Венчанная Луной

Магия перемещения выбросила нас прямо посреди пыльной пустоши. До самого горизонта простиралась потрескавшаяся серая земля, иссеченная глубокими морщинами, словно плоть древнего великана. Легкий ветерок поднимал в воздух сухую пыль, что оседала на языке привкусом мела. Палочки уже были наготове: холодную полутьму осветили искры поисковых заклинаний. Оглядевшись, я заметила, что прямо за нами возвышаются серые острые скалы. В их сторону уже неспешно шагала Луна. Невилл позвал её, но ответа не последовало. Я поймала его взгляд и кивнула; мы поспешили за подругой. Дойдя до скал, Луна протянула руку, кончиками пальцев касаясь темного камня, и побрела вдоль хребта, пока не остановилась у части стены, густо поросшей вьюнком. Мы недоуменно оглядывали монолитный камень, пока Луна не нарушила тишину. — Это здесь, — она указала на ровный срез скалы, и та, будто по её указке, начала истаивать, открывая взору темную расщелину. Рядом с входом возвышался округлый валун, на котором давным-давно чья-то рука вырезала слова: «Ни птица не пролетит над ее пещерой, ни хищный зверь Не осмелится тронуть порог; даже скалы Трещат под ее тяжелым взглядом. Кругом — свидетели: Воины, замершие в разгаре боя, лес бледных статуй, Что навеки забыли тепло своего дыхания». Я провела пальцами по холодным бороздам букв. В голове, словно из пыльного архива, всплыли строки Овидия. — «Заменила змеями Горгоны волосы... чтобы врагов ужасать», — прошептала я. Невилл вздрогнул. — Ты думаешь, этот монстр там? — спросил он, глядя в черноту пещеры. — Там та, чья жизнь была разрушена из-за чужой похоти и зависти, — не без раздражения поправила его я. — Мы пойдем вдвоем с Луной. К мужчинам она не знает жалости, но с женщинами может быть и иначе. — Я понимаю, но все же… — начал он, но Луна улыбнулась и мягко опустила ладонь на его плечо. — Мы справимся. Сегодня хороший вечер для девичьих посиделок, — в глазах Невилла отразилось сомнение, но он все же кивнул. — Тебя надо спрятать, — я стала оглядываться по сторонам. — Я всё сделаю, — Невилл торопливо сбросил рюкзак и достал небольшую колбу. На ладонь упало несколько угольно-черных семян. Он выронил их на землю и взмахнул палочкой: семена скрылись под слоем почвы, еще один пасс — и наверх стали пробиваться ростки. В мгновение ока они обратились ветвями, с тихим шелестом разворачивая сочно-зеленые заостренные листки. Плети дергались, тянулись к скале, живым покрывалом укрывая темный камень. Стоило им замереть, как Невилл раздвинул густую зелень и показал нам небольшое пространство, которое позволяло с комфортом разместиться внутри по меньшей мере одному человеку. — Это Умбравитис, плющ-убежище. Мне удалось селекционировать его из нескольких других растений. Он может скрывать человека от восприятия и магии, — мы восхищенно уставились на Невилла. В другой ситуации он точно бы зарделся от такого внимания. Сейчас же Невилл пробрался внутрь, и когда листва смыкалась за ним, я успела заметить его полный немого беспокойства взгляд. Я попыталась ободряюще улыбнуться, чтобы поддержать друга, но мышцы будто свело, и кончики губ лишь задрожали. Мы с Луной достали из карманов небольшие металлические зеркала и, крепко сжав их, двинулись в путь. Первые шаги дались тяжело. Дневной свет за спиной вскоре померк, и пещеру теперь освещала лишь магия Люмоса. Два дрожащих огонька выхватывали из небытия мокрые своды. Влажность здесь была почти осязаемой: она оседала в легких тяжелой моросью. Откуда-то из глубины доносился мышиный писк — тонкий и пронзительный. Идти пришлось долго. Тоннель неумолимо сужался, своды опускались всё ниже, и мне казалось, что мы бредем во чреве древнего василиска. Вместе с тем я освежала в мыслях переведенную запись из пергамента, что был вложен в дневник Лавгудов. Легенда о Медузе Горгоне, той самой, о которой я читала, еще будучи младшеклассницей. Передо мной тут же вспыхнула белая обложка с витиеватыми черными буквами: «Легенды и мифы Древней Греции». Однако история, записанная на пожелтевших от времени страницах, сильно разнилась с версией, на которую мы теперь уповали. В этой истории Медуза была превращена в монстра вовсе не богиней, а своим собственным возлюбленным. Несмотря на заверения в вечной любви, он женился на высокородной женщине, чтобы та принесла ему власть и богатство. Медузе же досталось предложение стать его ночной любовницей, от которого она отказалась. Но мужчине претила сама мысль о том, что девушка может достаться кому-то иному. Такого он позволить не мог. Из его извращенной любви родилось на свет проклятье, что навеки заперло Медузу в теле монстра. Волшебство то было стихийным и, как часто бывает, неповторимым. Многие пытались его воспроизвести, ведь, помимо прочего, это заклятье даровало Медузе вечную жизнь, но всё было тщетно. Что маглы, что волшебники. Опять свалили всю вину на женщину. В моей груди разливалась злость и тихая печаль, какие обычно накрывают, когда видишь несправедливость, но ничего поделать с ней не можешь. Прошло больше часа, прежде чем мы выбрались на широкий уступ. Мы замерли, не в силах отвести взгляд. Пещера распахнулась исполинским залом, освещенным тысячами свечей. Их огоньки не дрожали от сквозняка — горели ровно, застыв в безветрии. Внизу раскинулся призрачный сад. Полуразрушенные ротонды, истертые временем колонны — всё густо покрывала листва. Тут и там выглядывали сочные виноградные плоды, запах вина наполнял легкие. И всюду, куда падал взгляд, стояли они. Каменные статуи. Сотни изваяний в застывших позах. Я спускалась по ступеням, стараясь не смотреть в лишенные жизни глазницы. Я проходила мимо волшебников в длинных мантиях — их руки были вскинуты, а рты раскрыты в призрачном эхе не прозвучавших заклятий. Между ними были воины — кто-то в тяжелых доспехах, кто-то в легких туниках; руки их были заняты луками, копьями, палицами, мечами длинными и короткими. Такого разнообразия я не видела даже в музеях. Люди разных поколений и эпох, старые и молодые. Я с удовлетворение отметила, что среди них нет ни одного женского силуэта, всё верно. Пока мой взгляд цеплялся за искривленные гримасы, мысли полнились вопросами: были ли эти люди мертвы? Спали ли они под каменной оболочкой? Или же оставались в сознании, медленно сходя с ума, не в силах более управлять своим телом? Мы поравнялись с полуразрушенной беседкой, когда я заметила краем глаза какое-то движение среди теней. Я резко обернулась, вскидывая зеркало перед собой; вторя моим движениям, развернулась и Луна. Мурашки ледяной волной прошли по позвоночнику, когда я ощутила, что магия в пещере пришла в движение. Тихое сухое шипение наполнило пространство между колоннами. А затем тишину разорвал смех. Резкий, злой, пронзительный женский смех, от которого затрепетало сердце. В ту же секунду зеркала в наших руках разбились. Сотни мельчайших осколков, острых и беспощадных, брызнули в лицо. Я едва успела зажмуриться. — Луна, не открывай глаза! — закричала я, чувствуя, как из мелких порезов сочится теплая влага. Жгучий страх пронзил тело, когда я осознала, что больше не чувствую своей магии. Заклинания слетали с губ, но оставались просто словами. Поток паники перебило хихиканье, звонким эхом разносящееся под сводами пещеры. И за этим смехом — тихое шипение десятков голосов.