За гранью реальности

Глава 7. Граница доверия Она вспомнила про блокнот, когда солнце уже поднялось высоко и лагерь начал заполняться привычным шумом — кто-то чистил рыбу, кто-то спорил о воде, кто-то просто сидел у костра и смотрел в одну точку. Полина похолодела. Вчера, когда они вернулись с поляны, она была такой наполненной этим днём, этим его взглядом, этим прикосновением, что просто сунула блокнот в карман штанов, а дома, переодеваясь, вытащила и положила куда-то. Она не помнила куда. А сегодня утром, надевая те же штаны, карман оказался пуст. — Ты чего? — спросила Мария Ивановна, заметив её лицо. — Блокнот, — выдохнула Полина. — Я его там оставила. На поляне. — Так сходи, — пожала плечами женщина. — Делов-то. Полина посмотрела на небо. Оно было серым, тяжёлым, но дождь пока не начинался. Если пойти быстро, она успеет обернуться за час. Она пошла. Тропа встретила её тишиной и влажным воздухом, который с каждым шагом становился всё плотнее. Полина почти бежала, перепрыгивая через корни, раздвигая ветки, и думала только об одном: только бы блокнот был там, только бы не намок, только бы эти дурацкие размытые рисунки, которые она делала в первые дни, не превратились в окончательную кашу. Она вылетела на поляну и сразу увидела его — блокнот лежал под той самой пальмой, где они сидели вчера, прямо на земле, раскрытый, с прилипшим листом. Полина подхватила его, отряхнула, прижала к груди и только тогда выдохнула. А в следующий момент небо рухнуло. Это был не дождь в привычном понимании, а стена воды, которая обрушилась сверху так внезапно, будто кто-то открыл гигантский кран. Полина ахнула и прижалась спиной к стволу пальмы, пытаясь спрятаться под редкими листьями, но это было бесполезно — вода лилась отовсюду, сверху, сбоку, даже снизу, поднимаясь брызгами от земли. Она стояла под деревом, сжимая в руках блокнот, и чувствовала, как одежда намокает за считанные секунды. Футболка прилипла к телу, штаны отяжелели, волосы облепили лицо мокрыми прядями. Холод пробирал до костей, хотя воздух был тёплым. Господи, — думала она, глядя на стену дождя, — ну почему именно сегодня? Почему именно сейчас? Она попробовала спрятать блокнот под футболку, но ткань уже была мокрой, и это не имело смысла, поэтому она просто прижала его к груди и стала ждать. Дождь лил час. Один час, который растянулся в вечность. Полина сидела на корточках под пальмой, пытаясь согреться, и смотрела, как вода заливает поляну, как ручей, которого здесь никогда не было, прокладывает себе путь прямо по тому месту, где они сидели вчера. Начинало темнеть — небо из серого стало почти чёрным, хотя до вечера было ещё далеко. Дождь не прекращался, он просто лил и лил, как будто решил утопить остров. Где он сейчас? — думала она. — В лагере, наверное. Сидит у костра, сухой, тёплый. И даже не знает, что я здесь. Ей стало обидно, потом страшно, потом снова обидно. Она вжалась в ствол, обхватила колени руками и закрыла глаза. Только бы не плакать, — думала она. — Только не разреветься здесь, под этим дурацким дождём, как маленькая. Но слёзы всё равно текли по щекам, смешиваясь с дождевой водой. --- Она не слышала его шагов — их невозможно было услышать за стеной дождя, просто вдруг рядом возникла фигура, огромная, тёмная, и голос, перекрывающий шум воды: — Ты с ума сошла?! Полина подняла голову и увидела его. Он стоял перед ней — мокрый, злой, с тяжёлым дыханием и глазами, в которых горел не холод, а настоящий мужской страх, которого она никогда в нём не видела. — Ты почему не в лагере?! — рявкнул он, нависая над ней. — Я обыскался! Час ищу! Думал, ты утонула, заблудилась, провалилась куда-нибудь! Полина смотрела на него снизу вверх и не могла вымолвить ни слова. — Я… — начала она, но голос сорвался. — Я за блокнотом. Я думала, успею. — Успею! — передразнил он, и в голосе его была такая злость, какой она не слышала даже в ту ночь в хижине, но сейчас эта злость была другой — не чужой, не страшной, а почти родной. — Прости, — прошептала она, и губы её задрожали. Он смотрел на неё — на её мокрое лицо, на пряди волос, прилипшие к щекам, на футболку, которая облепила тело так, что видно было каждую линию, на глаза, в которых стояли слёзы. И вся его злость ушла. Он шагнул вперёд, схватил её и прижал к своей груди — резко, сильно, до хруста. Одной рукой обхватил за спину, второй прижал её голову к себе, зарываясь пальцами в мокрые волосы. — Глупая, — выдохнул он куда-то в макушку. — Глупая моя Полли. Она замерла. Всё тело его было горячим, почти обжигающим после этого холода, сердце колотилось где-то под её щекой — быстро, сильно, неровно. Он бежал, — поняла она. — Он бежал всё это время. Искал меня. Боялся. — Больше так не делай, — сказал он тихо, уже без злости. — Слышишь? Никогда больше не уходи одна, когда дождь. Я не переживу, если с тобой что-то случится. Полина подняла голову и посмотрела на него снизу вверх — на его мокрое лицо, на капли, стекающие по скулам, по короткой стрижке, по губам, на глаза, в которых не было ничего, кроме неё. И тогда это случилось. Она не думала, не решалась — просто потянулась вверх и поцеловала его. Первый поцелуй был осторожным, почти робким — губы коснулись губ, замерли, спрашивая разрешения. Он замер на секунду, а потом ответил. Второй поцелуй был уже другим — жадным, глубоким, таким, в котором не осталось ничего, кроме этого момента. Он прижимал её к себе, одной рукой держа за талию, второй гладил по спине, поднимаясь выше, к плечам, к мокрым волосам. Она чувствовала его дыхание, его губы, его руки, и внутри неё таяло всё — страхи, сомнения, границы. Полли, — думал он, целуя её. — Моя Полли. Наконец-то. Я пропала, — думала она, отвечая ему. — Совсем пропала. И мне всё равно. Её руки сначала лежали на его груди — чувствуя, как колотится сердце под мокрой тканью, — потом поднялись выше, к плечам, к шее, к лицу. Она гладила его скулы, проводила пальцами по коротким волосам на затылке, притягивала ближе, боясь, что он исчезнет. Он целовал её так, будто от этого зависела его жизнь, будто она была воздухом, водой, всем, что ему нужно. Дождь лил вокруг них, но они не замечали. --- Они оторвались друг от друга, только когда стало совсем нечем дышать. Полина смотрела на него — на мокрого, счастливого, с блестящими глазами — и улыбалась сквозь слёзы, сквозь дождь, сквозь всё. — Надо в лагерь, — сказал он хрипло. — Совсем стемнеет, не найдём дорогу. Она кивнула. Он взял её за руку. И они побежали. Как дети, как сумасшедшие, как двое людей, которым вдруг стало всё равно на дождь, на холод, на весь этот чёртов остров. Они бежали по размокшей тропе, скользя, спотыкаясь, но не останавливаясь. Он сжимал её руку так крепко, будто боялся потерять, она сжимала в ответ. В какой-то момент её нога поехала на мокрой глине, и она уже летела вниз, но он мгновенно среагировал — подхватил за талию, рванул на себя, прижал. — Осторожнее, — выдохнул он ей в ухо. — Я стараюсь, — выдохнула она в ответ. И они побежали дальше. --- Когда впереди показались огни костра, Полина вдруг остановилась. — Подожди, — сказала она, тяжело дыша. Он обернулся. Она стояла перед ним — мокрая, растрёпанная, счастливая, вода стекала по лицу, по шее, по рукам, глаза блестели. — Что? — не понял он. Она шагнула к нему сама, обхватила его лицо ладонями, притянула к себе и поцеловала. Не так, как в первый раз — осторожно и робко, и не так, как во второй — жадно и глубоко, а по-другому. С жаром, с тем чувством, которое нельзя было выразить словами, с закрытыми глазами, со всей собой. Он замер на секунду, а потом ответил — обнял её за талию, прижал к себе, чувствуя, как бьётся её сердце навстречу его сердцу. Моя, — думал он. — Моя Полли. Твой, — думала она. — Я твоя. Только твой. Когда они оторвались друг от друга, он улыбнулся — сначала одними глазами, потом уголками губ, потом всей своей мокрой, счастливой улыбкой. — Иди, — сказал он тихо. — А то простынешь. — Ты тоже, — ответила она. Он кивнул. Разжал руки. Она сделала шаг назад, потом ещё один, потом повернулась и пошла к женскому шалашу. У самого входа обернулась. Он стоял на краю света костра и смотрел на неё — мокрый, счастливый, её. Она улыбнулась и исчезла внутри. Он постоял ещё минуту, глядя на пустой вход, потом развернулся и пошёл к мужской половине. В голове у него было пусто и полно одновременно — только её имя, только её губы, только её руки на его лице. Полли. В ту ночь они оба засыпали под шум дождя, который наконец начал стихать, и обоим снилось одно и то же — мокрые волосы, горячие губы и руки, которые не хотели отпускать. Граница доверия была пройдена. И обратной дороги уже не было.