behold me distorted

исключительно слэй. максимально вайб. предельно айконик. невероятно свэг. – боже, что за звезда? – для тебя засветилась. переспим? – давай, а ты только по девочкам? – я по всем и со всеми, дорогая. – ой фу! я не сплю с такими. девушка, покачнувшись, отходит от стойки и с умеренной скоростью изрядно пьяного человека исчезает в толпе. – и многое теряешь! – кричит ей вслед Майкл, поворачивает голову, кричит бармену: – заюш, май тай! да, привет, родной. май тай, да-да! как у тебя в-... – пчему эт много теря-яет? – выплыв из пелены клубной музыки, во фразу вклинивается нелепый в своей манерности баритон. – а ты проверь, – с резко возникшей на губах скалящейся улыбкой Майкл ловит пальцами чужой подбородок на уровне своих плеч, сразу приближая слишком сильно, чтоб убить желание отстраниться. его тут же целуют, ожидаемо – и он лепит пощёчину. с другого конца стойки к нему скользит коктейль; только что сжимавшая подбородок рука подхватывает стакан, под возмущённое «алё» Майкл разом опрокидывает в себя почти половину. окидывает незнакомца взглядом сквозь оранжевые стёкла очков-звёздочек и свободной рукой дёргает вниз чужое плечо – человек перед ним оступается, падая на колени – больновато, наверное. – не лезь ко мне ртом – и я обеспечу тебе лучший секс в жизни. намерен лезть – съёбывай сразу. – наглый еблан, – мямлит, хочет подняться, но Майкл глядит на него сверху вниз спиральным узором на стёклах и снова дёргает за волосы, ниже. – сука… – что ты там бормочешь, дорогой? отвечай внятно. – ладно, идём! – отлично. опустошённый стакан отправляется по стойке обратно к бармену. один зал, одна дверь, одна лестница, коридор, ещё дверь – комната. сегодня все комнаты второго этажа на утехи желающим. хорошо иметь богатых друзей. ворча на чересчур медленно плетущегося в-скором-партнёра, Майкл закрывает за ними дверь, щёлкает замком и на обеспокоенный взгляд смеётся – «ага, уже не сбежишь». страшным, впрочем, казаться незачем. он позволяет накидке упасть с плеч, но вообще раздеваться не планирует, ни к чему выставлять на показ пропитанные кровью и гермоленом повязки и… прочее. теперь внимание на парня, которого он притащил. впрочем, стоит предвкушению только начать прорастать, как в дверь тарабанят. голос за ней женский, сейчас чуть тревожный, подозрительно похож на тот, что Майкл сегодня уже слышал. – ты здесь, Эндрю? эй? – да-а, я здесь! – тем же пьяно-манерным тоном откликается, как теперь ясно, Эндрю. а потом задаёт тупейший вопрос: – как ты меня нашла? – ты издеваешься, блять? – усталым взглядом обращается к нему Майкл. – это твоя подруга, девушка или кто? – это любимая моя, – умилённое бурчание. – что за хер там с тобой?! – в голосе «любимой» звенит ярость. – я не зна-аю, он мне нравится… – ОН?! ЭНДРЮ, ТЫ… скептически приподняв брови и вздохнув, Майкл всё же открывает дверь, предусмотрительно отойдя вместе с нею в сторону, и даёт сцене ревности (или что это вообще) разыграться как должно. девушка орёт на Фреда, что он, блядь такая, сам прыгает на первый попавшийся член, а обвиняет в этом её, Эндрю в ответ заёбанно восклицает: «то есть, как ты очередного мужика седлаешь – я молчать должен, а как мне чего-то в этой жизни хочется – так это сразу «блядь», это сразу «только не с мужиком» – нечестно же нихуя!» так продолжается несколько минут. два пьяных человека пытаются выяснить кто прав и кто виноват – абсолютно бесполезная, с точки зрения Майкла, затея. фоном мелькает мысль, что идея не надевать кольца, может, правда была не лишней. скоро ему становится совсем скучно слушать чужой трёп и издаёт громкое «кхэ-кхэ». – я прошу прощения. трахаться кто-то планирует-то вообще? парочка затыкается и пару секунд смотрит на него с неясными лицами. потом девушка твёрдо и даже как-то грозно выдаёт: – Эндрю с мужиками не ебётся. – да с хера?! – снова злится тот. – всю жизнь ебался, а теперь нет?! – да, дорогая, не обижайся, но ему явно не впервой, – тоном, будто это всем очевидно, комментирует Майкл, подливая масла в огонь чужой злости. – чего, блять?! – девушка мечется взглядом от одного к другому. останавливается на Эндрю. – и когда ты собирался мне рассказать? – дура ебаная, – не столько зло, сколько устало и разочарованно. – слушать надо, блять, иногда! – заебали, – прикрикивает на обоих Майкл. – либо съёбывайте выяснять отношения дальше, либо дайте уже сделать то, ради чего я его, – кивает на Эндрю, – привёл сюда. – а ты кто такой вообще? – хмурится девушка, впервые с диалога у барной стойки выражая хоть какую-то заинтересованность. – я твой будущий ахуенный оргазм, который ты непонятно зачем ставишь под угрозу проёба, – мрачно отвечает Майкл, периферийным зрением отмечая удивлённое лицо Эндрю. – не, если тебя реально не привлекают мужчины, которые спят с другими мужчинами – я не вправе и не буду тебя насиловать, мне интересны только те, кто реально меня хочет. – дохуя выёбываешься для человека, который не потрудился даже имя моё узнать. – о, дорогая, – Майкл смеётся. – по-твоему, я после отказа должен был поражённо глядеть тебе вслед, а потом крикнуть что-то типа «скажи хотя бы, как твоё имя?», или что? – ты совсем идиот? – закатывает глаза девушка. – да в любой момент и как угодно мог бы спросить. – ну в этом она права, кстати, – Эндрю подаёт голос. – ты и меня не спросил. – вы прям вот у каждого, с кем собираете поебаться на рандомной тусовке, узнаёте имя, что ли? – ну да, – кивает Эндрю. – странно как-то даже имени человека не знать, – решает пояснить девушка. – а мне без имён больше нравится, – на миг Майкл даже задумывается. – твои проблемы, – равнодушное хмыканье. – ну а я Каролина. – хорошо, Каролина, – вздох недовольный, но смиренный. – то, что Эндрю это Эндрю, я уже узнал. я Майкл. чё, так лучше? – ощущение, что ты врёшь, – склоняет голову Каролина. – людям часто кажется, что я вру, – пожимает плечами Майкл. плечи весьма закономерно прошибает болью. – иногда это правда, иногда нет. про имя привычки врать как-то не заимел. есть серьёзный вопрос, ребята… – опять про секс? – пока нет. знаете кого-нибудь с фентанилом? – ты ебанутый? – Эндрю пучит на него глаза. – у меня один знакомый месяц назад словил передоз. и помер. тебе зачем вообще? – у меня тоже друзья умирали, – Майкл почти огрызается и за поддержкой обращается взглядом к Каролине. – так знаете или нет? – сдохнуть хочешь? – поднимает на него бровь та. – тебе дело какое? – теперь уже огрызается. – я не суицидник. повеселиться хочу, а то скучно с вами. – не, брат, – выдаёт Эндрю теперь уже несколько обеспокоенно, – у нас нет знакомых, только контакт ненадёжный. ты один хер передознёшься, и только чёрт разберёт, по своей воле или нет. – ну и иди к этому чёрту, сам найду, – выплёвывает Майкл, вставая и разворачиваясь. но тут его с недюжей силой бьют в плечо. он слегка отшатывается, но боль всё-таки доходит; прижав к груди руку, он протяжно шипит: а ведь раны, по ощущениям, только начали закрываться! вновь становясь лицом к новым знакомым, он ломано улыбается, дёргая уголками губ и неконтролируемо сжимая в кулак не задетую руку. – я же тебе башку с одного удара проломить могу, – произносит он почти истеричным, искажающимся от злости голосом. – иди нахуй, – моментально отвечает Эндрю, с презрением и разочарованием глядя на эту картину, – пошли покажу у кого есть нормальный фент. а то «сам найдёшь» и пережрёшь поддельного с тройной концентрацией. потом потрахаться можно. – я тоже буду, – возникает в разговоре Каролина. – трахаться или фент? – и трахаться, и фент. Майкл цокает языком и медленно разжимает руку. выдыхает. – веди. *** – вам скок? у мня ткы прошок. ну… из таблв, друг покуп-… купил его у фрм-... фармц-... фамцефта, кроче. сё бзпасно… – ага, – кивает Майкл до невозможности въёбанному телу и поворачивается к Эндрю. – как думаешь, он сдохнет до утра? – у тебя шансов больше, – морщится Каролина. – нам три, – Майкл присаживается на корточки перед обладателем фента. – мне и моим друзьям. – кнешн… ему тянут три зип-пакетика и даже денег не просят. значит, реально сильно развозит, окей. пакетики исчезают в кармане штанов, взгляд мечется в поисках двери, за которой с меньшей вероятностью кто-то есть. через пару секунд такая обнаруживается. Майкл встаёт и быстро скрывается за ней вместе с Каролиной и Эндрю. замка нет – похуй, зато есть низенький стол, удобно. интересно, тут на дозу? слишком много как-то. – ты себе два взял, что ли? – спрашивают Эндрю, когда дверь хоть как-то закрывается. – нет, – поворачивается к нему Майкл. – а ты не будешь, что ли? – я уже травой вкидывался, перебор будет. – бля, сказал бы сразу. – отвлёкся, извини. похуй. протерев поверхность стола рукавом, Майкл садится на пол рядом с каким-то диваном и высыпает содержимое пакетика. бесцветно-белый порошок манит: хочется побыть таким же бесцветным… из другого кармана достаёт картхолдер, выуживает случайную карту – кажется, какая-то скидочная – и чуть трясущейся рукой выравнивает дорожку вдоль края стола. хватило бы дыхания… Эндрю завалился на диван, Каролина сидит рядом, кивает на его карту – он отдаёт ей. она давит несколько не раскрошенных комочков в его дорожке, – «удобнее же будет», – а потом делает себе. спрашивает, вместе он хочет вдохнуть или один. он говорит, что без разницы, хотя на деле хотел бы сейчас в целом остаться в одиночестве. думая, в какую сторону удобнее будет наклониться, он убирает карту, которую Каролина успела вернуть, в карман и волосы за спину, чтобы ничто не мешало во время и после «спасительного вдоха». выровняв дыхание и подготовившись в пару глубоких вздохов, Майкл наклоняется, закрывает глаза и, прижав одну ноздрю, вдыхает второй. всё и сразу не получается, он еле подавляет позыв сначала чихнуть, а после – раскашляться как скотина. словом, действо занимает дольше обычного, но всё ещё не больше нескольких секунд. он морщится, всё ещё пытаясь не закашляться и не расчихаться, откидывается спиной на подлокотник, едва не стукаясь головой с Каролиной. уже через полминуты, – может, минуту, – время начинает идти странно – боль в руках перестаёт считываться, в груди пропадают чувства недовольства и, опять же, боли. голова почти не кружится, но пару минут ещё надо посидеть… – не целуй, – то ли отталкивает, то ли просит он, ощущая дыхание на своих губах. сообразив, на всякий случай добавляет: – пожалуйста. это единственная граница. чужие зубы впиваются в шею. кажется, Каролина пересаживается на его колени – и как её не ломает так активно двигаться сразу после? он негромко выдыхает и тянется к очкам – не снять, но отвести на лоб, так, чтобы попрочнее запутались в волосах. рука откуда-то сверху ложится на плечо, по шее начинает бродить второй рот. Майкл зарывается пальцами в волосы обоих, и ему кажется, что пальцы снова удлиняются, бинты щекочут порезы и раны, волосы куда-то ползут… проблески в сознании возникают как вспышки, неизменно сопровождаются удовольствием, чужими и собственными стонами и ощущением разнородной узости на члене. в какой-то момент он куда-то кого-то валит, в какой-то – валят его, в какой-то кто-то хочет от него боли – почему-то так всегда. и он кусает, царапает, входит грубее, пинает, бьёт… почему-то так всегда. в голове звенит. кто-то дрожит рядом, кто-то кончает на рубашку – свой оргазм он пропускает, осознавая его только под «бля, зачем внутрь…». плевать. потом кто-то – кажется, Каролина, ещё недолго лежит на нём, но скоро её начинает тошнить. Эндрю извиняется и говорит, что на всякий случай пойдёт с ней, а так – они ещё вернутся и проверят как он. «осторожнее тут,» – говорит Эндрю, – «береги себя, мы скоро придём». Майкл кивает, лениво застёгивая ширинку и подтягивая брюки. впрочем, стоит этим двоим уйти, он сползает с дивана, на котором во время действа в итоге оказались все. в кармане есть ещё доза, и ему слишком похуй, слишком плохо и слишком кончается действие прошлой; чуть не просыпав фент, он тянется за картхолдером снова, сглатывает в предвкушении, роняет карту. руки трясутся сильнее, он мычит от напряжения, но ровняет новую дорожку. вдох в этот раз не отслеживает – только жжение в носу и пустота на столе убеждают его в том, что он уже принял. хочет убрать карту, смахнуть со стола остатки пыли, но, резко обессилив, падает на пол. кто-то тихо заходит в комнату – Майкл не замечает или почти не замечает. он преодолевает навалившую слабость и садится напротив, склоняет голову, хочет заглянуть в глаза. на периферии взгляд ловится. не только взгляд, но и весь силуэт: удивительно высокий, не очень часто видишь таких, как ты, такие же волосы… то есть, те же. волосы, то же лицо, то же… всё. абсолютно всё. он трясёт головой, пытаясь избавиться от видения, и снова головокружение, снова липковатое от крови ощущение подавленного страха… кто-то тихо заходит в комнату – кажется. ещё один. Эндрю смотрит в его испуганное лицо, двигается, чтоб подойти ближе, спрашивает «алё, чё ты? вторую принял?» – но Майкл уже несётся к ближайшей двери, за которой ванная, несётся, лишь бы остаться без, в одиночестве, без всего того, что невольно стало его призраками. – СЪЕБИ! Майкл пинает дверь, за которой до него пытаются доораться, не слушая орёт в ответ, орёт что-то ещё. его настолько мало, что он не замечает, как от крика рвётся уголок рта, и настолько много, что он в панике: этого не должно быть, он не должен так кричать, это не он так кричит. пнув дверь ещё раз, он отшатывается назад и падает спиной на раковину, едва успев уцепиться за бортик, чтоб не слететь на пол. рука ноет, но мозг не ловит и это; Майкл резко разворачивается, сталкиваясь лицом к лицу с самим, но не с собой: из зазеркалья разноцветно таращится что-то, когда-то бывшее «кем-то», тянется к нему взглядом из-под чересчур длинных, от полустёкшей белой туши [будто] мёртвых ресниц, приоткрывает рот – из уголка бежит и застывает пара кровавых капелек, оно снова истекает кровью на его глазах, а он обречён снова не быть, пока оно есть последние свои минуты – потом всё закончится, обязательно закончится, обязательно потом, обязательно с сохранением недостижимости. «сейчас» не существует, потому что нельзя допустить ощущение присутствия обоих, «нельзя допустить» – простой игнор; оно есть. и оно есть. врезает кулак в зеркало. видит его в каждом осколке. бьёт до тех пор, пока куски побольше не отлетят подальше, а поменьше – не обратятся в крошку. опаздывает: каждая крошка полнится ощущением присутствия. пустота на месте зеркала смотрит его лицом. стены за зеркалом нет – только проём. он хочет забраться, убедиться в отсутствии, но с первым же движением к нему тянется окровавленная рука. в голове поднимается звон. гул. помехи. пустота слишком слаба как идея заместить то, что всплывает в памяти. звон справляется куда лучше. со звоном иногда слышно сердце, иногда становится заметно, что сложно дышать. иногда на это не всё равно. фантомный удар в спину отдаётся грудной клетке. дверь за спиной упорно ковыряют, но открыть не смогут. стучат. наверное. а он осел на пол и боится двинуться снова, боится рот открыть, боится вдохнуть, потому что в него смотрит чужое собственное лицо. – это не я, – наконец, выдавливает он. – конечно, не ты, – отвечает Майкл. – не я тебя уничтожил, – излишнее уточнение. – почему ты не умрёшь? и почему приходишь ко мне, а не к ней? – мне больно. – а я-то что с этим сделаю? хоть лицо бы другое носил. – почувствуй. – что? – у меня не может быть другого лица. а у тебя его без меня вообще нет. и скажи спасибо, что я ношу не её лицо. – тон совсем немного повышается: – посмотри на меня. ещё один толчок в груди, ещё один – в голове. последний страхом в животе. человек образуется перед ним на глазах, встаёт во весь рост, у него немного порвана рубашка, у него смазанная помада оттенка запёкшейся крови, у него волосы растрёпаны, у него немного трясутся колени, колебля ткань расклёшенных брюк. брюки – в крови. костяшки – в крови. лицо – немного. глаза едва покраснели от слёз, эти слёзы ещё стоят в них; появляется желание сглотнуть, шмыгнуть носом, вдохнуть поглубже, медленно выдохнуть – отпустить, разрыдаться. лицо без выражения – вернее, с отсутствующим выражением вечного блаженства. я знаю, что оно лжёт. оно знает, что я лгу. – и что я должен чувствовать? осознание собственной провокации опаздывает слишком серьёзно. губы шевелятся, зубы шевелятся, язык шевелится, всё, что даёт ему говорить, шевелится неправильно, нескладно, вымучивая, выпытывая откуда-то из диафрагмы то, к чему он не хочет подключать связки. человек подходит ближе, садится на корточки перед ним, повторяет движения его рта своим так, словно не он сооружает пока нерождённые звуки. – ну же, чего тебе стоит? почти все силы вложены в ответ: «себя». – у тебя нет себя, успокойся. – это тебя у меня нет. – тебя не стало, когда не стало меня. – я появился, когда не стало тебя. – врёшь. звон бьёт уже больно, а не спасительно, но когда в него просачивается мелодия, становится ещё хуже. – бедный, бедный Майкл… – я не могу тебя… не знает, куда закончить и как. не слышит себя. слышит музыку. пальцы бегут выше, вправо, цепляются за отчаяние септимы в гармоническом стоне под ненавязчивые переливы слева, в малой октаве. переливы становятся громче, интервалы ширятся, будто собираются сожрать весь диапазон частот между крайними нотами, мелодия скатывается к ним и мигом испуганно взлетает на дуодециму, со второй на шестую, под глиссандо чужого кашля так просится ещё хотя бы одна секунда, полтора тона вверх, успеет ведь… следующая композиция. мажор, лирика, душа расходится по клавиатуре волнами, каждая клавиша – чистейший звук. всё это сквозит влюблённостью; модуляция в минор – лучшее доказательство преданности, переход в параллельный мажор – доверие «несмотря на». можно не уметь любить, но нельзя не играть любовь: она с модерато на аллегро, с аллегро на анданте, третья октава стучит хрупкий сердечный ритм… следующая композиция. ритм валится. длительности растут осознанием предательства. консонансы, едва став совершенными, разбиваются в диссонансы. параллельный минор – предательство. новый минор на доминанте – брошенность. минор на седьмой повышенной – надрыв, смерть. умереть без тоники было так неправильно. сколько длится крик? один ли он? кричит ли он? кричит ли оно? звон стихает. – это не я, – хрипит он. Майкл Шелли улыбается слишком беззлобно. – конечно, не ты. – я даже не писал этого. – хочешь бесконечно ходить по кругу или всё-таки, как это называешь, подниматься по спирали? – придётся провести прямую вниз. – иногда без этого никуда, – пожимает плечами. – когда ты в последний раз играл тоническую музыку? – я не играл её. – ну как же, а эти произведения, кроме последнего? это были твои руки. – твои руки. – посмотри на свои. – не хочу. – почувствуй. – не могу. – это написал ты. было очень странно, помнишь? как будто должно было быть больно, но не было… – заткнись. конечно, бесполезно закрывать уши, голос звучит в голове. ему, впрочем, и звучать не надо – мысли невозможно не слышать. и бежать некуда. бесполезно, но он всё равно пытается: затыкает уши, жмурится, мотает головой, мычит разлаженный мотив, чтобы успокоиться. – стой-стой, – голос примирительно поднимает руки, – я же не стереть тебя хочу. просто рассказать. – чего я там не знаю? ты каждый раз говоришь одно и то же. – может, один раз стоит послушать и не перевирать, чтобы я перестал? он снова мотает головой, и ему кажется, что у него два лица. глаза открываются не совсем по собственной воле: мерещятся лишние пальцы. примерно в два раза больше. костяшки каждого покрыты засыхающей кровью. тазовые кости ноют, рёбра прокалывают одно из лёгких. – я могу прекратить это, если ты меня выслушаешь. – ты прекратишь меня. – я прекращу боль. ты знаешь, почему болит? – болит и всё, перестань искать связи. – я – связь. – тогда исчезни. – не получится. отсутствие связи – это ты. исчезновением ты никогда не был. – почему ты приходишь не к ней? – она мертва, Майкл. это самая крупная брешь в сопротивлении. дыхание становится рваным, ужасно болят кости; Майкл закрывает лицо руками и легко всхлипывает. злость, взлетев до пика, растворяется в ничто, на её месте во всю высоту – скорбь и непрожитое горе. хочется заорать «ненавижу», но он не знает, в кого целится, а ненависть слишком тусклая в сравнении с печалью. он уходит. встаёт, разворачивается, выходит в дверь, игнорируя сломанный замок. дерево шершавится на углах, он знает, у него шершавые липковатые пальцы. надавить на ручку, услышать скрип, негромкий треск, пару щелчков, схватить, потянуть на себя. идти не к чему, но всегда есть к чему падать. он сумеет развернуться только в полёте, чтобы застать последние секунды. за спиной всё ещё пытаются взломать замок. вероятно, прошло не слишком много времени. если время вообще шло. раковина пропала. осколки больше не врезаются в кожу. дверь распахивается – за ней крыша и пропасть. конечно. здесь никогда не было двери.