За гранью реальности

Глава 22. Гонимые мыслью. Савелий Тимофеевич поймал его в коридоре, когда тот уже собирался уходить. Положил тяжёлую руку на плечо, заглянул в лицо с той отеческой заботой, которая появлялась у него только к самым близким. — Что, помирились уже? — спросил он, и в голосе его не было обычной басовитой бодрости — только тихая, почти осторожная надежда. Эдуард покачал головой. — Мы и не ссорились. — Тогда в чём дело? — Савелий нахмурился, не понимая. — Чего вы оба мучаетесь? Она же девка хорошая. Я таких за версту чую. Не для того вы столько прошли, чтобы просто разойтись по углам и скучать по одиночке. Эдуард не хотел продолжать эту тему. Не потому, что Савелий не заслуживал ответа, а потому, что каждое слово о ней отзывалось где-то в груди тупой, ноющей болью, которую он научился не замечать днём, но которая каждую ночь возвращалась с новой силой. — Просто разошлись, — сказал он коротко. — И всё. Савелий хотел сказать что-то ещё, но посмотрел в его лицо и передумал. Только вздохнул тяжело, похлопал по плечу и отошёл. — Как знаешь, — бросил на прощание. — Но ты не торопись с выводами. Время — оно всё расставляет по местам. Иногда оно же и сводит обратно, если людям суждено. Эдуард кивнул и вышел, оставив Савелия стоять в коридоре с задумчивым видом человека, который многое повидал на своём веку и знает, что правильные слова приходят не тогда, когда их ждут, а когда в них особенно нуждаются. Жизнь его шла по-прежнему, не принося никаких перемен. Работа, дом, редкие прогулки по городу, который после зимы казался чужим и неприветливым, словно и не было тех месяцев на острове, словно и не было её. Он перестал ждать. Просто жил — день за днём, неделя за неделей, не позволяя себе надеяться на то, что когда-нибудь что-то изменится. Надежда была слишком опасной. Она сжигала изнутри, не давая покоя, и он научился её гасить, как только она начинала разгораться, оставляя после себя только пепел и пустоту. Но иногда, по ночам, когда город за окном затихал, а в квартире становилось особенно тихо, он позволял себе вспоминать. Её голос, её смех, её веснушки, которые появлялись на солнце, и то, как она смотрела на него, когда думала, что он не видит. И каждый раз засыпал с мыслью, что сделал правильно. Что она заслуживает лучшего. Что он не имеет права врываться в её жизнь со своим прошлым, которое никуда не делось, даже если он сам от него отрёкся. --- За окном была середина февраля, когда Полина проснулась и не захотела вставать. Она лежала на диване, укрывшись старым пледом, и смотрела в потолок, не в силах заставить себя пойти на кухню и приготовить завтрак. Последняя неделя выдалась особенно тяжёлой — проблемы на работе, которые требовали решения, и какое-то подвешенное состояние внутри, когда не знаешь, чего хочешь, куда двигаться, за что хвататься, и каждый новый день начинается с той же пустоты, с которой закончился предыдущий. Она перебирала в голове их разговоры, снова и снова возвращаясь к тем словам, которые когда-то показались ей просто обещанием, а теперь казались чем-то большим — маяком, который светил в темноте, даже когда она убеждала себя, что давно уже сбилась с пути. Он говорил, что они будут жить в его квартире. Говорил как о чём-то само собой разумеющемся, будто это было решено давно и навсегда, будто не могло быть иначе. Она уже несколько дней не могла отделаться от мысли, что ей его не хватает. Три месяца прошло, три долгих, пустых месяца, и она как-то жила, справлялась, не позволяла себе думать, затыкала эту мысль каждый раз, когда она пыталась пробиться наружу. Но теперь поняла, что больше так не хочет. Не хочет возвращаться в пустую квартиру, не хочет засыпать одна, не хочет гадать, что он делает, думает ли о ней, ждёт ли. Она поднялась, прошла к столу, села. Перед ней лежал чистый лист, вырванный из старого блокнота, и ручка, которую она держала в руках, казалась неподъёмной. Здравствуй, Эдуард. Она написала эти два слова и замерла, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слишком официально? Слишком холодно? Слишком... Она перечитала, оставила. Я вспоминаю тебя каждый день. Это правда, хотя я пыталась убедить себя в обратном. Каждое утро я просыпаюсь и думаю, что ты рядом. Каждый вечер засыпаю с мыслью, что могла бы положить голову тебе на плечо. Я пыталась забыть тебя, но никогда ещё не обманывала себя так жестоко, как эти три месяца. Она перечитала написанное, и строчки расплывались перед глазами, но она не позволяла себе плакать. Не сейчас. Новая жизнь не складывается, когда ты не можешь отпустить старую. Я думала, что смогу начать всё сначала, что перестану оглядываться, перестану ждать. Но я жду. Каждый день. Каждый час. Ты оставил мне адрес. Ты оставил мне ключ. Но ты не сказал, что будешь ждать. И я не знаю, нужна ли я тебе. Она закусила губу, чувствуя, как рука дрожит. Я не знаю, что ты чувствуешь. Не знаю, думаешь ли ты обо мне так же, как я о тебе. Не знаю, была ли та встреча на Никольской прощанием или чем-то другим. Но я знаю, что не могу больше гадать. Я не могу больше жить в этой пустоте, где есть только я и воспоминания, которые с каждым днём становятся всё тяжелее, потому что их не с кем разделить. Она помедлила, собираясь с мыслями. Последнее слово я оставляю тебе. Если ты не хочешь меня видеть — я пойму. Если ты уже живёшь другой жизнью — я не буду мешать. Но если ты тоже скучаешь, если ты тоже не можешь забыть... Она поставила многоточие и подумала, что не знает, как закончить эту фразу. Не знает, имеет ли право просить о том, о чём просит её сердце. Ты мне нужен. Просто нужен. Не для чего-то, не зачем-то. А потому что без тебя я не я. Она дописала свой адрес, тот самый, который он когда-то просил у неё, но так и не получил. И подписала последнюю строчку тем, что решила для себя ещё на острове, в тот самый день, когда он впервые назвал её так. Всё ещё твоя Полли. Она сложила лист пополам, потом ещё раз, и ещё, пока письмо не превратилось в маленький аккуратный квадрат, который помещался на ладони. Провела пальцами по сгибам, разгладила, посмотрела на него долгим взглядом. — Всё или ничего, — сказала она вслух, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. --- Она ехала на такси по давно заученному адресу, тому самому, который выучила наизусть ещё в декабре, когда держала в руках его записку. Город проплывал за окном серой февральской лентой, и она смотрела на него, не видя, погружённая в свои мысли, которые кружились в голове, как снежинки в тот вечер на Никольской. Ждёт ли он? Думает ли обо мне? Или уже отпустил? Она вышла из машины, подошла к подъезду, толкнула тяжёлую дверь. Сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать, но она заставила себя идти дальше. Не к лифту. Не наверх, к его двери. К ящикам. Она остановилась перед рядами почтовых ящиков, нашла нужный номер. Провела пальцами по холодному металлу, по щели, в которую можно было опустить письмо. Внутри было пусто. Она знала, что будет пусто — он редко бывал дома, редко получал письма, редко кому-то был нужен в этом городе. Она достала из кармана ключ. Тот самый ключ, который он положил ей в карман в тот вечер. Ключ, который она перебирала в руках сотни раз за эти три месяца, гадая, что он значит. Приглашение? Прощание? Надежда? Провокация? Проверка? Она так и не поняла. Она опустила ключ в ящик. Металл звякнул о дно, и этот звук разнёсся по пустому подъезду гулким, тревожным эхом. Потом опустила письмо — аккуратно, чтобы не помять, не порвать. Верхнюю часть ящика оставила чуть приоткрытой, чтобы он сразу понял, что ему что-то пришло, чтобы не прошёл мимо, как проходил мимо всего эти три месяца. Она постояла ещё секунду, глядя на этот приоткрытый ящик, на щель, из которой выглядывал краешек белой бумаги. Потом развернулась и вышла. В такси она сжимала пустые руки и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, как кровь шумит в ушах, как всё внутри кричит от страха и надежды одновременно. Я сделала это. Я сделала первый шаг. Теперь осталось только ждать. --- Поздно вечером он возвращался с работы, усталый, привычно пустой, готовый к тому, что дома его снова встретит темнота и тишина. Он зашёл в подъезд, машинально скользнул взглядом по почтовым ящикам. Реклама, счета, иногда что-то от Савелия по работе. Он уже собирался пройти мимо, как всегда, когда заметил. Ящик приоткрыт. Из щели выглядывает краешек бумаги. Он остановился. Сердце пропустило удар. Потянул за ручку, опустил дно. И первым, что упало на кафельный пол, звякнув и покатившись в сторону, был ключ. Он узнал его сразу. Не потому, что ключи вообще легко узнавать. А потому, что этот ключ он держал в руках три месяца назад, выбирая из связки, прежде чем положить ей в карман. Потому что он ждал, что она им воспользуется. Потому что каждое утро, уходя на работу, он проверял, не появился ли кто-то в его квартире, не открыла ли она дверь, не пришла ли. Она была здесь. Сердце забилось часто, неровно, выстукивая какой-то бешеный ритм, которого он не слышал в себе три месяца. Он поднял ключ, сжал в кулаке, потом достал из ящика письмо — маленький аккуратный квадрат, сложенный в несколько раз, — и, не оглядываясь, бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чувствуя, как внутри что-то оттаивает, разжимается, возвращается к жизни. Дверь захлопнулась за ним, в коридоре вспыхнул свет, и он, прислонившись к стене, развернул письмо. Он читал медленно, впитывая каждое слово, каждую букву, каждую чёрточку, оставленную её рукой. Строчки прыгали перед глазами, но он видел их все. Здравствуй, Эдуард. Он провёл пальцами по этим словам, чувствуя, как внутри всё сжимается. Я вспоминаю тебя каждый день. Это правда, хотя я пыталась убедить себя в обратном. Каждое утро я просыпаюсь и думаю, что ты рядом. Каждый вечер засыпаю с мыслью, что могла бы положить голову тебе на плечо. Я пыталась забыть тебя, но никогда ещё не обманывала себя так жестоко, как эти три месяца. Он перечитал эти строки дважды, трижды, чувствуя, как в груди разливается что-то горячее, почти болезненное. Она тоже. Она тоже не могла забыть. Она тоже обманывала себя. Она тоже каждую ночь представляла, что он рядом. Новая жизнь не складывается, когда ты не можешь отпустить старую. Я думала, что смогу начать всё сначала, что перестану оглядываться, перестану ждать. Но я жду. Каждый день. Каждый час. Ты оставил мне адрес. Ты оставил мне ключ. Но ты не сказал, что будешь ждать. И я не знаю, нужна ли я тебе. Он зажмурился, сжал письмо в руках, чувствуя, как бумага мнётся, как хрустит под пальцами. Я не сказал. Я не смог сказать. Я боялся, что если скажу — не отпущу. А если не отпущу — погублю. Я не знаю, что ты чувствуешь. Не знаю, думаешь ли ты обо мне так же, как я о тебе. Не знаю, была ли та встреча на Никольской прощанием или чем-то другим. Но я знаю, что не могу больше гадать. Я не могу больше жить в этой пустоте, где есть только я и воспоминания, которые с каждым днём становятся всё тяжелее, потому что их не с кем разделить. Он читал, и перед глазами стояло её лицо. Такое, каким оно было в тот вечер — под снегом, с мокрыми ресницами, с надеждой, которая угасала на глазах. Он думал, что делает правильно. Думал, что даёт ей шанс на чистую, светлую жизнь без его прошлого, без его рук, без его тени. А она всё это время ждала. И надеялась. И не могла начать новую жизнь, потому что не могла отпустить его. Последнее слово я оставляю тебе. Если ты не хочешь меня видеть — я пойму. Если ты уже живёшь другой жизнью — я не буду мешать. Но если ты тоже скучаешь, если ты тоже не можешь забыть... Он перевернул страницу, хотя знал, что там больше ничего не написано. Потому что слова закончились. Потому что она не знала, как попросить о том, о чём просило её сердце. Ты мне нужен. Просто нужен. Не для чего-то, не зачем-то. А потому что без тебя я не я. Он посмотрел на адрес, который она оставила внизу. Маленький, аккуратный, выведенный тем же почерком, что и все письма. И на последнюю строчку, которая заставила его сердце остановиться, а потом забиться с новой, невероятной силой. Всё ещё твоя Полли. Он перечитал эти три слова снова и снова. Всё ещё твоя. Значит, была. И осталась. Несмотря ни на что. Несмотря на его слова, на его попытку отпустить, на три месяца тишины. Она всё ещё его. Он глянул на часы. Одиннадцать вечера. Слишком поздно ехать. Слишком поздно тревожить её в такой час, заставлять открывать дверь, заставлять волноваться, гадать, что он скажет. Но решение уже было принято. Не сейчас, не в эту минуту — тогда, три месяца назад, когда он положил ей в карман ключ. И в тот вечер под снегом, когда не смог сказать то, что должен был. И сейчас, когда прочитал эти строки и понял, что другого шанса у него не будет. Он прошёл в комнату, сел на край кровати, перечитал письмо ещё раз. Потом ещё. И ещё. Ты снова появилась в моей жизни, — думал он. — Как лучик. Как тот самый свет, который я пытался погасить, но он всё равно пробился. Ночь он спал плохо. Ворочался, вставал, смотрел в окно, снова ложился, перечитывал письмо, сжимал в руке ключ, который она вернула. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой, но главная, самая важная, пробивалась сквозь всё: она пришла. Она выбрал. Она здесь. --- Утром он привёл себя в порядок — выбрился тщательно, не так, как обычно, наскоро, а долго, внимательно, вглядываясь в своё отражение. Оделся не официально, как на работу, но и не слишком просто — так, чтобы она поняла, что он готовился. Что он ждал. Что этот день для него — не случайность. Он выбрал тёмную рубашку, ту, что ей нравилась на острове, новые джинсы, которые купил, но так и не надел, потому что не было повода. Посмотрел на себя в зеркало, поправил воротник и вышел. Такси везло его через утренний город, и он смотрел на просыпающиеся улицы, на людей, спешащих по своим делам, на свет, который становился всё ярче, и думал о том, что впервые за три месяца у него есть куда ехать. Есть зачем просыпаться. Есть ради кого. Дом он нашёл без проблем. Он был мастером в этом — находить адреса, людей, следы. Но сейчас ему казалось, что он искал не дом. Он искал дорогу домой. Поднялся на этаж, прошёл по коридору, остановился перед нужной дверью. Сердце колотилось где-то в горле, и он почти усмехнулся — он, который не боялся ничего в этой жизни, сейчас стоял и боялся постучать. Он постучал. --- Она проснулась рано, ещё до того, как за окном начало светать. Не спалось — мысли, надежда, страх, всё смешалось в один тяжёлый, тревожный ком, который не отпускал. Она ждала всем сердцем. Не позволяла себе сомневаться, не позволяла себе думать о том, что он может не прийти. Просто ждала — с той верой, которая живёт в нас, когда мы хотим чего-то больше всего на свете. Она оделась в то самое платье, которое надевала на их встречу в декабре. То, которое он так и не увидел. Тёмно-синее, элегантное, с длинными рукавами и скромным вырезом — она выбрала его тогда, потому что хотела ему понравиться. И сейчас надела снова, потому что хотела, чтобы он знал: она ждала именно этого момента. Волосы уложила крупными локонами, чуть подкрасила ресницы, тронула губы. Посмотрела на себя в зеркало — и не узнала. Не ту, которая была на острове. Не ту, которая три месяца пряталась в пыльной квартире. А ту, которая шла к нему. Часы показывали без двадцати десять, когда она услышала шаги в коридоре. Замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать. Шаги приближались. Твёрдые, уверенные. Она узнала бы их из тысячи. Она смотрела на дверь, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Время остановилось. Мир замер. А потом раздался стук. Три удара. Коротких, уверенных. Таких, какими стучат, когда знают, что их ждут.