Сон

Они сидели в столовой, шумели, спорили, смеялись. Урарака рассказывала что-то смешное про свою последнюю тренировку — как она пыталась отработать новую технику и случайно запустила себя в полёт вместо цели. Иида делал замечания о режиме питания, размахивая руками в своём обычном стиле. Тодороки задумчиво жевал, глядя в одну точку, но краем глаза следил за разговором. Изуку слушал и чувствовал, как внутри разливается тепло. Война закончилась. Шигараки пал. Все За Одного больше не существовало. Они прошли через ад, но выжили. И теперь — второй курс. Новая жизнь. Новые надежды. — Изуку, ты какой сок будешь? — Урарака наклонилась к нему, улыбаясь своей солнечной улыбкой. — Апельсиновый. — Опять? Ты же всегда апельсиновый берёшь! — Он вкусный. — Ну и ладно. Тогда я тоже возьму апельсиновый. Она упорхнула к раздаче, а Изуку проводил её взглядом и снова улыбнулся. А потом он услышал голос. Сначала тихо. Где-то на грани слышимости. Изуку подумал — показалось. В столовой всегда шумно, чего только не примерещится. Но голос не исчезал. Он становился громче. Настойчивее. Сынок… Изуку замер с вилкой в руке. Сынок, пожалуйста… — Мидория? — Тодороки поднял на него взгляд, — Всё хорошо? Он не ответил. Потому что голос был отовсюду и ниоткуда. Женский. Родной. Полный такой боли, от которой сжимается сердце. Проснись. Ну пожалуйста, проснись… — Вы слышите? — выдохнул Изуку, обводя взглядом друзей. — Что? — Иида нахмурился. Поправил очки. — Мидория, ты побледнел. Тебе плохо? Я здесь, сынок. Я жду тебя. Каждый день. Проснись ради мамы… Голос матери. Это голос его матери. Изуку вскочил, опрокинув стул. Грохот разнёсся по столовой, несколько человек обернулись. — Там… там кто-то зовёт… Он оглянулся. Столовая. Друзья. Смех. Солнце из окон. И голос, рвущий реальность на части. Изуку… Он зажмурился. ~~~~~ Свет резанул по глазам, даже сквозь веки. Запах. Резкий, стерильный, чужой. Больница. Изуку узнал бы этот запах где угодно — после всего, через что прошёл, он научился различать запахи лекарств и дезинфекции. Он открыл глаза. Белый потолок. Белые стены. Капельница рядом с кроватью — пластиковая трубка тянется к руке, игла в вене. И тишина — не та, живая, столовая, с голосами друзей, а эта, больничная, ватная, давящая на уши. Голова раскалывалась. Тело не слушалось — будто налитое свинцом. Изуку повернул голову — медленно, мучительно медленно, будто сквозь толщу воды. Рядом, на стуле, спала женщина. Мама. Она выглядела… страшно. Старше лет на десять. Волосы, которые он помнил тёмными, теперь густо тронуты сединой у висков. Под глазами — тёмные круги, такие глубокие, что казались синяками. Она спала сидя, поджав ноги под себя. Руки безвольно лежали на коленях. Изуку смотрел на неё и не понимал. Почему она здесь? Почему так выглядит? Где все остальные? — Ма… ма? — хрипло выдохнул он. Голос прозвучал чужим. Сорванным. Будто он не говорил месяцами. Инко вздрогнула. Открыла глаза. Посмотрела на него. Секунда. Две. Три. — И… Изуку? Он попытался улыбнуться, но губы не слушались, пересохли, потрескались. — Мам, я… что случилось? Где все? Инко вскрикнула. Не громко — скорее выдохнула звук, похожий на всхлип и смех одновременно. Она вскочила, налетела на него, обняла — так сильно, что запищала капельница, так сильно, что он почувствовал, как дрожит её тело. — СЫНОК! СЫНОЧЕК! БОЖЕ МОЙ, ТЫ ОЧНУЛСЯ! ТЫ… Она рыдала. Прямо в его плечо. Слёзы текли по его больничной рубашке, руки сжимали его так, будто она боялась, что он исчезнет. — Мам, ну тихо, тихо… — он поднял руку, чтобы погладить её по голове, и замер. Рука была в гипсе. Вся. От пальцев до локтя. Ногу он не видел, но чувствовал — там тоже что-то тяжёлое, несвободное. Ограничивающее. В палату влетела медсестра. Увидела их, застыла на секунду, а потом выбежала с криком: — ДОКТОР! ДОКТОР, ОН ОЧНУЛСЯ! Началась суета. Вбегали люди в белых халатах, что-то спрашивали, светили в глаза фонариком, мерили давление, щупали пульс. Инко оттеснили в угол, но она не уходила — стояла, прижав руки к груди, и смотрела. Смотрела так, будто боялась, что он испарится, если отведёт взгляд. Изуку отвечал на вопросы механически. Да, помнит, как его зовут. Да, понимает, где находится. Да, голова болит. Да, в глазах не двоится. А потом, когда доктор уже собирался уходить, Изуку спросил: — А Всемогущий? Он приходил? Доктор замер. Инко в углу побелела. — Что? — переспросил врач осторожно. — Всемогущий, — повторил Изуку. Он начал волноваться. Это чувство росло в груди, холодное и липкое. — Он… он должен был… мы же вместе сражались… Доктор и Инко переглянулись. — Мидория, — мягко сказал врач, — давайте пока отдохнём. Вы долго были без сознания, возможны временные… — Я хочу знать, где Всемогущий! — голос Изуку сорвался. — И где остальные? Урарака? Иида? Тодороки? Они в порядке? Битва же закончилась, мы победили, я помню! Я помню, как Шигараки упал! Я помню! Инко закрыла лицо руками. Доктор что-то быстро писал в карте. Шариковая ручка скрипела по бумаге. — Галлюцинации, — бормотал он. — После такой длительной комы это нормально. Дезориентация, смешение реальностей, ложные воспоминания… — Какая кома? — Изуку попытался сесть, но тело не слушалось, — О чём вы говорите?! Инко подошла. Села на край кровати. Взяла его здоровую руку и сжала её. Её пальцы были холодными и дрожали. — Сынок… — голос её прерывался. — Сынок, ты… ты упал. — Что? — Ты упал, Изуку. С четвёртого этажа школы. Он смотрел на неё и не понимал. Ни одного слова. — Врачи сказали… они думали, что ты хотел… — она не могла говорить. Слёзы текли по её лицу, она их не вытирала, они капали на больничное одеяло. — Ты был в коме, сынок. Больше года. Изуку молчал. Потом рассмеялся. Коротко. Нервно. Это был смех человека, которому сказали самую глупую шутку в мире. — Мам, это не смешно. Какая кома? Я только что был в Юэй. Я… я герой, мама. Я преемник Всемогущего. Я сражался с Шигараки Томурой. Я победил его. Мы все победили. Война закончилась. Я… — Изуку! Инко никогда не кричала на него. Никогда. Сейчас она кричала. — Посмотри на меня! Посмотри! Он посмотрел. — Нет никакого Шигараки Томуры, — сказала она тихо, но твёрдо. — Герои существуют, да. Всемогущий — герой. Но ты никогда не был его учеником, сынок. Ты… ты беспричудный. Ты всегда был беспричудным. Изуку открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Я… я получил причуду от Всемогущего. Он передал мне «один за всех». Я ломал кости, но я учился. Я стал сильнее. Я… — У тебя нет причуды, Изуку. Никогда не было. — ЭТО НЕПРАВДА! Он закричал. Впервые за долгое время — закричал по-настоящему, во весь голос, так, что заболело горло. — Я помню! Я помню, как получил её! Я помню тренировки с Всемогущим! Я помню, как мы сражались! Я ПОМНЮ КАЖДУЮ ДЕТАЛЬ! В палату вбежали медсёстры. Доктор что-то говорил про успокоительное. Инко плакала, закрыв лицо руками. Изуку вырывался, пока его не прижали к кровати, пока игла не вошла в вену, пока мир не поплыл, размываясь в тёмную кашицу. — Я помню… — прошептал он, проваливаясь. Последнее, что он увидел — лицо матери. Заплаканное. Измученное. Старое. ~~~~~ Следующие дни слились в одно серое пятно. Его обследовали. Мозг, тело, рефлексы. Задавали одни и те же вопросы. Смотрели с сочувствием, от которого хотелось кричать. Изуку научился молчать. Он кивал, когда доктор говорил о «галлюцинациях». Улыбался матери, когда она приносила еду. Отвечал «да» и «нет», когда спрашивали о самочувствии. А внутри всё кипело. Нет. Здесь что-то не так. Это не галлюцинации. Слишком реально. Слишком много деталей. Я не мог это придумать. Он ждал, когда останется один. На четвёртый день после пробуждения он попросил у матери телефон. — Зачем, сынок? — Просто посмотрю новости. Соскучился по… по миру. Инко колебалась. В её глазах был страх — она боялась, что он снова увидит что-то, что сломает его. Но дала. Изуку открыл браузер. Пальцы дрожали. Шигараки Томура. Поиск выдал: «Ничего не найдено. Возможно, вы имели в виду…» Все За Одного. «Ничего не найдено». Война героев. Битва за Японию. «По вашему запросу ничего нет». Он листал страницу за страницей. Новости о героях — да. Всемогущий всё ещё улыбался с плакатов, рекламируя что-то. Но никаких следов того, что должно было случиться. Никакой войны. Никакого финального сражения. Телефон выпал из рук. Изуку смотрел в потолок и чувствовал, как внутри открывается чёрная пустота. ~~~~~ Через месяц его выписали. Гипс сняли не весь — нога и левая рука всё ещё заживали. Врачи сказали: «Со временем восстановится. Ходить будете. Но не быстро. Нужно разрабатывать». На лице остался шрам. Тонкая линия от виска к скуле. Изуку трогал его пальцами и думал: Я получил его в бою с Шигараки. Я точно помню… — Это от падения, сынок, — тихо сказала Инко, заметив его взгляд. — Осколок стекла. Ты упал на клумбу, но рядом был разбитый цветочный горшок. Мы думали, что потеряем тебя из-за потери крови… Он кивнул. Улыбнулся. Сказал: «Понятно». Внутри кричал: НЕТ. ЭТО НЕ ТАК. ЭТО БЫЛО ПО-ДРУГОМУ. ~~~~~ Прошло ещё две недели. Изуку копил силы. Восстанавливался. Делал упражнения, которые показывала мама. И ждал. Он не верил. Не мог поверить. Если это реальность — значит, та жизнь была сном. Но сны так не выглядят. Сны не длятся годами. Сны не имеют такой детализации. Я не мог придумать вкус лапши в столовой Юэй. Я не мог придумать боль, когда ломаются кости. Значит, это не сон. Значит, это — ложь. Чья-то причуда. Иллюзия. Ловушка. И есть только одно место, где он может найти правду. Юэй. Он дождался дня, когда мама ушла на работу. Взял костыли (ходить без них было тяжело, нога ныла после каждого шага), оделся во что нашёл — форма Юэй, конечно, не сохранилась, откуда ей взяться? — и вышел. Дорога заняла вечность. Город был тот же — и другой. Знакомые улицы, но без той жизни, которую он помнил. Без следов боёв. Без разрушений. Потому что боёв не было. Он запрещал себе думать об этом. Юэй возвышалась на холме, как и прежде. Огромная, величественная, неприступная. Охрана у ворот его не пустила. — Вы не студент, не сотрудник, пропустить не можем. Изуку улыбнулся, кивнул и отошёл. Потом обошёл периметр. Нашёл место, где забор был чуть ниже, где можно было перелезть, несмотря на костыли и заживающую ногу. Это заняло полчаса. Он взмок, ругался сквозь зубы, исцарапал руки о колючую проволоку, но сделал. Чуть не сломал руку, когда костыль соскользнул, но удержался. Оказавшись на территории, Изуку замер. Сердце колотилось где-то в горле. Я здесь. Я снова здесь. Знакомые корпуса. Знакомые дорожки. Он помнил каждый угол. Сейчас были занятия. Значит, все в классах. Второй курс. Класс 2-А. Он нашёл нужное здание. Поднялся на этаж. Прошёл по коридору, сверяясь с памятью — налево, потом направо, до конца. Вот она. Дверь с табличкой «2-А». Изуку остановился. Перевёл дыхание. Толкнул дверь. В классе было шумно — перемена, все болтали, смеялись. Он увидел их спины, головы, лица вполоборота. И среди них — знакомую взлохмаченную макушку, напряжённые плечи, резкие движения. Бакуго. — Каччан! — вырвалось у Изуку раньше, чем он успел подумать. Класс замер. Все головы повернулись к нему. Изуку лихорадочно искал глазами. Урарака. Иида. Тодороки. Киришима. Асуи. Ашидо. Яойорозу. Никого. Чужие лица. Чужие люди. Они смотрели на него с недоумением, с любопытством, с лёгкой тревогой. — Эй, Бакуго, — лениво протянул какой-то парень с пепельными волосами. — Ты его знаешь? Бакуго смотрел на Изуку в упор. Секунду. Две. Три. Изуку видел, как мелькнуло что-то в его глазах. Узнавание? Нет. Скорее… тень узнавания. Как будто он где-то видел это лицо, но не мог вспомнить где. Потом взгляд стал пустым. — Нет, — сказал Бакуго. Голос ровный, холодный, безразличный. — Понятия не имею, кто этот придурок. Он отвернулся. Изуку показалось, что пол ушёл из-под ног. Нет. Нет-нет-нет. Каччан, ты не можешь… Мы же… Мы столько прошли… — Молодой человек, а вы кто такой и как сюда попали? Голос сзади. Строгий. Знакомый. Изуку обернулся. В дверях стоял Айзава Шота. Смотрел на него усталыми глазами. Без тени узнавания. Как на постороннего. Изуку хотел сказать: «Айзава-сенсей, это я, Мидория Изуку, ваш ученик…» Но слова застряли в горле. Потому что Айзава смотрел на него и не видел. Совсем. ~~~~~ Через несколько дней он вернулся. Снова пробирался — в этот раз с другой стороны, через стройку, через дыру в заборе, которую заметил в прошлый раз. Было трудно. Он исцарапался весь, нога болела нещадно, рука в гипсе мешала, но он прошёл. Учительская. Нужно было идти туда. Он крался по коридорам, прячась за углами, замирая при каждом звуке. Сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно за километр. И вдруг — увидел. Из окна коридора был виден внутренний двор, а в нём — знакомая фигура. Огромная, массивная, с широченными плечами. Всемогущий. Он стоял и разговаривал с кем-то из учителей. Улыбался своей неизменной улыбкой, от которой, казалось, светлело всё вокруг. Изуку замер. Он ждал. Час. Два. Учителя расходились. Один за другим они покидали здание. Наконец остался только Всемогущий. Изуку подошёл к двери учительской. Постоял. Перевёл дыхание. И вошёл. Всемогущий стоял у стола, собирая бумаги. Услышав шаги, поднял голову. — О? Молодой человек? А вы кто? Студент? — голос был такой же громкий, такой же жизнерадостный. Изуку не выдержал. Слёзы хлынули сами. Он бросился к нему — насколько позволяли костыли и гипс — и обнял. Уткнулся лицом в широкую грудь и разрыдался. — Всемогущий! Всемогущий! Наконец-то! Я… я… ты меня помнишь? Ты должен меня помнить! Всемогущий замер от неожиданности. Руки его на секунду повисли в воздухе, потом осторожно, неуклюже опустились на спину Изуку. Погладили. — Ну-ну, мальчик, тихо-тихо, — сказал он мягко. — Всё хорошо. Я здесь. Что случилось? Изуку поднял голову. Сквозь слёзы улыбнулся. — Ты же меня помнишь? Я Изуку. Мидория Изуку. Твой преемник. Ты передал мне «один за всех». Мы сражались вместе. Я победил Шигараки. Я… Всемогущий смотрел на него. С удивлением. С недоумением. С… сочувствием. — Мальчик, — сказал он осторожно, — я понимаю, ты, наверное, мой большой фанат. И я очень тронут, правда. Но пробираться в академию в такой час, через охрану — это опасно. И незаконно. Тебя могли поймать, посадить… Изуку замер. Руки его ослабли. — Что? — прошептал он. — Я не знаю никакого Мидории Изуку, — сказал Всемогущий. В его голосе не было жестокости. Только сожаление. Только сочувствие к явно нездоровому подростку. — Я никогда не передавал тебе причуду. У меня нет преемников. Я просто герой. Изуку отшатнулся. — Нет… нет, ты не можешь… ты должен помнить… Я смотрел твои видео сотни раз! Я записывал всё в тетради! Я… — Мальчик, успокойся. — Всемогущий протянул руку, но Изуку отступил. — Ты, наверное, очень устал. У тебя был трудный период? Твои родители знают, где ты? Изуку молчал. Смотрел на него. На человека, который был его кумиром. Который стал его наставником. Который верил в него. И видел только чужого взрослого, который смотрит на него с жалостью. — Я… я пойду, — сказал Изуку тихо. — Мальчик, постой, давай я вызову такси, или… — Нет. Он развернулся и пошёл к двери. Костыли стучали по полу. Спина прямая. Внутри — пустота. — Я не хотел тебя расстраивать, — донеслось вслед. Изуку не ответил. Он вышел на улицу. Ночь. Холодно. Учеников почти не осталось — только редкие фигуры спешили к выходу после дополнительных занятий. И тут: — Деку. Голос сзади. Резкий. Знакомый. Изуку обернулся. Бакуго. Стоял в нескольких метрах, руки в карманах, смотрел исподлобья. — Каччан… — выдохнул Изуку. Бакуго молча развернулся и пошёл. Не оглядываясь. Изуку понял — за ним. Они шли через двор, через пустые коридоры, вверх по лестнице. Выше. Ещё выше. Крыша. Бакуго открыл дверь, вышел наружу. Изуку за ним. Ветер. Холодный, резкий, бьющий в лицо. Город внизу горел огнями — тысячи маленьких светлячков в темноте. Бакуго подошёл к ограждению. Остановился. Облокотился на перила. Изуку встал рядом. Ждал. Молчание тянулось долго. Очень долго. — Ты меня помнишь? — спросил наконец Изуку. Голос сорвался. Бакуго не поворачивался. — Да. Слово упало в тишину, как камень в воду. — Тогда почему? — Изуку шагнул ближе. — Почему в классе ты сказал, что не знаешь меня? Почему все делают вид, что меня нет? Почему даже Всемогущий… — Потому что я испугался. Изуку замер. Бакуго медленно повернулся. В свете ночных огней его лицо выглядело чужим — напряжённым, сжатым, будто каждое слово давалось с трудом. — Я помню тебя, Деку. Помню с детства. Как ты таскался за мной. Как я… — он сглотнул. — Как я тебя бил. Как орал на тебя. Как советовал… Он не договорил. Изуку смотрел на него и не верил. — Ты помнишь? — Я помню, как ты пропал, — продолжил Бакуго. Голос его звучал глухо, будто он выдавливал из себя каждое слово. — Помню, как узнал, что ты… что ты это сделал. После того, что я сказал. Он отвернулся. — Я думал, ты умрёшь. Думал, что я… что мои слова… — Каччан… — Заткнись. Дай сказать. Бакуго сжал кулаки. — И я знаю, что это из-за меня. Всё из-за меня. Изуку молчал. Ветер свистел над крышей. — Поэтому в классе я сказал, что не знаю тебя, — тихо сказал Бакуго. — Потому что если бы я сказал правду… если бы все узнали, что я помню того, кто… кто пытался… из-за меня… — он снова сглотнул. — Я просто испугался. Изуку смотрел на него. Долго. Очень долго. А потом улыбнулся. Слабо. Криво. Почти жалко. — Ты не виноват, Каччан, — сказал он. Бакуго дёрнулся, будто его ударили. — Что? — Ты не виноват, — повторил Изуку. — Я сам. Я просто хотел… я не знаю, чего я хотел. А потом я увидел сон. Длинный, красивый сон. Где я был героем. Где у меня были друзья. Где ты… где ты тоже был. Он посмотрел в небо. — А теперь я проснулся. И ничего нет. Бакуго шагнул к нему. — Деку… — Всё в порядке, — сказал Изуку. — Правда. Он отступил от ограждения. — Спасибо, что сказал. Что помнишь. И пошёл к выходу. — Ты куда? — окликнул Бакуго. Изуку обернулся. Улыбнулся той же слабой улыбкой. — Домой. Мама ждёт. Дверь закрылась. Бакуго остался один на крыше. Стоял долго, смотрел на огни города и чувствовал, как внутри разрастается что-то холодное и липкое. Он не знал, что видит Изуку в последний раз. ~~~~~ Он пришёл к школе, где всё началось. Здание было старым, знакомым до каждой трещины на стенах, до каждого пятна на асфальте во дворе. Здесь он проучился три года. Здесь он впервые упал. Изуку стоял у ворот и смотрел. Школа выглядела почти так же, как в его памяти. Только теперь она была чужой. Пустой. Он не знал никого из тех, кто сейчас учился внутри. Да и не хотел знать. Если та жизнь была сном — почему я помню её так ярко? Почему моё тело помнит боль от тренировок? Почему мои руки помнят, как ломались кости? А если эта жизнь — сон? Если настоящая там, а здесь — ловушка? Он поднял голову. Четвёртый этаж. Окно в конце коридора — то самое, из которого он смотрел вниз перед тем, как шагнуть в первый раз. В тот раз я упал случайно. Или не случайно? Может, я хотел проверить? Может, я знал, что так будет? Может, нужно просто повторить? Он вошёл. Чёрный ход всё так же не запирался — та же старая дверь, тот же скрип петель, та же темнота на лестнице. Изуку поднимался медленно. Нога болела, рука в гипсе мешала держаться за перила, но он шёл. Второй этаж. Третий. Четвёртый. Коридор. Пустой, тёмный, с выключенным светом. После уроков здесь никого не было. Окно в конце. Открыто. Всегда открыто — старшеклассники курили здесь, несмотря на запреты. Изуку подошёл. Ветер ударил в лицо — холодный, резкий, живой. Внизу был двор. Асфальт. Клумба — та самая, куда он упал в прошлый раз. Кусты, смягчившие падение. Врачи говорили, что без них он бы не выжил. В прошлый раз я выжил. Может, и сейчас выживу? А если умру — что тогда? Он посмотрел в небо. Серое, вечернее. Если это сон — я проснусь там. Если это реальность — я умру. Но если это реальность, то зачем мне жить в мире, где меня почти нет? Там у меня была семья. Урарака, Иида, Тодороки. Все они. Там я был нужен. Там я был героем. Здесь — только мама. И Каччан, который помнит, но боится. Этого мало. Он залез на подоконник. Ветер бил в лицо, раздувал волосы, холодил щёки. Где-то внизу гудел город — равнодушный, чужой, огромный. Изуку закрыл глаза. — Я иду к вам, — прошептал он. И шагнул. ~~~~~ Новости показали по телевизору. Короткая сводка происшествий. Без имени, без лица, без подробностей. Просто: «В районе Мусашино подросток совершил падение с высоты. Полиция выясняет обстоятельства». Инко не смотрела телевизор. Она сидела в пустой квартире и держала в руках его школьную форму. Ту, которую он надевал до того, как в первый раз. Она хранила её всё это время. Надеялась, что однажды он снова её наденет. Телефон молчал. Звонить было некому. Друзей у него не было. Родственники — далеко. Только она. Только мать, которая не смогла его удержать. Дважды. ~~~~~ Бакуго узнал на следующий день. Услышал обрывок разговора в школьном коридоре — в новой школе, в Юэй, куда он поступил, потому что должен был стать лучшим. — Слышали? Тот псих, который в прошлом году… — Да ладно? Снова? — Ага. В этот раз насмерть. Он остановился как вкопанный. Парни, увидев его лицо, притихли и разошлись. Бакуго стоял посреди коридора и смотрел в одну точку. Деку. Та же школа. Та же крыша. Тот же четвёртый этаж. Он вспомнил ту ночь на крыше Юэй. Его улыбку. Его слова: «Всё в порядке». Ни хрена не в порядке. Бакуго резко развернулся и пошёл прочь. Куда — сам не знал. Просто подальше от этих стен, от этих голосов, от этого дня. Он шёл и не понимал, почему в груди так жжёт. Почему хочется что-то разбить. Почему хочется орать. Я же просто сказал. Я не хотел, чтобы он правда… Но слова уже ничего не значили. Изуку Мидории больше не было. ~~~~~ Через месяц всё забыли. История про «того беспричудного, который сбросился» перестала быть интересной. Инко переехала к сестре в другой город. Не могла больше жить в этой квартире, где каждая стена помнила его шаги. Бакуго не говорил об этом ни с кем. Но иногда, оставаясь один, он вдруг слышал голос: — Каччан… Он резко оборачивался. Никого. Никогда никого.