Венчанная Луной

Я осталась сидеть в полумраке хижины, обхватив ладонями остывающую глиняную кружку. Травы хорошо делали свое дело — тревога, бившаяся в груди, медленно оседала, уступая место мягкой меланхолии. Нинель уже закончила с зеленью и теперь стояла у очага, неторопливо помешивая варево в пузатом котелке. В воздухе плыл кислый запах щавеля и горьковатый аромат древесного дыма. Я молча наблюдала за ее плавными движениями. Целительница сглотнула с усилием, и мое внимание приковал длинный шрам на ее горле. Прошло уже столько лет, а я все никак не могу перестать обращать на него внимание. Это был вовсе не аккуратный, тонкий след, а массивный, келоидный рубец. Рваный и бугристый, он змеился по бледной коже уродливым узлом, стягивающим ткани. Когда Нинель глотала или поворачивала шею, шрам натягивался, и становилось очень некомфортно. Глядя на эту страшную отметину, я снова и снова мысленно возвращалась к истории, которую женщина поведала мне однажды спустя месяцы после моего прибытия. Нинель жила в те глухие, темные времена, когда человеческая жизнь стоила немногим больше, чем мешок хорошего зерна. Родилась она в крошечной, затерянной среди дремучих лесов деревушке. С подросткового возраста она лечила людей и скот, собирала коренья и варила мази, живя тихой жизнью одинокой травницы в небольшой деревянной хижине на отшибе. Одним весенним днем к ним заглянул купеческий обоз. Он был первым в этом году: зима выдалась суровой, и снег сошел совсем недавно. Теперь телеги могли проехать, не рискуя застрять среди метели. Нинель поспешила взглянуть на товары. Ее настои, способные сбить самую лютую горячку и исцелить гнойные раны, всегда высоко ценились на рынке, и зачастую у нее получался хороший обмен. Владельцем одной из повозок был тучный, неприятный человек с редкими, сальными волосами и кожей, блестевшей от пота. Сколько бы раз они ни торговались, он норовил обесценить ее работу и заломить небывалые цены за свой товар. Жаль, порой он привозил действительно интересные вещи. Но в этот раз внимание Нинель привлекло кое-что другое. Среди тюков с выкрашенным сукном, привязанная за ногу к телеге, сидела девочка лет девяти. Вся в синяках, покрытая кровоточащими ссадинами, со спутанными, кое-как обкромсанными лохмами непонятного цвета. Ее живот был жутко, неестественно раздут от длительного голода, а руки походили на тонкие сухие веточки. Глаза же ее были просто огромными на фоне истощенного лица. В какой-то момент Нинель поймала ее взгляд. В том взгляде был даже не страх – первобытный ужас. Девочка тут же опустила голову и рефлекторно сжалась в комок, будто бы ждала очередного удара. В тот миг Нинель осознала, что, если обоз уедет вместе с ней, девочка попросту не переживет следующую неделю и умрет от истощения и побоев. Не раздумывая, Нинель потребовала отдать ребенка в обмен на самые дорогие, редкие настойки. Торговец, почуяв выгоду, оскалился в гнилой улыбке. В тот день Нинель отдала не только все свои запасы, которые готовила месяцами, но и выложила на бочку все до последнего медного гроша, скопленного за годы работы. Но она никогда не жалела об этом. Нинель привела девочку в свой дом. Не один день женщина потратила на то, чтобы отмыть ее и избавиться от всех паразитов, которые густо усеивали ее голову. Волосы, очистившись от грязи, оказались насыщенного каштанового цвета. Годы ушли на то, чтобы этот затравленный звереныш, пугающийся каждого шороха, научился быть ребенком. Нинель заново обучала ее нормально есть, правильно говорить, и даже спать. Девочка так и норовила забиться под кровать. У нее не было имени, и женщина стала звать ее Энид. Со временем Энид окрепла и превратилась в знатную болтушку. Ум ее оказался цепким, а руки — удивительно ловкими. И Нинель, шаг за шагом, стала учить ее своему ремеслу. Так прошло несколько лет. Нинель любила Энид, как мать может любить свое чадо, и девочка отвечала ей взаимностью. Подросшая, опрятная и здоровая, Энид начала выходить в деревню и вскоре нашла себе компанию среди местных детишек. А затем что-то неуловимо изменилось. Спустя пару месяцев Нинель заметила сильные перемены в поведении Энид. Девочка стала угрюмой, всё чаще отлынивала от работы в саду, прятала глаза и затихала, стоило Нинель войти в комнату. Пропали их долгие вечерние разговоры у очага. На все расспросы и попытки выяснить причину Энид отвечала упрямым молчанием. Через неделю, глубокой, безлунной ночью, к дому Нинель пришли деревенские мужчины. Уже тогда Нинель обладала Взором. Она еще не умела им управлять, но еще до того, как в ее дверь ударил первый кулак, ее накрыла волна видений. Она увидела, как деревенские дети, жестокие в своей стайной первобытности, начали травить Энид, называя ее приемышом ведьмы. Сначала девочка отчаянно защищала Нинель, с кулаками бросаясь на обидчиков. Но дети стали отвергать ее, гнать прочь. И тогда перед Энид встал выбор: стать изгоем или остаться в стае. Страх одиночества, навсегда въевшийся в нее еще во времена рабства у торговца, победил. Чтобы доказать свою преданность, Энид начала подыгрывать. Сначала неуверенно, затем всё с большим упоением она придумывала жуткие небылицы: рассказывала, как Нинель по ночам творит кровавые обряды, как наводит порчу на соседский скот и как пьет кровь младенцев. Эта ложь легла на благодатную почву деревенского невежества. Дети рассказали родителям, а родители, всегда с подозрением относившиеся к одинокой, умной травнице, с готовностью поверили. Нинель еще могла сбежать, раствориться в лесу до рассвета — время у нее было. Но Взор показал ей и другое: если толпа придет в пустой дом, их ярость обрушится на Энид. Они убьют девочку за пособничество в колдовстве, разорвут ее на части, не в силах совладать с закипевшим в крови “праведным” гневом. Нинель осталась дома. Ее выволокли во двор. Пахло горящими факелами, потом и слепой, фанатичной ненавистью. Нинель не сопротивлялась, когда чья-то грубая рука схватила ее за волосы, откидывая голову назад. Ее убили ржавым, тупым серпом для жатвы, который не перерезал горло чисто, а жестоко и медленно распорол плоть, разрывая связки и сосуды. Неведомо каким чудом Нинель не истекла кровью сразу — она пришла в себя много часов спустя. Ее тело было выброшено в лесу, на съедение диким зверям. Задыхаясь, захлебываясь собственной кровью, она сделала единственное, что ей оставалось — беззвучно взмолилась Богине-Матери, кою чтила всю свою жизнь. И Богиня ответила. Я не раз предлагала Нинель с помощью магии иссечь этот страшный рубец и восстановить голосовые связки. Но она всегда отказывалась с мягкой, непреклонной улыбкой. «Это не недостаток, дитя, — звучал в моей голове голос. — Это знак моей доброй воли и жертва, принесенная во имя Любви». Я смотрела на нее сейчас, искренне, до щемящей боли в груди, восхищаясь непоколебимостью и внутренней силой этой женщины. Но сама же я все-таки предпочла бы свести собственные шрамы. Из хижины Нинель я выскользнула только ближе к вечеру. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая листву в приглушенные тона. Стараясь отвлечься от дурных мыслей, я сосредоточилась на делах, которые должна была завершить сегодня. Мой путь лежал мимо озера. У самой кромки воды топталась стайка юных послушниц. Они тихо шушукались, украдкой поглядывая в мою сторону. Ветер донес до меня обрывок фразы и знакомое прозвище: жрица-ведьма. Я давно знала, как они меня называют. Но вместо того, чтобы обижаться, я носила это имя с гордостью. Оно служило надежным напоминанием о том, кем я являюсь. Я выпрямила спину и уверенно зашагала по тропе. Поравнявшись с ними, я лишь едва заметно вывернула кисть. Поверхность озера за спинами послушниц пошла рябью, и в воздух взмыла стайка сотканных из воды рыбок — их прозрачные тельца отражали свет уходящего солнца и бросали на землю разноцветные тени. Секунда — и они бросились на девочек, разбиваясь об их лица и серые платья, окатывая брызгами и оставляя за собой большие мокрые пятна. С криками и визгами послушницы бросились врассыпную. А я не сбавила шага. Тропа вела меня дальше, и я позволила себе краткую улыбку. Древняя магия продолжала окутывать жителей острова — на Авалоне редко удавалось полностью погрузиться в переживания. Мысли о том, что произойдет на Белтайне, отступили, а вместо них голову наполнили мечты о том, что принесет мне свет потухшей Звезды. Я столько раз представляла, как, заполучив силу, смогу вернуться в свой мир и наконец навести порядок, что это уже стало частью ежедневной рутины. Вот и сейчас мои мысли унеслись к друзьям, оставшимся по ту сторону туманов. Я и не заметила, как тропа вывела меня на вершину холма. Передо мной возвышалось величественное купольное здание из белого мрамора, плавно уходящее сводами в темнеющее весеннее небо. Светлый камень был сплошь испещрен глубокой резьбой: древние угловатые руны причудливо сплетались с тяжелыми, витиеватыми вензелями, оплетая глухие стены сплошным каменным кружевом. От времени и островной влаги мрамор местами потемнел, приобретя благородный, теплый оттенок старой слоновой кости с холодными серыми подпалинами. Широкие, чуть выщербленные посередине ступени вели к массивным двустворчатым дверям из позеленевшей, покрытой густой патиной бронзы. То была гробница, где нашли последний покой Артур, король бриттов, и его возлюбленная сестра — Моргана ле Фэй, самая известная жрица Авалона.