behold me distorted

будильник – семь утра. глаза в потолок, глаза в потолке. волна адреналина катится по не проснувшемуся телу. сон спадает – потолок чист. Джонатан моргает, встречая день со скребущим ощущением в районе желудка (голод тут ни при чём) и вечным недосыпом. палец автоматически смахивает в сторону «не повторять». или «выключить» – уже и не помнит, что в этом приложении пишут. настырный сигнал замолкает, но тишина ещё пару секунд звенит в небольшой комнате. натянув штаны и носки, валяющиеся на стуле рядом, он поднимается с кровати, хватает с того же стула рубашку и, наскоро застегнув, чуть не спотыкается о порожек балкона. прохладный воздух врывается в лёгкие раньше, чем он поднимает голову, обращаясь взглядом во внешний мир. во внутренний с утра пораньше лучше не лезть – вместо этого он лезет за сигаретой в карман. зажигалка выдавливает из себя язычок пламени раза с пятого – пора, видимо, брать новую. а ещё на работу пора. хотя ладно, минуты три попялиться на сероватый городской пейзаж ещё можно. от первой затяжки немного мутит и пробирает, но дискомфорт быстро подменяется еле пробившимся удовлетворением. во рту противно осязаются немытые зубы и едкость дыма. в окне напротив мелькает и тут же скрывается силуэт. Джон знает, что человек только что наблюдал за ним, но не может этого доказать. пепел падает с третьего этажа, исчезая в никуда задолго до встречи с землёй. надо будет накинуть кардиган, не жарко всё-таки. никотин даёт в голову, несколько раскоординирует движения, Джон неловко вваливается обратно в комнату, оставляя дверь балкона почти настежь распахнутой – в помещении теперь невыносимо душно. надо на супервизию, думает он, глядя, как из зеркала ванной на него таращится довольно заросший, растрёпанный мужичок. проблема не в растрёпанности, конечно – мало кто просыпается сразу с идеальной укладкой, и, тем более, не все с этой укладкой вообще заморачиваются. проблема в том, что в данный момент у него в зеркале три глаза. ох, уже шесть… а лучше сразу к психиатру, поджимает он губы, проводя бритвой по паре глаз у подбородка и нехотя отмечая, что вместе с волосками в слив попадает слизь лопнувшего белка. зажмуриться. постоять несколько секунд. открыть глаза снова. теперь из зеркала смотрит довольно ухоженный мужчина средних лет, с волнистыми, неровно отросшими чуть ниже плеч, но аккуратно расчёсанными волосами. глаз две штуки, всё как надо. выдохнув, Джон ныряет лицом в полотенце и после надевает очки, заправляет рубашку. не забыть записи о клиентах… сколько времени? ещё минут пятнадцать до выхода из дома. нуль десятки на часах в прихожей на миг обретает зрачок. в небольшом шкафу тёмно-коричневый кардиган находится быстро. реальность вообще, как всегда бывает по утрам, раскрашивается довольно медленно; только к моменту сейчас мозг обрабатывает: рубашка мягкого тёмно-зелёного оттенка, штаны чуть светлее кардигана, оправа очков отливает золотистым, сохраняя основным цветом чёрный. так даже как-то веселее. из двери балкона проглядывает неспешно затягивающееся тучами серо-голубое небо. зонт тоже надо бы не забыть. дверь закрыть. застелить кровать. сделать завтрак из пары яиц, тоста и какой-то зелени из холодильника. выпить кофе. первая запись в полдевятого. выпить ещё кофе. подхватив сумку с записями о сегодняшних клиентах, Джон щурится на дверную ручку, странно бликующую – почти моргающую, – и, дёрнув, выходит из квартиры. не забыть закрыть дверь. сбегает по лестнице, толкает подъездную дверь и оказывается на улице, удивительно всё-таки приветливой для сегодняшней погоды. за облаками неба уже почти не видно. зонтик остался дома – ну и чёрт с ним. городскую серо-коричневость забивает дневной свет. голову забивают тревожные мысли. в пору бы говорить «параноидные», но Джон слишком хорошо знаком с диагностикой и вообще симптомами всякого психиатрического, чтобы позволить себе использовать это слово. меж тем – стоило бы позволить. признать, наконец-то, что супервизии и личная терапия давно не справляются – а точнее, никогда не справлялись – с тем, что у него и в нём происходит. а если ещё честнее – тут и психиатр сейчас уже мало чем поможет. голову забивают тревожные мысли. за порогом квартиры давно небезопасно: к глазам на любых поверхностях ещё можно привыкнуть, но ощущение присутствия, чего-то неизведанного, что отчаянно хочется найти и увидеть, преследует его всё более настойчиво – стоит только выйти за дверь. но он выдаст себя, если будет озираться или иначе выкажет беспокойство, поэтому на лице обычное устало-спокойное выражение. страх ловит все, как кажется, взгляды: вот на него как-то странно посмотрела прохожая – и сразу ткнулась в телефон, что-то строча, вот у курящего около круглосуточного магазина на миг было три глаза вместо двух – третий спрятался, едва замеченный. щурясь на уличный свет и чуть ускоряя шаг, Джон хочет, с одной стороны, откинуть свои догадки, но с другой… всё начинает складываться: слишком уж много мыслей, слишком много взглядов. может, это должно случиться сегодня? может, то, с чем он так долго переговаривался, что так долго пытался отрицать или переступить через себя и принять, наконец, явится… тогда следить за ним начнут ещё более пристально, но… может, явившись, оно станет защищать его? хотя бы как своего адепта. если он, конечно, вообще ему нужен… сейчас. застыв, он задирает голову и чуть не задыхается: занимая собою всё обозримое пространство небосвода и прозная мегаломаническом ужасом, прямо на него глядит око. грудь почему-то не прокололо приступом. оно глядит безэмоциональным холодом, но Джон читает, слышит, чувствует, знает – оно смотрит насмешливо: какие, мол, тебе ещё нужны доказательства, чтобы признать себя шизофреником? всё уже и так достаточно оче-видно. что-то не так. в зрачок вкручивается спираль. свербит мельтешением, распадается неправильным цветовым спектром, расширяется, расширяется, занимает собой всю радужку, белок, лезет за веки… облака на несколько секунд загораживают глаз, времени – на пару резких вздохов; показывается снова. железно-холодный ужас привычно сковывает тело, собственные глаза замирают стёклами – страшно видеть, страшно наблюдать, страшно сойти с ума. сигнал автомобиля звучит как сквозь плотные акустические диффузоры. сквозь диффузоры пробивается голос – тоже галлюцинаторный бред? мерещится? а что вообще мерещится, а что нет? – дорогой, не собьют – так в дурку уедешь. паралич спадает, Джон озирается – высокий, под искажением разума будто непропорциональный, человек уже отвернулся и отдаляется. взгляд обратно в небо – глаз недовольно зреет в него, лишённый каких-либо спиральных элементов. оглядывается ещё раз – незнакомец совсем исчез, а до мозга, наконец, добрался смысл сказанного. так и не вспомнив, куда вообще шёл, Джон запрыгивает на ближайший тротуар. где он? как здесь оказался? который час? око осуждающе смотрит: пытаешься помогать людям, а сам не можешь даже понять где находишься? у тебя сессия через три минуты – ты даже не узнаёшь местность, хотя едва одолел пару сотен метров. у тебя клиент-подросток – а сам-то ты разве вырос, раз собственные проблемы решить не в состоянии? у тебя высшее психологическое образование – а стоишь ли ты его? даже одним глазком взглянуть – очевидно, нет. зачем тебе эта работа, Джонатан? ты не для того создан. но не переживай, – оно моргает, – ты создан для меня. я рядом уже много лет. теперь я буду всегда. оно смотрит цепочками мигающих тысячами глаз капилляров, в уголки забилась слизь, желтоватая, клейкая, оно выращивает из этой слизи второй зрачок, третий, четвёртый – Джон опускает голову, чувствуя давление сверху, и ищет взглядом того самого незнакомца. ему кажется, длинные светлые волосы при порывах ветра мелькают то за одним, то за другим углом – но незнакомца нет. был ли он? или это тоже привиделось? уже столько раз… он реален, сомнений давно нет, но действительно ли он был тут сейчас? не время, сессия всего через пару минут, око не сводит с него взора, но пора, пора бежать в клинику… прибегает он в мыле, извиняясь перед клиенткой, здоровается с администраторшей, подозрительно на него покосившейся, открывает кабинет, приглашает клиентку войти, администраторша смотрит из-за угла, её глаза проглядывают сквозь стену кабинета – не сейчас, нет, я не готов сейчас, это не она, это… светлые бежевые стены хорошо контрастируют с интерьером кабинета и всего центра психологической помощи. но обычно тёмного пастельного оттенка кресла почему-то сегодня необычно яркие, тени ложатся на них неправильно… пол совсем негромко скрипит, пока Джон бессознательно делает пару шагов туда-сюда и вдруг застывает у своего столика. взгляд впивается в клиентку – она смотрит. оттенок глаз неправильный. тревога, лёгкий испуг. губы сжаты, нервозность, она что-то узнала, она знает о его связи с оком, она следила… собственную панику не отследить, а вот за ним – да, она точно следит, это точно была она – он видел у своего дома именно её, она курила у магазина, мимо которого он шёл, она была в том окне напротив, это её глаза он сбрил со своей щеки, это её он встречал на любом маршруте, в любом месте – однозначно её, она следит, она знает, она жмётся так боязливо только потому, что он раскусил, он узнал быстрее, чем она рассчитывала… – здравствуй, Олли, – натянуто улыбается он. голос подчиняется контролю и не дрожит – вот только сейчас он не слышит в себе агрессию. – здравствуйте… – роняет девушка в параноидную пустоту на месте своего психолога. – присаживайтесь, – с той же уже не отслеживаемой улыбкой, – о чём хотели бы поговорить сегодня? – простите, мистер Симс… – не садится, мнётся у двери. готовится сбежать. – Вы в порядке? – а Вы как думаете, Олли? – Джон склоняет голову, жевательные мышцы начинают болеть от зажатой полуулыбки. – что, простите? – как Вы думаете, Олли, – уже с открытой претензией в голосе, подходя ближе, – в порядке ли я, если Вы следуете за мной по пятам, куда бы я ни пошёл? как я могу быть в порядке, пока Вы отслеживаете каждое моё перемещение, каждый мой час, каждую мою мысль? нет, Олли, я не в порядке, я просто… – мы закончили, – отрезает девушка и за секунду скрывается за дверью – дальше начинает бежать. Джон знает это, потому что распахивает дверь и гонится за ней до самого выхода из клиники. «стой!» «что ты знаешь?!» «прекратите меня преследовать!» «чего вы добиваетесь?!» Олли вскрикивает, когда его пальцы цепляются в её предплечье, но подоспевает администраторша – она одёргивает Джона и с размаху лепит ему пощёчину. Девушка с концами выбегает из клиники. – Симс! что Вы творите!? – отцепитесь! – заткнитесь! – она ударяет повторно. – чёрт б Вас побрал! – Вы с ней заодно?! – я вызываю санитаров! – что?! – только тут у Джона всё внутри обрывается, но страх мигом накатывает новой волной. – Вы считаете меня помешанным?! – Джонатан, Вы в психозе! Вы напугали бедную девушку! – но она хотела… – ничего она не хотела, Вы бредите! – да она убила бы меня! – это бред, Джонатан, Вы больны! либо Вы сейчас же звоните в экстренную службу и ложитесь в стационар добровольно, либо я звоню сама и пишу Вашим работодателям – в таком случае Вас уволят сразу. уяснили? – что?!… нет… – растерянно роняет Джон. – стойте! Вы хотите, чтобы я… – мне звонить врачам или позвоните сами? – я… я-я… я позвоню… сейчас позвоню. он с секунду мнётся, а после – срывается с места и несётся к выходу. оступается на пороге, падает к ручке двери, врезается в неё, рассекая бровь – администраторша хватает его за шкирку, как нашкодившего кота, что-то говорит, он боится, он уверен, что ошибся – следила она, а не Олли, следила за ним, чтобы отдать на растерзание мозгоправам, чтобы он не мог принадлежать оку, чтобы ограничить его разум, это всё она, это она его спровоцировала проявить приверженность, она подстроила, подговорила Олли, а та ни в чём не виновата, её просто обманули – а он повёлся, идиот, он должен был раскусить, должен был понять раньше… может, это было испытание, которое он не прошёл. так или иначе, теперь он понял и знает всё, вся эта нелепая ситуация встаёт в горле быстро развязывающимся комом смеха! и на деле он не понимает и не знает даже того, что ко входу в клинику приближаются сирены, что санитары берут его под белы рученьки, истерящего, что ему видится на месте их лиц лицо администраторши, что око смеётся сквозь облака, конвульсивно поджимая нижнее веко… его хватают крепче, привязывают к чему-то, он хочет вырваться, но сознание мутится, когда ему что-то вкалывают, сознание распадается через всю свою иллюзорную обострённость… – я скоро приду за тобой, – радужкой выдыхает око, мигнув в потолке скорой. гася любой свет, его чёрный зрачок расползается на весь мир.

***

– дорогой, – бросает мимоходом Майкл какому-то залипшему в небо человеку, – не собьют – так в дурку уедешь. ноги сами несут в нужном направлении. вернее, направление-то совсем ненужное, лучше бы он не ходил туда и не смотрел на одно и то же, всё усугубляя и усугубляя и без того паршивое состояние. определённо, лучше бы не приходил. но ноги, ноги сами несут, движимые неплохо проспиртованным дома за прошедшую ночь мозгом. незачем смотреть на улицы вокруг, на дорогу, на дома – абсолютно незачем, он удивительно хорошо помнит маршрут до сих пор, ведь так долго гонял себя в воображении по этому району, пытался найти выход, докричаться, отменить поход на ту не-крышу, отменить падение, отменить смерть, хотя бы довести до конца ещё одну смерть… захудалый район встречает слепыми окнами и ноющей болью в бёдрах. в голове пульсация, точно такая же – слабее только в несколько десятков раз. пространство звенит. в последние дни было явно хуже. всё хуже и хуже. хуже, хуже и хуже, сон – кошмар, бодрствование – галлюцинаторный бред; спокойнее всего было где-то в пограничье – там всё ещё несуществующие вещи и мёртвые люди на периферии зрения, но там хотя бы ничего не слышно. никакой музыки, никаких голосов. только звон, может. успокаивающий, дребезжащий, неправильно гармоничный, ввинчивается в уши, не даёт думать о – только слушать, находить себя в искажениях частот давно поломанного в черепе эквалайзера. может, никакого звона и нет – точно так же, как нет Майкла Шелли, уже несколько лет как погребённого в пыли заброшенного дома. руки в карманах бьёт дрожь, ноги едва держат; страх готов парализовать его в любую секунду, но он очень хорошо научился игнорировать тело с тех пор. нынешний страх – ни в какое сравнение с тем нечто, что он – мёртвый – живой – умирающий – уже испытывал, лёжа и хрипя в лифтовой шахте рядом с чужим – родным – близким – уже трупом. так что сейчас совсем не страшно. сейчас просто… как бесконечный скрип, как какой-то смазанный, но каждый миг пронзительный звук, он где-то внизу, в желудке. возможно, это голод: со вчерашнего дня он не мог есть, только пил. сегодня так же пасмурно, как и тогда. даже сильнее – солнца совсем не видно. наверное, это к лучшему. когда он подходит к двери, что некогда была парадной, горло сжимает сотня цепких холодных пальцев, слышится хруст – ломаются суставы, трутся кости; они вьются вокруг, оборачиваются всё новыми и новыми фалангами, в глазах темнеет, в грудной клетке горячо и пусто, рукам – холодно… главное, не думать об этом. отпускает так же внезапно. вдалеке проносится скорая. он медленно и почти спокойно восстанавливает дыхание и заходит внутрь. к паническим атакам тоже можно, тоже стоит привыкнуть. неприятно, но стоит, особенно для периодов обострения пост-травмы, когда каждый второй сон и каждый второй час – паника. из страшно знакомого участка этажа, того самого, на который можно выбраться с полуразрушенного дна шахты, доносится голос. голос почти уже пожилой женщины, напевающий что-то простое и лёгкое: мотив недостаточно мелодичен для того, чтобы его невозможно было слушать; Майкл чувствует, как связки натягиваются и почти раскрываются к каждой чужой ноте. он слишком трезвый, чтобы заходить дальше – во всех смыслах, – но подходит всё ближе к пустому проёму на месте дверей лифта. в проёме помехами рябят сломанные кости и окровавленная плоть – то, какой он запомнил её едва ли не лучше, чем за всё то время, что знал живой. и какой он наблюдал её до собственной смерти. да, она бы никак не выбралась, не сумела бы подняться по узкой лестнице из приямка на этаж – она не смогла бы… да к чёрту, он же сам пролежал с ней больше суток, сам видел размозжённую голову и пытался сделать что угодно – лишь бы в рот не затекали чужая кровь и ещё что-то, что память отчаянно блокирует вот уже несколько лет. автопилот в очередной раз сводит его на дно шахты и психической стабильности, чтобы свести с останками костей, а однажды и с ума с концами. в момент, когда кости начинают петь ту же мелодию без слов, что и силуэт, он не выдерживает и оседает на пол. защитный звон подскакивает на десяток герц, это глушит, но недостаточно. может ли хоть что-то заглушить её? если да, то точно не здесь. связки всё-таки раскрываются навстречу воронке. осознанность в таких ситуациях – идиотский концепт. вот он сидит в углу лифтовой шахты, нервно подёргиваясь, и вполне себе это понимает – чем это помогает? вот он мычит чужую песню, глядя в ответ на кости, из которых она звучит – как ему должно помочь понимание того, что к действительности тут имеют отношение только травма, диагноз и то, что перед приходом сюда он нажрался как свинья? ну и кости. они тоже вполне себе реальны. в общем, быть осознанным не работает, по крайней мере здесь и сейчас, по крайней мере у него совсем не получается. оторванность признавать не сложно, но кто сказал, что если её признаешь – она исчезнет? в ушах начинает щёлкать: кости потрескивают. в голове или на полу – неважно. главное – он знает, что делать, чтобы их успокоить: достаёт канцелярский ножик и по делению выдвигает его, следя за ритмом щелчков. лезвие вылезает рывками, оно уже порядком затупилось, но есть что-то в том, чтобы не заострять прошлое хотя бы буквально. в отражении один глаз и много волос – странно, что у мёртвого они отрастают столько лет, но Майкл привык жить без объяснений. не осталось людей, способных объяснить что-то ему или способных объяснить его – не осталось, собственно, даже его самого. засучив рукав, оголив уже весьма покоцанное предплечье, он закрывает глаза: на плечи обрушивается одиночество. непонимание, спутанность, чужой труп, искажение, чужая кровь, ощущение присутствия, реальность отсутствия, страшная разорванность, лезвие входит неглубоко под кожу, приходится жать посильнее – крови нужно больше. за последние годы пол местами ею пропитался, но этого всё ещё мало. ещё пара порезов, и адреналина с диссоциацией хватает для того, чтобы начать остервенело бить ножом по руке; в горле к чужой песне примешивается спазмирующий диафрагму глубокий смех, он быстро растёт до хохота и переходит в истерику, обретает единение с криком о чём-то давнем и до сих пор слишком близком. рассекая уже выше локтя, вновь заливая кровью дно, он то забивается в угол, то выскакивает к останкам, орёт: зачем столкнула? зачем упала за мной? почему оставила? почему оставила в живых его? зачем до сих пор приходишь? сколько тебе ещё надо? что тебе надо? я умер вместе с тобой, просто чуть позже. всё вышло мучительно честно. кисло-солёная боль запоздало доходит до мозга – в порезы, которым уже недалеко до ран, затекают неподконтрольные слёзы. головокружение едва заметно плавает от затылка до лба, надо бы приостановиться – надо ли? – получится ли? – получилось бы? – не сейчас. левая рука менее точна, менее аккуратна, но делает что надо. мышцы напрягать больно. и он точно повредил вены. не сильно, конечно, режет всё-таки поперёк. умереть дважды – кринж, умирать бесконечно – слэй. Майкл вечно находится где-то между, на уровне “недоумереть”, но не на “недожить”. и сейчас его захватывает обманчивое, но безмерно приятное предчувствие конца: мечтательно ведя лезвием, щекоча почти нежно, он спустя миг вдавливает остроту в запястье, настолько, что левая ладонь кровоточит, повредившись о незаточенную грань. опьянение начинает уходить на второй план, уступая боли, смешению душевного и телесного; сил в руках хватит ровно на то, чтобы никогда не прикоснуться к костям, никогда не перерезать вдоль и никогда не позволить себе закончиться. сначала он склоняется ниже только небольшими красно-бурыми потоками, а после его тянет к ним всем корпусом. компенсация, извинение, ненависть – хоть что-то, он не знает, что и кому хотел бы сказать вместо того, чтобы лежать здесь в луже собственной крови, не отключаясь одним только чудом. лучше бы отключился. боль забирает к себе: к треску чужих костей примешиваются треск и перехруст собственных. от позвоночника в руки, от позвоночника в ноги, от позвоночника по шее, к тазу, воздух проколом ребёр вытекает из одного лёгкого, и всё точно так же: звон, крик, эхо, по лицу кровь и что-то ещё. рядом – тело, совсем недавно живое, совсем недавно предателя. конечно, всё ради этого. на границе яви и обморока тянуться сломанными конечностями и никогда не достать, прижимать к себе ещё тёплого уже труп и навсегда остаться одиноким, гладить путающиеся влажные волосы и никогда не выпутаться из омертвевшего взгляда. глазницы разбитого черепа вытесняют всё, кроме звона. сорванное горло – мелочь, страх – мелочь. надо встать, встать и убедиться, что это жалкое чужое тело всё ещё может вмещать хоть долю той смерти, которую не отыграло вовремя. – вставай, – он пинает переломанное тело. нога рассекает воздух, ботинок цепляет с пола ещё не впитавшуюся кровь – она брызгает на стену. – вставай, – монотонно, ещё один пинок, ещё один брызг. руки немеют. – вставай, – насмешливо, презрительно, пренебрежительно, надменно, свысока, снизу, хрипяще: – не могу. он бросается вниз с ножом(,) и у него нет сил отразить удар, лезвие глупо бьётся о грудную клетку через одежду, выскальзывает из руки, рука разжимается и сжаться больше не может. зато целы ноги – они вырисовывают на полу грязную серо-красную спираль, пуская всё больше всё более широких оборотов – и так хочется перенести рисунок в три-дэ, пружиной выстрелить собою же вверх, к двери, никогда не открыть, никогда не узнать, что можно встретить внизу. но на планете с силой притяжения для него реальны только расщеплённые чувства к мертвецам и падение, раскрученная кровавая воронка только топит, не давая всплыть ни на секунду с глубины четырёх проклятых этажей. остаётся только бесцельно танцевать на полу, только бессильно лежать на дне, только бесконечно орать от предела агонии и скорби. всё-таки не стало его ещё с того момента, как он открыл дверь, потому что тупой биомеханизм не может считать себя выжившим, если ничего не может сделать. если ничего не мог сделать, кроме как биться в своих и чужих переломах. такой обязан смерти и обязан смертью. провалившись в глотку и переварившись в желудке страшного дома рядом с тем, кому повезло уйти раньше, он не имел права жить. хорошая мысль для того, чтобы всё же вдоль, но нет, никогда. в промежутках между сном и обмороком, он раз за разом осознаёт: его спираль никогда не развернётся в прямую ни по какой оси – она испачкана следами подошв и пальцев, кривее, чем понятие кривой в математике, да и кровь стабильно прямо не бежит. но и не останавливается, как и сам Майкл, когда поднимается по лестнице обратно, спотыкаясь, поскальзывается, падает на рассечённую ладонь, снова истерично плачет сквозь смех, поднимается и идёт дальше, к выходу из подъезда, прочь отсюда. на улице вызовет такси и доплатит сколько надо, чтобы его довезли в таком виде. будет вызывать до тех пор, пока кто-нибудь не согласится. дома обработает порезы чем есть – тоже вид селфхарма. провалится в очередной кошмар. но это потом. пока в нём только головокружение от кровопотери, ломота костей и вновь рвущий нейронные цепочки звон.

***

доехав домой спустя пару часов, Майкл вваливается в квартиру еле живой: смертельно бледный, всё ещё истекающий кровью и просто очень уставший. в такси, правда, удалось поспать минут двадцать или меньше, и теперь есть силы обработать порезы и раны. просыпавшись на водителя благодарностями, он вышел из машины и нырнул в свой подъезд, с явным сарказмом глядя на ожидающий на первом этаже лифт – нет. определённо, не сегодня. поскорее взлетел на свой шестой на своих двоих. еле живой. хочется себя растормошить, но сначала руки, руки… и курить хочется, чёрт, он вообще не курит, он не умеет не давиться дымом. не получается. руки… сначала они. сняв рубашку, он невольно поджимает губы: пиздец. иначе не сказать и не подумать. болит, и сильно. где-то был гермолен… вроде не так много осталось, правда, на этот раз может и не хватить. а бинты вообще есть?... ох, точно, ещё в душ бы. сразу выудив из нужного всё имеющееся, Майкл ещё раз осмотрел руки и решил, что оттирать и промывать перед душем смысла нет – проще смыть кровь, она как раз остановилась. жгучая, но приятная боль при контакте горячей воды со свежими порезами – одна из немногих вещей в селфхарме, которую он всё-таки любит. это греет, и плевать, что кровотечение может возобновиться. в живот, правда, быстро приходит одиночество, садится рядом с голодом. надо поесть потом… и потрахаться, наверное. чуть позже. в этот раз смывать кровь приходится дольше обычного – на местах, где было особенно глубоко или много, она начинает по новой сочиться от каждого кривого движения. на фоне мысли о том, что и одежду надо скорее закинуть в стирку, пока кровавые пятна ещё реально отмыть. волосы липнут на кровь. неудобно… всё это очень неудобно. волосы. и кровь. времени всё это дело в итоге занимает полчаса. водрузив на голову полотенце, Майкл осознаёт, что сейчас надо будет ещё раз, уже хлоргексидином, промывать руки, потом мазать их гермоленом, потом перебинтовывать… «бля-я-ять» – только и несётся в мыслях. как же не хочется… надо. с расхераченными руками он к другу не поедет. ну, не к этому точно. так. сначала хлогексидин; болит уже меньше, но протирать всё равно неприятно, холодновато – впрочем, последнее не так раздражает в распаренной ванной. дальше гермолен и надежда, что поможет так же, как в прошлые разы. надежда, а не уверенность, потому что настолько серьёзно он ещё не резался. и бинты, самое долгое; ещё и чёрт пойми как перевязать, чтоб двигаться не мешали. и на суицидника похож теперь… хер бы с ним. осталась приятная часть сборов. завернувшись в халат, он уже думает – а не послать ли нахуй тусовку, не лечь ли высыпаться и восстанавливаться? нет, конечно. у смешанной фазы на него совершенно другие планы – хотя бы покурить. выкопав из горы одежды в шкафу определённые штаны, он находит в кармане изрядно помятую пачку – надо же, в этот раз даже запомнил где оставил. в прошлый пришлось перерыть полгардероба вплоть до осознания, что сигареты давно уже постирались вместе с вещами, которые он забыл в машинке неделю назад. разумеется, пришлось запускать ту партию стираться по новой. и да, перед этим вытащить сигареты он снова забыл. на балконе прохладно. судя по ещё сильнее помрачневшему небу, скоро начнётся дождь. чиркнув зажигалкой, Майкл делает затяжку и почти сразу откашливается, опираясь о перила. сука, руки… болят. надо осторожнее. наверное. дым поднимается винтом – спиралью, да – и уносится ветром. небо гремит. хочется вскружиться выше, как дым; затянувшись поглубже, Майкл закрывает глаза и вслушивается в то, как отзвуки грохота расходятся по городу. гроза будет совсем немного некстати: придётся бороться с дождём за укладку и за одежду. за мейк волноваться не придётся – со своей эмоциональностью он давно приобрёл из нужного всё водостойкое, да и спреи-фиксаторы имеются в большом количестве. ещё затяжка. в горле першит. сегодня нет настроения особенно сильно выёбываться – можно собраться на лайтах… сигарета гаснет. минут через двадцать он готов. в тон настроению, на глазах – разброс теней кислотной палетки, тушь из чёрной к краям ресниц переходят в белую, взгляд как заиндевевший, тёмная коричнево-бордовая помада лежит на губах неровно – контур не доведён, акцент на оттенке, а не на форме. того же оттенка рубашка расшита спирально погнутыми узорами от изумрудного через серебрянный до золотистого – как же он тогда заебался искать нити для переходов между главными цветами… брюки светлее рубашки, чуть теплее белого: красиво и самоуверенно ехать в чем-то подобном на вписку, конечно, но слишком уж похуй, поэтому и ботинки только немного темнее обычного кремового. сегодня без браслетов придётся. и без колец лучше, пожалуй – только мешать будут. а вот на шею и в уши ничего не нацепить даже грешно – поэтому образ завершают извитая цепь из белого золота и того же металла серьга, опускающаяся винтом на пару сантиметров. индастриал не хочется менять, там стоит штанга, вокруг которой вьётся небольшая змейка в зелёными вкраплениями на месте глаз. ах да, конечно. очки.