Юрэй и другие неприятности

Дазай перестал скрываться и пакостил нарочно, и с хохотом наблюдал, как я нахожу испортившиеся рубашки, потому что этот ублюдок закинул в стиралку красное белье, как я опаздываю на работу, потому что он отключил все будильники, как мне приходится пропускать завтрак, потому что он «хотел помочь» и испортил все продукты. Ему доставляло извращенное удовольствие видеть мою злость, и я, даже понимая это, ничего не мог с собой поделать. Меня раздражало его присутствие в моей жизни, а избавиться от него я не мог, потому что Дазай мог отправиться за мной, куда захочет. И это бессилие меня злило еще больше. Он изводил меня постоянно, как только я переступал порог квартиры, но, за что я был ему несколько благодарен, ни разу не заявлялся ко мне на работу. Понимал, видимо, что если меня уволят, мне будет нечего есть, я умру и ему будет некого раздражать своим потусторонним существованием. Когда я спрашивал его напрямую, что ему от меня надо, он пожимал плечами и исчезал. Чтобы появиться снова через десять минут, пытаясь ударить меня дверью. Или украсть что-нибудь прямо из-под носа. Или спрятать зажигалку. Однажды он спиздил сигареты. И даже, падла, не сознался. «Зачем, — говорит, — мне сигареты, придурок, я же не дышу». Как будто это ему мешает быть мудаком. Сигареты я, кстати, потом нашел. На верхней полке шкафа, куда даже не мог дотянуться. Несколько раз я пытался его ударить. Не помню даже, что он в очередной раз выкинул, но меня такая злость взяла, что я кинулся на него кулаками. А он исчез, и я ударил пустоту. А потом он снова стал осязаемым, и прилетело уже мне. Я даже увернуться не успел. Ударил он так сильно, у меня аж звезды перед глазами заплясали. — Больше не дерись, — сказал Дазай. Сам он своему совету не следовал. Хотя, если не считать подножек, в драку он первым не лез. Я его ненавидел. С каждым днем все больше и больше. И когда казалось, что сильнее уже нельзя, неизменно оказывалось, что с таким явлением, как Дазай, границ не существует. Я бесконечно его ненавидел, он вызывал во мне целую бурю злости, которой некуда было выплеснуться. Я ругался, бил подушки, бросался на него, а он вел себя так, будто совершенно не причем. И это выводило меня из себя еще больше. И этот ублюдок это знал. — Дазай, — сказал однажды я, чтобы занять его разговором и обойтись исключительно обоюдными словесными оскорблениями, — если ты живешь здесь, то где висельник? Я попал в самую точку. Больше, чем пакостить мне, Дазай любит только одно: умничать и важничать. Мне было, в сущности, глубоко поебать, где висельник. Уверен, что и он это прекрасно осознавал, просто не мог не продемонстрировать свое умственное превосходство и не выебнуться. — Не всякий юрэй — самоубийца, — ответил он. Как же хочется стереть это дурацкое высокомерное выражение с его лица. Как будто он умнее всех. — И не всякий самоубийца — юрэй. Я быстро пожалел, что вообще завел эту тему. Дазай минут сорок рассказывал, что происходит с душой после смерти, почему кто-то, как Дазай, остается бродить неупокоенным, а кто-то исчезает, как исчез висельник, почему у души нет ног, и много чего еще. Я не особо внимательно слушал, за что Дазай не стеснялся меня обзывать, хотя и продолжал рассказывать. Как будто ему хотелось выдать месячную норму слов сразу. И вдруг мне стало его немного жаль. Он не должен здесь быть. В отличие от многих, он не привязан ни к месту, ни к людям. Ему некому мстить. У него нет незавершенных дел. Он здесь, потому что не хочет умирать. Боится и злится настолько, что земля его не отпускает. Потом он сказал: — Вот так, коротышка, — и дал мне легкий подзатыльник. И жалость сразу прошла. Не могу сказать, что никогда не комплексовал из-за роста. Сложно не комплексовать, особенно когда даже безногая нечисть выше тебя. Был и еще один вопрос, который не давал мне покоя, который беспокоил меня куда больше, чем висельник, но я никак не мог набраться смелости, чтобы его озвучить. Не уверен, что хотел бы слышать ответ, и пытался придумать его сам, хотя так и не смог найти ни одной убедительной версии. Дазай сказал, что мой «близкий друг» догадался быстрее меня. Это было в ту ночь, когда мне ничего не перепало, потому что хлопнула дверь. Теперь очевидно, что ее закрыл Дазай. Но что он делал в чужой квартире и зачем ему надо было подглядывать, как я собираюсь с кем-то переспать, и, самое главное, зачем ему надо было мешать процессу? Первое, что мне пришло на ум, — это же Дазай. Он просто пытался в очередной раз испортить мне жизнь, и в ту ночь у него, как и всегда, это блестяще получилось. Но я знаю Дазая. Ему не нужно просто сделать гадость, о нет, ему нужно разозлить, довести, выбесить. И он как будто сердцем чует, куда нужно надавить, чтобы получить желаемое. И он не мог не чувствовать, что сорвавшийся секс может максимум меня расстроить, а не разозлить. И даже если он просто ошибся — а я не верю, что Дазай вообще ошибается; мне кажется, он и при жизни не был человеком, — почему он не ушел, когда понял, что проебался? И почему именно на следующее утро решил показаться? Чем больше я думал об этом, тем сильнее меня начинали беспокоить и другие вопросы. Например, почему я ни разу с того раза не попытался кого-то найти? Просто потому что теперь знал, что Дазай может за мной пойти? Ну и что с того? Я же хожу в душ при нем. Вернее, я допускаю возможность, что этот полудурок в режиме невидимки может быть где угодно, в том числе и в душевой. Он может попытаться все испортить, снова, но если мне попадется кто-то менее суеверный, то вряд ли выходки с дверьми сработают, ему придется становиться оригинальнее. Хотя с фантазией у Дазая проблем не имеется, конечно, но почему-то мне не хотелось, чтобы он раскрылся кому-то кроме меня. И что это значит? Что я чувствую? Кроме, естественно, злости, которая закипает во мне при мысли о Дазае. Ответа у меня не было. Он не нашелся и в тот день, когда впервые случилось то, что случилось. Мы в очередной раз ссорились, потому что Дазай украл мое полотенце. Я только вышел из душа — спасибо за нормальную воду, уебок, — и обнаружил, что вытереться нечем. Пришлось надевать белье на мокрое тело, а я ненавижу это ощущение. Слово за слово, оскорбление за оскорблением, и перепалка превратилась в ругань. Было совершенно плевать, что началось все из-за какого-то, в сущности, пустяка, особенно по меркам Дазая. Я кричал, а он улыбался, и я готов был сделать все, что угодно, лишь бы стереть это ублюдское выражение лица. Я плохо себя контролировал. Я себя вообще не контролировал. В какой-то момент я вдруг оказался к нему так близко, схватил за плащ и… Что еще я мог сделать? Я не мог его ударить, он бы исчез. У меня от злости сводило челюсти, сердце колотилось как бешеное, воздуха не хватало, хотя дышал им я один. Дазай продолжал ухмыляться, как будто я его все больше забавлял, и смотрел с интересом, что я буду делать дальше. И это меня добило, мне сорвало крышу. Я схватил его крепче и инстинктивно, совершенно не думая, поцеловал. Я боялся разжать пальцы, боялся его отпустить, боялся, что он вдруг исчезнет, оставив меня наедине с этой ебучей злостью. Я притягивал его к себе, ближе, будто только так он может понять, в каком ебанутом состоянии я нахожусь. Я кусал его губы, бесчувственные и холодные, и он отвечал мне с еще большей яростью. И я не знаю, сколько длилось это наваждение, когда он схватил мои волосы и потянул назад, заставляя меня прервать поцелуй. — Чуя, — сказал он. — Ты об этом пожалеешь. — Тебе ли не похуй? — ответил я быстрее, чем успел подумать. В тот вечер мысли меня в принципе не посещали. Этих слов Дазаю хватило, чтобы меня поцеловать. Мое разгоряченное тело реагировало на каждое его прикосновение. Меня прошибало током, когда отрывался от моих губ, переключаясь ниже, давая мне возможность вдохнуть. Он кусал шею, его пальцы исследовали мое тело, стремясь пометить каждую клетку. Я позволял ему, превращаясь в безвольный комок чувств в его власти. Все, что угодно, лишь только не дать ему отвлечься. Лишь не дать нам обоим подумать, что мы вообще, блять, творим. Я не помню, как остался обнаженным, но помню дрожь, когда его ледяные пальцы обхватили член. — Сука, Дазай, какая ты сука, — выдохнул я, когда Дазай заставил меня посмотреть ему в глаза. Одной рукой он продолжал мучительно медленно меня трогать, а другой, слегка надавливая, держал за шею. Я ненавидел его за то, что он перестал меня целовать. И он это знал. — Да, мне часто это говорили, — ответил он с ехидной улыбкой. Он издевался надо мной снова, не давая закончить. Он кусал мои бедра, сжимал ягодицы, целовал низ живота, останавливался в самые неподходящие моменты. Хотелось выть от злости, хотелось так же его изводить, хотелось, наконец, чтобы эта пытка закончилась. Казалось, ему и самому интересно, как долго еще он может меня мучить. И эта дурацкая вызывающая ухмылка. Я ее ненавидел. Она исчезла с его лица, когда он взял мой член в рот. Дазай как будто сдался и позволил мне наконец-то получить свое. — Сука, — выдохнул я, когда Дазай сделал что-то своим ебучим языком. — Сука. Я, кажется, что-то еще говорил, не помню. Помню, что хватал его за волосы, помню, как жадно глотал воздух, помню, как удовольствие прокатилось по мне, накрывая с головой. Еще помню, как тряслись ноги, помню влажные губы и ледяные пальцы, скользившие по разгоряченному и ослабевшему после оргазма телу. Каждая клеточка моего тела саднила, на шее не осталось живого места, и все же я чувствовал себя почти счастливым. Почти не злым. В ту ночь я спал лучше младенца. Мы никогда об этом не разговаривали. Как будто ничего не случилось. Дазай продолжал быть Дазаем. Продолжал быть моим личным привидением, которое мстит мне за то, что я жив. Я продолжал его терпеть. Конечно, у меня это не получалось. И иногда злость превращалась в болезненную, нездоровую связь. Но ни он, ни я не собирались это останавливать. Наверно, потому что ничего здорового между нами нет вообще и никогда не было. Я часто думал, почему каждый раз не могу устоять, почему поддаюсь, почему мое средце пропускает удар, когда его губы оставляют на мне призрачные поцелуи. И в какой-то момент вдруг понял, что все это не имеет значения. Я все равно не захочу ничего менять. Мне, как ни странно, даже нравится моя новая, наполненная неприятностями, жизнь.