За гранью реальности

Глава 21. Мыслями снегопада. До Рождества оставалось несколько дней, когда Полина впервые за долгое время позволила себе остановиться и оглянуться назад. За этот месяц её жизнь стала совершенно иной — она выстроила её с нуля, аккуратно, кирпичик за кирпичиком, но в этой новой конструкции не было места для тех, кто мог бы причинить боль. Она перестала подпускать людей близко, научилась отвечать на вопросы ровно и вежливо, не позволяя себе ни капли искренности, и это умение давалось ей тем легче, чем больше она закрывалась внутри. Она устроилась в лабораторию, где все ходили в статусе коллег — ни больше ни меньше. Здесь ценились профессионализм, точность, умение работать с цифрами и реактивами, а не душевные разговоры за чашкой чая. Денег хватало на скромную жизнь, на съёмную квартиру, на еду и изредка — на такси, чтобы не мёрзнуть на остановках. Но не прошло ни одного дня, чтобы она не вспоминала его. Сначала, в первые недели после той встречи под снегом, она собрала всё, что было связано с островом, в старую картонную коробку. Рисунки, гребень, записку, ключ — всё, что напоминало о той жизни, о тех чувствах, о нём. Она поставила коробку на антресоли, в самый дальний угол, и старалась не смотреть в ту сторону. Злилась. На себя, на свою наивность, на свою открытость, на то, как легко поверила, что можно просто любить и этого будет достаточно. Но Новый год растопил её сердце — против воли, против всех решений, которые она приняла в те холодные декабрьские дни. Этот Новый год был особенным. Особенно одиноким. Она не пошла на корпоратив, не купила подарков, не наряжала ёлку. Сидела в своей маленькой квартире, смотрела, как за окном взлетают в небо разноцветные огни фейерверков, и думала о том, как странно устроена жизнь. Подарки, поздравления, объятия под бой курантов — всё это проходило мимо неё, не касаясь. Единственным поздравлением, которое она услышала в тот вечер, были пьяные крики под окном, где компания парней желала друг другу счастья в новом году. Совсем одна. Странное одиночество — не то, от которого бежишь, а то, в которое погружаешься, как в холодную воду, и оно становится привычным, почти родным. В новогоднюю ночь она достала коробку с антресолей. Открыла, перебрала рисунки, ища тот, единственный, где были все. Четырнадцать фигур на фоне хижины, четырнадцать лиц, которые стали её семьёй на несколько месяцев. Она смотрела на них и думала, где сейчас эти люди, что с ними, помнят ли они её так же, как она помнит их. Скучала по каждому — без исключения. По Савелию с его байками, по Марии Ивановне с её заботой, по Паше с его умными глазами, по Лиде, по Веронике, по Альберту Николаевичу, по всем, кто делил с ней еду и воду, страх и надежду. Её взгляд задержался на одной фигуре дольше, чем на остальных. Он стоял с краю, чуть отдельно, но в то же время вместе со всеми. Она рисовала его с натуры, помнила каждую линию, каждую тень, каждую чёрточку. Провела пальцем по его лицу, по тому, как он стоял, по пустому месту рядом, где потом дорисовала себя. И в груди заныло — глухо, привычно, как боль в старом шраме, который не заживает до конца. Она убрала рисунок обратно в коробку, а коробку — на антресоли. Но после новогодней ночи ключ и записку достала снова. Поставила на стеллаж в комнате, на самое видное место, чтобы видеть каждый день, входя и выходя. Чтобы помнить. --- Тем временем он пытался начать другую жизнь. Сначала он не работал. Денег, накопленных за долгие годы, хватало, чтобы ни в чём себе не отказывать, но они не имели ценности — потому что не было того, ради чего их можно было тратить. Дома грызли стены, каждая комната напоминала о пустоте, которая поселилась внутри, и он понял, что если останется здесь надолго, то просто сойдёт с ума. Савелий позвал сам. У него открылся новый бизнес, требовалась надёжная служба безопасности, и он знал, кому можно доверить это дело. Эдуард согласился не раздумывая — не потому, что нуждался в деньгах, а потому, что работа была единственным, что могло заполнить дни и ночи, не оставляя времени на мысли. Он возглавил отдел, работал по максимуму, вникал во всё сам, контролировал, проверял, вникал в детали. Домой приходил только поспать — несколько часов, чтобы восстановить силы, и снова на работу. Дни то тянулись бесконечно, то пролетали незаметно, и в этой череде он старался не думать о том, что оставил позади. Новый год он встретил на посту. Выходные провёл в одиночестве, сидя у окна и глядя на чужое веселье. Он много раз обдумывал своё решение, перебирал в памяти тот вечер на Никольской, её лицо, её глаза, когда он говорил те слова. И всегда приходил к одному выводу: он поступил честно. Но правильно ли? На этот вопрос ответа не было. На работе он видел, как с ним флиртуют незамужние женщины — бросают взгляды, находят поводы подойти, говорят что-то двусмысленное. Он мог бы забыться в чьих-то объятиях, как делал раньше, когда хотел заглушить боль. Но не было ни желания, ни интереса. В них чувствовалась пошлость, какая-то дешёвая игра, и он не видел ничего похожего на ту, что осталась под снегом. Он жил тихо, почти незаметно. Ходил пешком по зимним улицам, не покупал предметов роскоши, не заводил знакомств. Зачем выделяться, если не перед кем? Зачем тратить деньги, если они не могут купить главное? В феврале солнце стало светить по-весеннему, и он не мог не вспоминать её веснушки. Они появлялись на её лице, когда солнечный свет падал под определённым углом, и он любил смотреть на них, пересчитывать, находить новые. Теперь он задавал себе вопрос, который мучил его каждый день: приняла ли она решение? Или всё ещё думает? Или уже забыла? С каждым днём в нём росло чувство, что та встреча была последней. Что он отпустил её навсегда. --- Ей стало легче, когда она снова начала ходить на работу пешком. Когда каблуки стучали по заснеженному асфальту, когда утренние сумерки отступали, и светало раньше, когда первые лучи солнца падали на ковёр в её однушке, согревая комнату мягким, розоватым светом. Казалось, всё становится проще, даже легче. Тоска сменила боль — тупую, ноющую, привычную. Она жила с ней, как живут с человеком, который поселился в твоём доме и уже не собирается уходить. В этом они были похожи. И женщинам, и мужчинам свойственно скучать и ностальгировать, думать о том, что могло бы быть, и жалеть о том, что не случилось. Они оба сидели в своих квартирах, смотрели в окна и вспоминали песок, океан, ночи у костра, поцелуи под дождём. В их памяти друг о друге остались только те несколько минут — первый и последний раз, когда они видели друг друга в городе, облепленные снежинками, стоящие под фонарём, не знающие, что сказать. Дальше были только воспоминания о тёплом песке, которые грели, но иногда сжигали какую-то частичку внутри. Она часто смотрела на ключ и записку. Сначала они лежали в коробке со всеми вещами с острова, потом она переложила их на стеллаж в комнате, на самое видное место. Ключ выглядел как приглашение, хотя он не сказал ни слова — ни «я буду ждать», ни «возвращайся». Просто положил в карман и ушёл. Она перечитывала записку снова и снова, пытаясь найти между строк то, чего там не было. И не находила. Три месяца тянулись бесконечно. Вся зима уместилась в эту паузу между «останься» и «уходи», между надеждой и смирением. В конце февраля, когда снег начал оседать, а воздух стал мягче, она подошла к стеллажу, взяла ключ в руку и долго смотрела на него. Потом открыла коробку, достала рисунок — тот, где они все вместе, — и провела пальцем по его фигуре. — Где ты? — спросила она вслух, в пустоту, в тишину своей квартиры. Ответа не было. Только ключ в ладони, только стук сердца, только вопрос, который не давал покоя. А он в это же время сидел у окна в своей квартире, смотрел на тающий снег и думал о том, что зима заканчивается. И вместе с ней заканчивается что-то, что он не умел назвать.