Венчанная Луной

Чем ближе подступала ночь Белтайна, тем плотнее и слаще становился воздух, пропитываясь запахами распускающихся бутонов и тревожным, животным предвкушением. Девушки то и дело собирались в стайки, шептались, взбудораженные, и без конца плели венки — для себя и для старших женщин. Их пальцы, перепачканные горьким зеленым соком, ловко переплетали гибкие побеги плакучей ивы и жесткие, упрямые плети плюща. В основу венков густо вплетались кисти белого боярышника — главного цветка грядущей ночи, чьи лепестки источали тяжелый, почти мускусный аромат. Между нежным яблоневым цветом и хрупкими синими колокольчиками яркими, как свежая кровь, каплями вспыхивали и другие ягоды: девушки бережно вплетали в венки сохраненную с Самайна сушеную рябину — древний оберег от чужого колдовства — и терпкие, иссиня-черные ягоды можжевельника. Некоторые добавляли рубиновые плоды шиповника, символизирующие первобытную, пробуждающуюся страсть и саму жизнь. Младшие девушки, еще не допущенные до гуляний, присоединялись к молодежи после занятий и с завистью слушали их рассказы, перенимая навыки плетения. И, кажется, все до единой уже знали, какая роль уготована мне в этом году. Я чувствовала их взгляды кожей. Они липли ко мне, обжигали спину, я физически ощущала вибрацию их перешептываний, стоило мне только пройти мимо. Каждый праздник я с презрением поглядывала на возбужденных юных особ, снисходительно размышляя об их непроходимой юношеской легкомысленности. Но сейчас парить над всем этим великолепием было невозможно. И перестать думать об этом я тоже не могла. Сбежав от чужих глаз, я ушла глубоко в чащу небольшого островного леса. Я пробиралась сквозь колючий кустарник, не разбирая дороги. Очередная ветка с сухим треском впилась в ткань, надорвав подол платья. Я злобно выдернула подол, с глухой тоской вспоминая плотную ткань старых джинсов, оставшихся в прошлой жизни. Раздражение закипало внутри. От злости я до крови прикусила губу и не заметила выступающий из земли толстый корень, споткнулась и едва не рухнула в грязь. Тихо ругаясь сквозь зубы, я наконец выбралась на небольшую полянку и хмуро уставилась на двух дуэльных чучел, стоявших в отдалении. Как же далеко им было до приличного вида. Косые, нелепые, с торчащими в разные стороны ветками-обрубками, они выглядели так, будто их собирал неумелый ребенок. И это уродство задевало меня особенно сильно, ведь, в конце концов, их сделала я сама. Я замерла, выровняла дыхание и прикрыла глаза. Вокруг радостно гомонили птицы, легкий весенний ветерок ласково трепал мои волосы. Я погрузилась глубже, абстрагируясь от звуков леса, потянулась внутрь себя и почувствовала, как магия — теплая и светлая — струится по венам. Я резко вскинула руку и, выплескивая скопившуюся злость, прокричала режущее заклятие. Молниеносная искра сорвалась с пальцев и со свистом впилась в манекен, отдаленно напоминающий волка. На деревянной плоти вспыхнул глубокий порез, и в воздух взметнулась светлая стружка. Недостаточно. Этого всё еще было катастрофически недостаточно. И всё же это было намного лучше, чем я могла себе вообразить, не имея в своем распоряжении палочки. Беспалочковая магия. Благодаря магии Авалона, изнурительным практикам и долгим часам медитаций мне удалось продвинуться в ней так далеко, как я и не смела надеяться. Но до идеала была целая пропасть. Я даже не приблизилась к тому уровню, что был у меня до того, как я лишилась своего древка. Кровь вскипала, стоило лишь представить, насколько улучшатся мои заклинания, когда я наконец верну себе палочку. Я с горькой усмешкой вспомнила тот парализующий ужас, который испытала в первые дни на острове от мысли, что не смогу творить волшебство долгие годы, пока не вернусь домой. Но сдаваться было не в моих правилах, и я практиковалась, практиковалась и еще раз практиковалась, вспоминая далекие уроки Гарри в Выручай-комнате, жесткие стычки с егерями и Пожирателями, практику, что вели Тонкс и Люпин на площади Гриммо, наши упражнения с Луной и Невиллом… Резкая боль пронзила грудную клетку — воспоминания полоснули по живому. Я стиснула зубы и предпочла полностью отдаться тренировке. Раз за разом я швыряла заклятия, безжалостно кромсая деревянных истуканов. Я заставляла себя концентрировать поток магии, удерживать его волей, чтобы он как можно меньше распылялся, покидая пределы моего тела, как это обычно бывает, когда нет проводника. Мысли о замене палочки приходили ко мне постоянно. Но я толком ничего не знала об искусстве их изготовления, да и сердцевину здесь было взять неоткуда. Я даже всерьез раздумывала над тем, чтобы выточить себе посох, какими пользовались маги в Восточной Европе — они часто использовали для наверший природные минералы, концентрирующие силу. Но опять же, у меня было слишком мало информации. Вспомнила я и о том, что в старину в качестве проводников волшебницы и волшебники использовали некоторые другие артефакты, которые могли концентрировать магию, но на острове не нашлось ничего подходящего, а на Священные Реликвии я старалась даже не смотреть с дурными намерениями. Я не знала, сколько прошло времени, но ткань моего платья стала влажной, а вытянутые руки уже била мелкая дрожь перенапряжения. Откидывая со лба мокрые пряди, я краем глаза уловила неестественное шевеление в кустах. Стоило мне резко повернуть голову, как всё стихло. — Левикорпус! Поляну разорвал пронзительный, высокий визг, и из кустов, взметая листья, взмыла в воздух Маришка, словно подвешенная за одну ногу. Ее перевернутое личико стремительно наливалось красным от прилившей к голове крови, и я поспешила опустить девочку на землю. Как только ее ноги коснулись травы, я нависла над ней, сердито уперев руки в бока, но ребенка мой грозный вид ничуть не смутил. — Сколько раз я тебе говорила, что это опасно — вот так подкрадываться ко мне, когда я практикуюсь в боевой магии?! — Прости, Миона, но тебя нигде не было с самого утра! — скороговоркой, с упреком выпалила Маришка. И тут я заметила, как дрожит ее нижняя губа. Девочка была чем-то сильно расстроена. — Что-то случилось? Тебе нужна помощь? Вместо ответа Маришка насупилась и упрямо опустила голову. — Ну, полно тебе, давай присядем, — вздохнула я, чувствуя, как улетучивается злость, и направилась к брошенным на траву плащу и сумке. Пока я жадно пила прохладную воду из глиняной фляги, девочка опустилась рядом и уставилась на изрубленных манекенов немигающим, тяжелым взглядом. — Что произошло? — я постаралась смягчить свой голос. Маришка сердито что-то просопела, прежде чем заговорить: — Я сказала девочкам, что пойду в лес в ночь на Белтайн. А они стали надо мной смеяться. На последнем слове голос ее дрогнул, и на глазах стали вспухать большие капли. Я тут же отложила флягу и протянула к ней руки. Ребенок с готовностью уткнулся мне в грудь и горько, безутешно зарыдал. Я гладила ее по светлым волосам, тихонько покачивая, и шептала: — Шшшш... всё хорошо, милая, всё хорошо, шшшш... Она плакала еще какое-то время, а затем, шмыгнув носом, глухо добавила: — Они сказали, что я слишком некрасивая, чтобы найти себе жениха! — Не может быть, чтобы они такое сказали. — Может! Сказали-сказали! — Маришка сжала маленькие кулачки, начиная сердиться. — Нет, не могу в это поверить. Ведь ты самая красивая девочка из всех, кого я встречала, — и в этот момент я ни капли не кривила душой. — Правда-правда? — она подняла на меня заплаканные, полные надежды глаза. — Конечно. Разве я тебе когда-нибудь врала? Ты красивая, совсем как ангел. — А кто такие ангелы? Вопрос ударил под дых. Перед глазами с тошнотворной яркостью вспыхнула картинка. Полуночный зал. Удушливый запах дорогих сигар и крови. Оскаленные в предвкушении лица Пожирателей. Тяжелая бархатная ткань со скользящим шорохом падает на пол, обнажая исполинскую золотую клетку. А внутри — маленькая девочка с огромными, ослепительно белыми ангельскими крыльями. В ее глазах — смерть. Я забыла, как нужно дышать. Маришка изо всех сил трясла меня, и я с громким, болезненным хрипом втянула в себя воздух. Девочка нахмурилась и крепко обхватила мое дрожащее тело. Теперь уже она гладила меня по растрепанным волосам и тихо бормотала утешительные слова. Тепло маленького тела под руками успокоило меня, и дыхание выровнялось. Маришка ни о чем не спрашивала, она уже не раз наблюдала за свою короткую жизнь такие внезапные приступы и не пугалась. А наоборот, со всем присущим ей детским энтузиазмом бросалась на помощь. Я уткнулась лбом в ее макушку в поисках тепла. Меня всегда поражала эта невероятная детская двойственность. Порой ей нужно было долго и скрупулезно объяснять самые банальные, прописные истины. А порой, как сейчас, не требовалось вообще никаких слов. Она просто знала, что делать, будто чувствовала и понимала боль на каком-то совершенно ином уровне, навсегда закрытом для нас, взрослых. Почувствовав, что я уже успокоилась, Маришка отстранилась и сморщила свой курносый носик, принюхиваясь к моему платью. Я и сама почувствовала этот резкий запах въевшегося пота и древесной пыли. Да, определенно не мешало бы помыться перед работой. Сегодня мне предстояло заняться варкой зелий. Рука в руке мы двинулись к источникам с выходящей на поверхность подземной водой. Неподалеку от природных купален, в узкой расщелине скалы, был устроен туалет. Прямо через него протекал стремительный сквозной ручей, уносящий все нечистоты к озеру. Когда-то мне объяснили, что в воде обитают особые карпы, которые помогают оставаться воде чистой. Из любопытства я как-то проследила за течением до самой большой воды и действительно заметила блестящие на солнце темные спинки огромных рыбин. Тогда я очень обрадовалась отсутствию выгребных ям. Маришка убежала по своим делам, а я стянула липкую одежду и погрузилась по шею в воду. Первое время я очень стеснялась купаться вот так открыто вместе с другими женщинами. Я не могла расслабиться и неловко прикрывалась руками, но прошедшие годы научили меня смирению. Здесь никого не волновало чужое тело. Но сейчас, отмокая в горячей воде, я опустила взгляд и будто заново взглянула на себя. На свою изуродованную кожу. Руки, покрытые бледными пятнами химических ожогов. Лесенки продольных шрамов на предплечьях и бедрах. Изувеченное правое плечо, где неровная, стянутая плоть навсегда сохранила память о рваной ране от волчьих зубов. Совсем скоро мне впервые предстоит предстать обнаженной перед мужчиной. И я выгляжу вот так. Волна тошнотворного отвращения прошла по телу, мгновенно заморозив внутренности, несмотря на жар источника. Сердце болезненно сжалось, и мне вновь, как в самые темные дни, до одури захотелось исчезнуть. Раствориться. Стать ничем, лишь бы не видеть на себе чужих взглядов. Глаза предательски защипало от подступивших слез бессилия. Я с силой ударила ладонью по воде. Ну и к черту всё. К черту! Я иду к кострам не за тем, чтобы ублажать чей-то взор или искать любви. Я иду туда, чтобы получить силу. И не более.