Под тлеющим небом

Бостон, сентябрь 1933

Шейн слетел вниз по металлической лестнице и оказался во внутреннем дворе. Прислонившись к стене, он глубоко вздохнул. Воздух здесь был чище, но всё ещё отдавал примесями масла и угольной гари. Шум же никуда не делся. Даже сквозь стены доносились глухой рокот прокатных станов, скрежет валов и тяжёлое дыхание прессов. Когда отец говорил, что необходимо изучить производство изнутри, Шейн представлял что-то другое. Не то чтобы он воображал себе, что это «что-то» окажется приятным – он не был настолько наивен. Только вот в цеху ему удалось пробыть чуть меньше пятнадцати минут. Ровно две минуты понадобилось на то, чтобы пройти от входа до первой прокатной клети, где были установлены почерневшие станы. Ещё минуту потратил на то, чтобы найти мастера смены и представиться. Мастер, рыжеватый ирландец лет сорока, с такими широкими плечами, что казалось, он смог бы остановить эти самые станы голыми руками, посмотрел на Шейна без особого интереса. Поздоровался – Мистер Холландер – и предложил показать линию. Следующие семь минут Шейн шёл за ним вдоль цеха и слушал. Слушал очень внимательно, потому что гул стоял такой, что слова приходилось буквально выхватывать на лету. Жар от печей давил на виски. Над головой двигался мостовой кран, перенося очередную заготовку, а под ногами был бетонный пол, покрытый окалиной и масляными разводами. Приходилось смотреть, куда ступать, чтобы не поскользнуться и не испачкать новые ботинки. На тринадцатой минуте обрезной пресс в дальнем конце цеха ударил с такой силой, что всё здание вздрогнуло, а вместе с ним вздрогнул и Шейн. Извинившись, он спросил у мастера, как выйти на улицу, и сказал, что вернётся позже. Осеннее небо над головой было бледным и прозрачным. Шейн невольно подумал о самолетах. В такую ясную погоду их легко было заприметить, парящих и исчезающих среди редких облаков. Шейн бы тоже с удовольствием куда-нибудь исчез. Он оттолкнулся от стены и побрёл вдоль корпуса. Дальше двор здесь сужался, пространство между постройками становилось похожим на ущелье. Под ногами земля была мягче: солнечный свет сюда не добирался. У складской пристройки, там, где стена делала неровный выступ и образовывала что-то вроде ниши, стоял человек. Довольно укромное место, сходу не заметишь. Но Шейн заметил. И человека, и тлеющую сигарету в его руках. – Здесь нельзя курить. Человек повернул голову, и Шейну удалось разглядеть его получше. Это был юноша, вряд ли сильно старше самого Шейна, лицо его казалось молодым, хоть и отмеченное непривычной для юности угрюмостью. Острые скулы придавали лицу тяжесть, как и тяжёлые, низко посаженные брови. Но при всём этом Шейн не смог бы назвать это лицо грубым, в том смысле, что на него было неприятно смотреть. В его чертах царила странная дуальность: тяжёлый подбородок украшала маленькая ямочка, над крупным лбом завивались мягкие кудри. Глаза – серые или зеленоватые, Шейн не видел – одарили Шейна внимательным взглядом. Рабочая рубаха сидела на нём широко в плечах и была закатана по локоть, несмотря на прохладу. Юноша поднял голову и, вновь затянувшись, выпустил изо рта клубок дыма. Наверное, он не понимает английский, подумал Шейн. В цехах работало пол Бостона, и пол Бостона не говорило на английском. Хотя на итальянца юноша не очень был похож: слишком бледная кожа. Может, поляк? – Нельзя, – медленно сказал Шейн, показывая на сигарету. – Здесь может быть алюминиевая пыль. Юноша не двинулся с места, продолжая с интересом рассматривать Шейна. Впрочем, Шейну было не привыкать к повышенному вниманию. Город, трещащий по швам от количества мигрантов, всё равно удивлялся метисам. Шейн щёлкнул пальцами, будто изображая искру, затем развёл руки в стороны. – Бум! Уголки губ юноши поползли вверх. От этого вся серьёзность с его лица совсем исчезла, растворяясь в лёгкой усмешке. – Бум. – повторил он. Голос у него был низким с необычным, точно не итальянским акцентом. Он затянулся в последний раз, бросил окурок на землю, придавив подошвой ботинка, и, не сказав больше ни слова, зашагал прочь. Подавив вспышку гнева, Шейн смотрел на угол, за которым скрылся этот странный юноша, словно ожидая, что тот вновь покажется, устыдившись своего проступка, но он всё не появлялся. И, по всей видимости, не испытывал ни капли стыда. Шейн поправил пиджак и вернулся в цех.

***

Кабинет отца располагался на втором этаже заводской конторы. Окна отсюда выходили на доки и на узкую полоску залива, где медленно проплывали буксиры. Шейн сел на стул напротив массивного дубового стола, на котором вереницей располагались рамки с фотографиями, знаменующие каждая собой важное событие жизни его отца. На одной из них Дэвид Холландер стоял перед грудой кирпичей, впоследствии превратившихся в «Hollander Metal Works», алюминиево-прокатный завод, крупнейший в стране. В двадцатые годы у семьи Холландеров была небольшая мастерская по починке деталей для судовых двигателей. В те времена алюминий считался материалом капризным и дорогим, добывали его всего в нескольких штатах, плавили на огромных заводах у водопадов, где электричество стоило дёшево. Большинство предпринимателей предпочитали сталь. Дэвид же решил рискнуть. Риск оказался своевременным. Бостонские верфи всё активнее интересовались лёгкими сплавами. Самолётостроение из аттракциона превращалось в стратегически важное предприятие. Закупая сырьё у крупных производителей, завод Холландера раскатывал алюминий в листы, из которых потом делали всё остальное – от обшивки катеров до деталей самолётов. – Как тебе в цеху? – спросил отец, занимая своё место за столом. – Шумно. Дэвид улыбнулся. – Да, к этому нужно привыкнуть. Шейн сомневался, что он когда-нибудь сможет привыкнуть. — Я хочу, чтобы ты начал вести счета по второму корпусу. Не весь завод сразу, конечно, только складское хозяйство. Разберёшься с одним участком, поймёшь, как всё работает изнутри, и потом уж… – Дэвид махнул рукой, – как начнёшь понимать, что к чему, возьмёшь часть моих дел на себя. Шейн кивнул. Конечно, для этого он и здесь. Дэвид помолчал секунду и продолжил: – Переживаешь? – Вовсе нет. Это была неправда, и оба это знали. Шейн не назвал бы отца проницательным человеком, но за двадцать три года тот всё же успел изучить своего сына. – Ты всегда был хорош в цифрах, а теперь у тебя ещё и прекрасное университетское образование. Это было правдой. Шейн учился хорошо, что не стоило ему особых усилий. Инициатива отправить его в Колумбийский университет принадлежала, разумеется, не Дэвиду, у которого самого не было никакого образования, а Юне Холландер. В принципе, многие бы удивились, узнав, как много в семье и бизнесе Холландеров решала именно Юна. Если бы только Шейн мог выбирать сам, то вряд ли пошёл учиться на экономиста. С детства он грезил о самолётах, читал об авиации всё, что выходило, собирал журналы и фигурки, знал обо всех существующих моделях. Мог бы он связать свою жизнь с небом? Стать пилотом? А если не пилотом, то конструктором или инженером? Ответ на этот вопрос Шейн никогда не узнает. Детские мечты редко выдерживают столкновение с семейными обстоятельствами. Тем более если ты – единственный ребёнок. Конечно, Шейн мог бы воспротивиться. Некоторые молодые люди на его месте так и поступили бы: бросили университет, уехали как можно дальше и жили своей независимой жизнью. Но Шейн обладал качеством, которое родители называли бы благоразумием, а он сам – слабостью характера. Шейн не хотел разочаровывать отца. И уж тем более – вступать в долгую, бесполезную борьбу с матерью. – Боюсь, грядут тяжёлые времена. – Всё настолько плохо? – Питтсбург встал три недели назад. На заводах профсоюзы проводят забастовки. – Питтсбург был основным поставщиком алюминия, наряду с Нью-Йорком. – Из-за этого срывается весь план поставок, мы уже просрочили один из контрактов. Нам просто не из чего плавить. Пришлось уволить несколько человек. Юна говорит, что это только начало. Скоро заводы встанут по всей стране, а потом и железные дороги, и банки… Дэвид Холландер всегда прислушивался к жене. – Поэтому нам нужно действовать на опережение. – Отец открыл верхний ящик стола, достал папку и протянул её Шейну. – Я веду переговоры с Вашингтоном уже два месяца. Им нужны поставщики листового алюминия для авиационной военной программы. Шейн пробежал глазами по страницам. – Это большие деньги. – И что важнее: государство берёт на себя все издержки. Мы должны получить эту сделку, Шейн. – Я понимаю. – Скоро они пришлют к нам федеральных агентов, для проверки всего и вся. Мне нужна твоя умная голова, Шейн, особенно сейчас. – Сколько у нас времени? – Две недели, максимум три. Шейн сдержал страдальческий вздох. Проверить всю бухгалтерию в такие сжатые сроки будет очень непросто. С другой стороны, ему не на что отвлекаться: все его немногочисленные друзья – честнее уж сказать, один единственный друг, Хайден – остались в Нью-Йорке. Кроме помощи отцу других дел у Шейна в Бостоне не было. – Поверить не могу, ты уже такой взрослый. Вот мы сидим с тобой в кабинете, говорим о важных делах…А я ещё помню, как ты маленький игрался с моим портфелем. – Дэвид одарил сына очередной улыбкой и неожиданно сказал, – Будет лучше, если ты поскорее найдёшь своё место в жизни. Через несколько лет я передам тебе все оставшиеся дела, возглавишь фирму в самом расцвете лет. Там, глядишь, и женишься, и детишки появятся. Ты станешь выдающимся человеком, сын. Шейн снова кивнул. Странно было говорить о тяжёлых временах и одновременно мечтать о будущем. Но таков был его отец.

***

Следующие дни в конторе проходили однообразно. Шейн просматривал отчёты, проверял счета, сравнивал цифры склада с цифрами бухгалтерии, отмечал карандашом мелкие расхождения. Работа не была трудной. Она была просто… бесконечной. Вот и в тот день он тонул в бумагах, когда с улицы донеслись крики. Шейн встал и выглянул в окно. Во дворе, у торца второго корпуса, собралась толпа. Рабочие, человек двадцать, образовали круг, в центре которого дрались двое. Шейн пригляделся к мельтешащим фигурам: один крупный, другой – чуть ниже ростом. Он узнал в нём того самого юношу. – Мистер Беккет, – обратился он к пожилому мужчине, бухгалтеру, с кем делил кабинет, – что там происходит? Мистер Беккет, ковыляя, подошёл к окну. – Рабочие дерутся, сэр. – невозмутимо констатировал он. – Я вижу. Разве это допустимо? – Недопустимо, сэр. Но случается. Гарри с ними разберётся. Шейн не отрываясь следил за происходящим. Крупный рабочий только что пропустил удар и покачнулся. Круг одобрительно загудел. – Кто такой Гарри? – Старший смены. Местный бугай, рабочие его слушаются. – И действительно, в дальнем конце двора уже появился высокий мужчина в кожаном фартуке. – На заводе люди работают всякие. Всякая падаль. Иногда им нужно выпустить пар. Сам не до конца понимая зачем, Шейн взял пиджак со стула. – Я пойду туда. Рабочие у края круга чуть расступались, завидев его, вероятно, испугавшись внезапного появления сына хозяина, но так и не разошлись. Крупный рабочий, тяжёлый, как бочка, с отёкшим лицом и короткой шеей, пытался схватить противника за куртку, но тот двигался быстрее. Юноша легко уходил от удара. Куртка и рубашка у него были распахнуты, и виднелись налитые силой мышцы. На крепкой груди болталась тонкая отливавшая золотом цепочка. Пот блестел на шее, капая с его взмокших кудрей. Он походил на разбушевавшегося зверя, но вместо страха и отвращения Шейн вдруг ощутил необъяснимый трепет. Увернувшись от очередного удара, юноша поднял глаза, и их взгляды встретились. Юноша его узнал, это было очевидно. И так же очевидно не смутился. В углу его рта обозначилась уже знакомая усмешка. – Так! А ну кончили! В круг ворвался Гарри, схватил крупного рабочего за ворот, второй рукой толкнул юношу в грудь, заставив того отступить на шаг. Толпа стихла. – Разошлись! Шоу закончилось! У кого руки чешутся – марш к станкам! – Гарри повернулся к крупному рабочему. – Томми, сука ты такая, опять? Я ж тебе говорил: ещё раз устроишь махач, вылетишь к чёртовой матери! – Это он начал, Гарри! Эта красная тварь! – Закрой пасть, Томми. – Гарри посмотрел на юношу. – Ты начал, Розанов? Юноша так смачно сплюнул, что слюна пролетела в опасной близости от штанов Томми. – Я тебя сейчас… Прежде чем двое снова сцепились, между ними стеной встал Гарри. – Заткнулись и оба вернулись к работе! Увижу вместе – вдвоём в обнимку пойдёте нахрен жрать говно с улиц! Всем понятно? Угроза подействовала на всех собравшихся. Рабочие начали разбредаться, только сам Гарри не последовал их примеру, подошёл к Шейну. – Извините, мистер Холландер. – Гарри снял свою кепку и повинно сжал её в руках. – За парнями глаз да глаз нужен, я один не всегда за всеми поспеваю. Клянусь, больше такого не повторится. – Кто этот Розанов? Вряд ли Гарри ожидал такого вопроса. И вряд ли Шейн должен был спрашивать. – Розанов, имя, если честно, я до сих пор толком выговорить не могу. Литейный цех, третий корпус. Работник хороший, мистер Холландер. Руки на месте, не ленится, норму всегда делает. Я бы таких десятерых взял. Но характер у него сволочной. Впрочем, вы сами видели. Да. Видел. – Почему его назвали красной тварью? Гарри хмыкнул. – Потому что русский, сэр. Семья его оттуда перебралась несколько лет назад. – Он коммунист? – Чёрт его знает. Парень работает, речи не толкает. На моём участке никакой агитации не будет, можете не сомневаться. Если кто начнёт мутить воду – я с ним разберусь, уж поверьте. Слово «коммунизм» в последние годы звучало всё чаще. Когда люди беднеют, они начинают искать виноватых. Экономический кризис ударил по стране сильнее, чем кто-либо ожидал. Рабочие теряли работу, зарплаты не выплачивались, производства закрывались, а профсоюзное движение наоборот набирало силу. Америка переживала тревожные дни. Правительство всерьёз опасалось, что революция, охватившая Россию, может однажды перебраться и сюда. В начале двадцатых тогдашний генеральный прокурор устраивал облавы на иностранцев, подозреваемых в левых взглядах. Больше всего досталось выходцам из Восточной Европы и итальянцам. Их хватали прямо на улицах без ордеров, на рабочих собраниях и сажали в тюрьмы, а затем выслали на пароходе «Буфорд», который в народе прозвали «Советским ковчегом». Шейн не был бессердечным человеком. Но он помнил, о чём говорил отец. Подобная ситуация с забастовками, как на заводах Питтсбурга, может стать куда большей проблемой, чем драка между рабочими. Тем более, когда на носу маячит проверка из Вашингтона. Шейн взглянул на спину уходящего Розанова. – Подготовьте мне его досье, Гарри. В конторе его ждали оставленные бумаги. Шейн просидел в кабинете до поздней ночи, проверяя ведомости за последние три месяца с данными складского учёта. Первый месяц сошёлся без замечаний. Во втором одна позиция расходилась на незначительную сумму, объяснимую браком. Третий месяц не сходился вовсе. Шейн пересчитал четырежды. Алюминия отгружено на склад на триста сорок фунтов больше, чем было принято в производство. Шейн достал ведомость по предыдущему кварталу, и нашёл в ней аналогичное расхождение. Сомнений не осталось. Кто-то воровал с их склада.