы часто ездили за город, чтобы полюбоваться звездами. Папа купил тебе первый телескоп, а мама учила тебя названиям созвездий…» Список продолжался, и я всё быстрее пробегала взглядом по строкам. Это правда было со мной? Сердце гулко билось в груди, словно птица со сломанным крылом, пока до него не дотянулось одно из ледяных щупалец, что расползались по телу из живота. Оно сжало стучащий комок, и тот испуганно сжался, посылая в мозг сигнал о помощи. Боль затопила грудь, и я почувствовала, что больше не могу дышать. Перед глазами расплылась темнота, и в ней я увидела исчезающие силуэты людей, которых должна была любить. Когда они растворились полностью, я наконец ощутила то, что пыталась не замечать все эти дни, — вместе с воспоминаниями ушла и часть моей души, оставив за собой лишь холод пустоты. Осознание полностью затопило меня, лишая сознания. Казалось, что открыл глаза вместо меня кто-то другой — кто-то, кому положено было быть Гермионой, но кто на самом деле ей не являлся. В недоумении я смотрела на свои руки, узнавая и не узнавая их. Всё казалось чужим, будто бы позаимствованным. Каждое движение, каждый шаг — словно меня вырвали из собственного тела и усадили в кукольную копию. Окружение и вовсе казалось не настоящим — будто кто-то решил пошутить и превратил всё в суррогат. Всё, чего касалась моя кожа, будто бы было сделано из пластилина и ваты. Еда потеряла вкус, превратившись в размякшую бумагу. Лица людей, что окружали меня, подернулись дымкой; я не понимала их слов, но мой рот раскрывался сам собой, машинально выдавая сухие ответы. Я часто стала замирать на месте без единой мысли или ощущения, пока кто-то не окликал меня. И в следующий момент меня накрывала такая рвущая на части тоска, что я часами пряталась за чарами и пережидала, пока не иссякнет поток слез. Каждый раз я надеялась, что это поможет, но спрут, что поселился во мне, лишь сильнее сдавливал диафрагму. Он рос и расползался внутри, одно за другим отнимая чувства. Постоянное желание спать стало невыносимым, но разум часами отказывался погружаться в сон, каждый раз посылая сигналы к пробуждению — мои мышцы непроизвольно сокращались, выбрасывая в явь. С каждой прожитой ночью было всё сложнее встать — словно пространство заполняла вода, в которую кто-то каждое утро добавлял крахмал: движения становились медленными и тягучими. Пока в один день я не поняла, что больше не могу подняться. «Вставай! Надо работать! Почему ты лежишь? Шевелись же, ленивая дура!» — часами билось в моей голове, но тело всё так же оставалось равнодушным к уговорам. День за днем то один, то другой смазанный силуэт останавливался у моего сжавшегося на кровати безмолвного тела, пока меня не подняли и не перенесли в лазарет. Множество трубок протянулось к моим рукам; жидкость, что лилась по ним, дала возможность уснуть. Но облегчения это не принесло. Чужие крики боли и отчаяния проникали в мои собственные кошмары. И тогда я просыпалась и вторила этим крикам так сильно и отчаянно, что самой было уже не остановиться. Запертая в своем угасающем теле, я стала молить о смерти. Ох, если бы мне удалось дотянуться до палочки. Тоска и безнадега накрывали с головой; будто обретшие физическое воплощение, они вдавливали в кровать. Казалось, что прошли годы, прежде чем обстановка сменилась — никаких криков, лишь тишина и полумрак. Несколько раз в день кто-то приходил и шептал ласковые слова. Убаюканная теплым голосом, я принимала стакан с пахучей терпкой жидкостью и послушно его выпивала. Режущая боль в желудке отступала, и я могла еще немного поспать. Лишь изредка мне удавалось встать и дойти до туалета, когда боль в животе становилась совсем невыносимой. Но удавалось это не всегда, и тогда измученный организм сдавался, и лишь вспышка стыда позволяла произнести очищающее заклинание. Мысли бегали по кругу, разгоняя ненависть к себе: «Какая же я жалкая… Тупая, бесполезная идиотка! Вот бы просто умереть и перестать всем мешать…» Я часто искала глазами свою палочку, подстегнутая желанием покончить со всем, но сил поднять руку не находилось. В какой-то момент я начала замечать, что тишина, окружавшая меня, стала разбавляться чьим-то нежным голосом. В ежедневном рационе для меня появились новые травяные настои, от которых становилось хоть и ненадолго, но чуточку теплее. Прошло еще немало дней, прежде чем я поняла, что могу разобрать слова, что часами наполняли комнату. Женский голос читал детские сказки, которых я никогда не слышала. Остатки моего бывшего большого «Я» с жадностью цеплялись за незнакомые образы, помогая остаться на плаву. Стоило голосу смолкнуть, как меня пронзал укол сожаления. Так, шаг за шагом, чувства стали возвращаться к мне. И когда я наконец смогла сфокусировать свой взор на реальности, то увидела сияющие от радости глаза Луны.