Твой будущий бывший

Запах антисептика, въевшийся в стены, подобно зажившим шрамам на его теле, преследовал меня, не отпуская. Это место — не просто госпиталь. «С.О.Р.Т.» — лабиринт, где сплетаются пути патологоанатома и душителя душ, психотерапевта. Для него, — это больничный комплекс, где он лишь белый чистый холст на который я намерен пролить чернила. Для меня же, — это личный ад, где я «исцелял» не столько физические раны, сколько гниль своей чёрной души. Ведь он — мой драгоценный, мой прекрасный Эндмин. Даже сейчас, когда его тело истощено, я не мог перестать боготворить его, но в тоже время ненавидеть себя. И пока за окном его палаты кипит жизнь кампуса «Endfield», его мир — лишь стерильные плиты потолка и фантомы воспоминаний, ускользающие, как его пульс, когда я держал его за окровавленное запястье десятилетием назад. Пин-Гу Ян. Это имя, когда-то его, теперь — выцветшая этикетка на истлевшем сосуде. Десять лет беспробудного сна, и лишь неделю назад он, подобно воскресшему мертвецу, открыл свои поразительные глаза — цвет неба, где солнце тонет в серых облаках. Но теперь эти глаза сокрыты чёрной, застилающей половину его лица, маской. Никто не мог поверить в пробуждение Яна, даже его гериатр и куратор в одном лице — Перлика Либери. В планшете для медицинских записей она оставляла заметку: [Наблюдается атипичная динамика. Пациент демонстрирует выраженную аффективную реакцию на господина А. Возможно, именно он стал невольным катализатором для пробуждения пациента Пин-Гу. Однако ношение маски жизнеобеспечения остаётся обязательным. Рекомендации по курсу восстановления изложены в примечании.] Когда мои глаза впервые коснулись этих строк, то на моём лице, помимо воли, расцвела улыбка триумфатора. Но чем глубже я погружался в текст, тем труднее становилось сдерживать истинные чувства — горькие слёзы, в которых невыносимая боль переплеталась с призраками ускользающего счастья. Да, это я. Тот самый «невольный катализатор». Тот самый господин А., который и отправил его в столь долгий, безмятежный «отпуск». И вот, Ян проснулся, а я уже здесь, «как преступник вернувшийся на место преступления». Однако, приблизиться к его постели, войти в его палату мне мешало одно крайне неприятное «НО». Я был ему никем. Ни друг, ни брат, и по мнению большинства даже не больше, чем просто знакомый. Откуда же тогда я знаю всё это, будучи посторонним? О, будьте уверены, вы бы не хотели этого знать. Как и я не хотел бы знать, что у него была сестра-близнец — Инь. Солнечный вихрь в этом царстве монохрома. Она врывалась сюда с запахом свободы, её смех — колокольчик, разбивающий больничную тишину. «Ян, ты бы видел, как Ми Фу опять отправила Тантан в общую палату! Ещё месяц не сможет ходить, ха-ха!» — её слова были яркими росчерками на его безликом холсте. Впрочем, свет здесь всегда был похож на янтарный сироп, заливающий стерильные простыни и бледное, точно нефритовая статуэтка, лицо того, кого в будущем будут называть «Эндмин». А я сидел на стуле рядом с его кроватью, ком невысказанной нежности, погребённый под толщей нарочитого льда, застрял в горле. Пожалуй, это было впервые, когда я смог прийти сюда раньше всех тех, кто его обычно навещает. В иные дни мне даже не позволяли обменяться с ним парой слов. Но сегодня всё изменилось. Он сам написал мне сообщение. Похоже, мой номер в его телефоне всё ещё не был удален. Более того, раньше мы никогда не созванивались и даже не переписывались. Так что, когда это случилось, я был воодушевлён настолько, что тут же бросил все дела и прибыл сюда. Я был счастлив, но… Он смотрел на меня пустыми глазами — прекрасными, широко распахнутыми озёрами, в которых утонуло наше общее прошлое. Смотрел на меня, как на пустое место. Неужели он совсем меня не помнит? Это невозможно. Я — Ардашир. Я — тот, кто был рядом всегда. Те десять лет, что он провёл в тумане, я был его тенью, маячившим у окна. Я был тем, кто нарочно выбрал ему палату на первом этаже больницы, чтобы иметь возможность наблюдать за ним хотя бы подобным образом, хотя и знал, как при этом выгляжу со стороны. Так почему же он помнит Инь, и даже постепенно вспоминает всех тех своих многочисленных подруг, которые вечно окружали его подобно надоедливым комарам? А как же я?.. Это ведь Я — его прошлое, настоящее и будущее. Он проснулся ДЛЯ меня. Для того, кто никогда его не покидал. Мои пальцы впились в телефон, будто он был моей единственной опорой, а тело сотрясала дрожь, которую я отчаянно пытался подавить. Видеть, как он, словно феникс, возрождается из пепла, и быть при этом сторонним зрителем было невыносимо. — А… Прости, кажется, ты уже приходил… но времени совсем не было… — Ян замялся, виновато почёсывая щёку с какой-то детской невинностью, которая прежнему ему была не под стать. Я лишь покачал головой, чувствуя, как слова застревают в горле: — Всё в порядке. Ты не виноват, что у тебя столько друзей, которые так тебя… любят. Он кивнул с лёгкой, обезоруживающей улыбкой: — Да, но ты ведь тоже мой друг, верно? Прости, мне показалось, что ты не очень ладишь с моими друзьями и сестрой… — Он посмотрел на меня с искренним любопытством, без тени подозрения или злости, как маленький исследователь, впервые увидевший этот мир. — Поэтому я и решил позвать тебя именно сейчас, думал, мы успеем поговорить. Надеюсь, я не сильно тебя отвлекаю? Кстати… ты единственный мужчина в моих контактах. Поэтому я и подумал, что ты мой лучший друг. Тебя же зовут «милаш», или это я сам так решил? «Милаш, лучший друг»? Я?.. Это было настолько абсурдно, настолько далеко от той тени, которой я стал, что мне захотелось рассмеяться. Искренне. Так, как я не смеялся уже очень давно. Но я сдержался, ловя момент, упиваясь этой иллюзией, этим нелепым недоразумением, которое давало мне шанс. — Верно, — выдавил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я твой… лучший друг. И меня зовут Ардашир. — Ложь была сладкой, как лекарственный сироп. Он проглотил её без запинки. «Лучший друг», до чего же идеальный, удобный ярлык. Его глаза, на мгновение, расширились в удивлении. — Ардашир, — произнёс Ян по слогам. Он выговаривал моё имя так, будто читал его по мемориальной табличке. — Кажется, это саргонийское имя верно?.. — Он слегка нахмурился. — Если честно… Перлика говорит, что моя амнезия очень странная. Не как у большинства людей. Я могу помнить множество вещей, но в то же время не помнить ничего… Так что ты уж прости, если я задаю слишком много вопросов… — Всё в порядке. Я был наслышан о том, что твой случай амнезии очень редкий, так что я лишь рад ответить на любой твой вопрос. — Улыбнулся я, чувствуя, как маска «лучшего друга» прирастает к лицу. — И, ты прав, моё имя действительно саргонийское. — Вот как… — Ян внезапно придвинулся ближе, и запах стерильности смешался с тёплым дыханием под маской. — Ардашир, а мы с тобой... дрались когда-нибудь? Его вопрос прозвучал как удар под дых. Я замер, ощущая, как по спине пробегают мурашки. — Почему ты спрашиваешь? — голос мой стал тише. Кроме того, я знал, что у меня осталось не так много времени до того, как сюда ворвётся его сестра. Но сейчас я искренне желал вдоволь насладиться его обществом. Этим тихим, безмолвным морем, когда он невинно разглядывал меня, или бесконечным потоком вопросов, которые я с жадностью вдыхал. Ян нахмурился, прежде чем виновато отвести взгляд: — Потому что… Я совершенно… Не помню тебя. Как будто бы… Тебя в моей жизни никогда не существовало. — Его улыбка, некогда зажигавшая во мне целые галактики, превратилась в мимолётную, вежливую тень на губах, оставляя лишь пепелище в моей груди. Искренняя боль — это когда он извиняется. Будто забыть меня — мелкая бытовая оплошность. Я ощутил, как по скуле побежала предательская судорога, которую я выдавил в кривую, понимающую улыбку. «Не существовало? О, это гениально, Эндмин, — прошептал я мысленно, — просто шедевр амнезии». Вместо этого сказал вслух, отводя взгляд на его худые запястья: — Дрались? Нет. Но ты как-то раз угрожал мне степлером из канцелярии. Сказал, что я слишком много болтаю с твоей… тогдашней пассией… Кажется, её звали Чжуан Фанъи. Я выдумал это на ходу, и его глаза — эти озёра-призраки — вдруг блеснули искоркой живого любопытства. — Правда? И что было дальше? — Он приподнялся на локте, и край больничного халата сполз, обнажив ключицу — хрупкую, как крыло бабочки под стеклом. — А дальше… — Я наклонился чуть ближе, понизив голос до конспираторского шёпота. В голове пронеслось: Он пахнет не лекарствами, а детством. Как сухие травы на чердаке. — Дальше я отобрал степлер и спрятал его в своём портфеле. Говорил всем, что это мой трофей за победу в великой битве за твоё внимание. Ян фыркнул — короткий, сбивчивый звук, от которого моё сердце совершило сальто. Он смеялся. Пусть на секунду. Пусть над выдумкой. Но это был смех, подаренный мне. — Звучит как что-то, что могла бы выдумать Инь, чтобы выставить меня дураком. — Сказал он, и в его тоне промелькнула тень настоящего, старого Яна — того, что любил подшучивать. А не того, что решил внезапно покончить жизнь самоубийством. И, стоило мне лишь снова вспомнить об этом, как внутренний крик застыл в гортани: «Почему… Почему ты совершил поступок, абсолютно чуждый твоей натуре?!» Но руки сами протянули ему стакан воды — стандартный реквизит заботы «друзей», которые ограждали его от прошлого во благо его психики. — Думаешь, что я это выдумал? — Ненавязчиво спросил я, в то время как он принял стакан воды, сделал медленный глоток, а затем откинулся на подушки, пальцами нервно теребя край маски. — Нет, но… Что если я скажу тебе, что помню Чжуан Фанъи? — его голос стал тихим и безошибочно острым. — Помню её смех, причёску и как она жаловалась на парня, который вечно торчал в библиотеке и смотрел на нас… на меня. Воздух в палате загустел. Я почувствовал, как холодный пот выступил у меня на спине под дорогой рубашкой. — Этот парень, — продолжил Ян, не сводя с меня ледяных озерцом глаз, — он всегда был в тени. Как призрак. И у него были такие же глаза цвета индиго. И взгляд... как у тебя сейчас. Голодный. Моё сердце заколотилось, угрожая разорвать грудную клетку. Он играл со мной. Или… пробивался сквозь туман? — Что за глупости, — я выдавил улыбку, достав яблоко и нож из сумки. Лезвие блеснуло в луче света. — Ты всё перепутал. Может, это был кто-то другой? — Нет, — отрезал он. Взгляд его упал на мои руки, которые чистили яблоко. — У того призрака были такие же длинные пальцы с этими же саргонианскими символами. Лезвие ножа соскользнуло, едва не задев мою кожу. Я замер, чувствуя, как маска моего спокойствия даёт трещину. Он помнил. Он всё помнил? Или это ловушка, интуиция, прорывающаяся сквозь амнезию? — Знаешь, что я думаю, «милаш»? — Ян приподнялся, и его дыхание было оглушительным в этой наступившей тишине. — Я думаю, что тебе есть, что скрывать. Он протянул руку — не за яблоком, а к моей руке, которая сжимала нож. Его прикосновение было ледяным и обжигающим одновременно. — Докажи, что ты мой друг, Ардашир. Начни с правды. Хотя бы с одной. Но я не мог. Более того, я не хотел, чтобы мы были просто друзьями. Ведь если бы он мог распознать ту глубину обожания в моём взгляде, ту интонацию, с которой смотрят лишь на возлюбленных, он, вероятнее всего, немедленно оборвал бы все связи. Ведь в этой динамике наших отношений, нашего прошлого, я всегда делал сотни шагов навстречу, тогда как он — едва ли один, зачастую — шаг назад. Тем не менее, десять лет его «отсутствия» закалили меня, научив властвовать над своими чувствами и эмоциями. Поэтому, сдержав желание сделать глубокий вдох, я лишь отстранился. Губы, помимо моей воли растянулись в холодной усмешке. — Хорошо. Правда номер один: степлер я выдумал. Ты никогда не угрожал мне канцелярскими принадлежностями. Ты просто… смотрел сквозь меня. Всегда. Я провернул нож, отрезая идеальную дольку яблока. — Правда номер два: Чжуан Фанъи была скучна, как инструкция к микроволновке. А ты притворялся, что она интересна, только чтобы я, твой «призрак», наконец отстал. Я поднёс дольку к губам Яна, но не отдал. Замер в сантиметре от невидимого барьера между нами. — Правда номер три: ты был тем, кто сам «включил» этого призрака. Ян склонил голову, в глазах плескалось недоумение, когда он, будто нарочно, коснулся губами сочного яблока, мои пальцы едва ощутили его кожу в тот самый миг, как долька исчезла во рту. — Включил?.. Что ты имеешь ввиду? Меня охватило дикое желание тут же впиться в его губы, отвечая на столь изящную провокацию, но я лишь медленно отнял руку. — Ты вспомнишь. Сам. Ведь я ни разу не забыл его, моя любовь оказалась сильнее течения времени, так почему же он не мог ответить взаимностью? Почему в моём присутствии он говорит о других, с кем, возможно, никогда больше не встретится? Стремление понять мучило меня. Это было похоже на отчаянное желание понять, почему, в отличие от его семьи, готовой проститься с ним ещё девять лет назад, только я, казалось, действительно думал о нём. Кома, как известно, без малейших признаков улучшения, неумолимо пожирает надежду. Но я не сдался. Финансовые ресурсы моих родителей стали спасительным кругом, позволив обеспечить комплексное обследование, лечение, непрерывный мониторинг и палату, где каждый луч света был наполнен заботой. Я лелеял его издалека, подобно садовнику, чьи руки бережно хранят семя жизни, ибо верил: финал не будет банальным, как в низкопробном романе. Правда, и мне пришлось кое-что отдать взамен. В обмен на родительские инвестиции в «воскрешаемого мальчика», я был обязан беспрекословно подчиняться их воле и отказаться от мечты стать учёным, специализирующимся на фундаментальных исследованиях. Им нужен был не гений, а наследник — управляющий их колоссальной империей «Землекрушили». Название грозное, но на деле, это всего лишь строительная организация, которая честно сказать, меня совсем не привлекала. И потому, окончив школу, я просто передал бразды правления Неферит, своей коллеге, которая время от времени просит меня навестить порядок в компании… Впрочем, если говорить о школе, то Ян даже её не окончил, хотя оставался всего один сущий месяц май. Так что вместо того, чтобы закончить школу, он решил закончить свою жизнь. К счастью, был вовремя спасён… Кем же, спросите вы? Мной, разумеется. И знаете, что было действительно скверным в этой ситуации? Каждое мгновение рядом с ним было одновременно мукой и наслаждением. Мукой от осознания того, что он совершенно не помнит меня и как легко он принимает ухаживания других, отмахиваясь от меня. И наслаждением от того, что он просто жив; от того, что мои старания не ушли впустую. И пока, я раздумывал над всем этим, Ян медленно пережевал кусочек яблока, его глаза изучали меня с новой интенсивностью. — Вспомнить самому? — он повторил мои слова, губы искривились в полуулыбке. — Это звучит как угроза в романтической комедии. Ты всегда был таким драматичным? Я позволил себе короткий, хриплый смех, отставляя нож. — Только когда объект моей драмы был достаточно красив, чтобы выдержать напряжение. — Но что, если я не вспомнил тебя? — Вдруг произнёс он. — Когда я спрашивал Инь о тебе, она почему-то решила переменить тему… Но и ты, похоже, не намерен мне рассказывать о моих шрамах… Знаешь, в моей голове есть чёткое понятие того, что такие рубцы не появляются в бою. Возможно, я что-то сделал с собой, но сейчас… Я не могу понять зачем и почему. — Его голос дрогнул. — У меня есть друзья, семья и даже дом, в который я смогу вернуться, как только выпишусь отсюда… Так почему же, я… — И всё же это была битва, — не дав ему продолжить, сказал я, понизив голос до едва слышного шёпота, полный горечи и той скрытой любви, которая мучила меня десять лет. — В которой ты был так одинок, что решил исчезнуть. Впрочем, причину его одиночества я решил не упоминать, наблюдая как его зрачки расширились, потом сузились, будто пытаясь пробиться сквозь завесу недопонимания. Но в этот миг, его телефон зазвонил, а на экране вспыхнуло имя: «Инь», и их совместное фото, ещё со времён школы. Ян нехотя поднял трубку, нахмурился: «Да?.. А… Да, он здесь. Но как ты узнала?..» Я лишь едва усмехнулся. Конечно, она не могла не знать о том, что я нахожусь здесь. Ах, эта глупышка Инь — причина многих недопониманий, и чаще всего нерушимая преграда между мной и Яном. Почему? Несмотря на ежедневные визиты к своему брату, она не могла признать, что ей, по сути, было безразлично его состояние. Возможно, в глубине души она питала к нему некое презрение, искусно сокрытое за маской показной доброты. И при каждой нашей встрече она разыгрывала спектакль показного «радушия», запрещая мне прикасаться к Яну. Но даже вовсе не потому, что она обвиняла меня в его попытке покинуть «live». Инь смотрела на меня теми же влюблёнными глазами, какими я смотрел на него. Иронично, не так ли? В конце концов, стоило мне только подумать о ней, как дверь в палату распахнулась с такой силой, будто её вышиб ураган. В проёме, залитая светом коридора, стояла Инь. Среднего роста девушка, с изящной талией, сокрытой бесформенным длинным худи; чёрными волосами, подстриженными под каре, огромными глазами и лицом такой неземной прелести. Её черты были точным, до мучительности, отражением брата, но оживлённые тем неугасимым огнём, что в нём, казалось, навсегда угас. А её взгляд, острый, как клинок, что покоился в ножнах на её плече, был прикован ко мне. Любой другой мог бы возмутиться: почему она разгуливает с оружием; как ей вообще позволили пронести меч в больницу или почему мне позволили пронести нож? Но таков был закон, оконченной нами школы «Arknights», где готовили элиту общества — воинов и учёных, чьи жизни были посвящены благу народа. Для таких как мы, существовали исключения. — Почему ты здесь? — Она нарочито насупилась, сложив руки на груди. — Я же просила. Он не нуждается в твоих визитах. Я мысленно усмехнулся, медленно поднявшись со стула. Реальность сузилась до пространства между нами тремя. Ян, беспомощно переводя взгляд с сестры на меня, пытался понять, откуда взялась эта буря. А я… вы же помните. Её тот самый взгляд. Взгляд влюблённой до беспамятства девушки, которая, стесняясь признаться, злится, что выбрали не её. Но именно в этот миг, в лабиринтах моей измученной души, родилась идея, способная мгновенно развеять все тучи, или, по крайней мере, освободить от необходимости действовать в тени. — Госпожа Пин-Гу Инь, — я сделал шаг к ней, намеренно опуская голос до интимного, опасного шёпота, который сейчас предназначался только ей. Но я отдал бы всё на свете, чтобы этот шёпот предназначался лишь ему одному. — Можем ли мы поговорим наедине?... Только вдвоём.