Жемчуг
17 марта 2026 г., 18:41
Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, если считать точно. Билл потерял счёт времени где-то на третьи сутки, когда окончательно провалился в эту бесконечную, изматывающую гонку с собственной памятью и забытыми формулами. Две недели ада, две недели надежды, две недели отчаяния, сменяющегося краткими вспышками эйфории, когда казалось, что решение вот-вот найдется, и тут же гаснущего, когда очередная формула оказывалась не той, не подходящей, бесполезной.
Дом превратился в филиал «БобСока». Повсюду — на столе, на полу, на подоконниках, даже на кухонных стульях — громоздились стопки бумаг, распечаток, старых журналов и блокнотов, которые Билл привез из завода после похорон. Всё, что уцелело от архива, всё, что могло содержать хоть какую-то информацию о кристаллизаторе и его работе, было перерыто, изучено, перечитано по нескольку раз. Билл почти не спал, почти не ел — только пил бесконечный кофе, от которого уже начинало мутить, и листал, листал, листал страницы, исписанные его же собственным, когда-то таким уверенным почерком.
Формула ускользала. Она была где-то здесь, он знал это наверняка, помнил, как записывал её, как выводил, как тестировал на неудачных образцах. Но память, измотанная годами стресса, депрессии и потерь, подводила. Цифры путались, переменные менялись местами, нужная страница никак не находилась.
— Я гениальный учёный, — бормотал Билл, сидя за столом и сжимая голову руками. — Я, чёрт возьми, создавал жизнь из ничего. Я изобрёл кристаллизатор, который мог превращать мёртвую плоть в камень за секунды. А формулу обратного процесса, записанную моей же рукой, найти не могу. Где логика, Боб? Где в этом мире логика?
Кукольный Роберт сидел на стопке бумаг рядом с ним, свесив тряпичные ноги, и внимательно наблюдал за метаниями брата. В его пуговичных глазах читалось что-то среднее между сочувствием и легким раздражением — мол, прекрати истерику и продолжай искать, нытьём делу не поможешь.
— Ты прав, — вздыхал Билл, словно услышав его мысли. — Ты прав, как всегда. Надо искать дальше.
И он искал. Час за часом, день за днем. Он перерыл все коробки, все папки, все файлы на старом ноутбуке, который чудом еще работал. Он звонил бывшим коллегам — тем, чьи номера ещё сохранились, — но либо никто не брал трубку, либо на том конце провода раздавались короткие гудки, либо голоса, полные страха и ненависти, советовали ему убираться подальше и больше никогда не звонить. Он почти отчаялся. Почти сдался. Сидел на полу посреди этого бумажного хаоса, сжимая в руках очередной бесполезный блокнот, и чувствовал, как знакомая черная волна поднимается внутри, грозя затопить все, смыть остатки надежды.
И тогда кукольный Роберт нашёл это.
Это случилось на четырнадцатый день. Билл, вымотанный до предела, провалился в короткий, тревожный сон прямо за столом, уткнувшись лицом в раскрытый журнал. Кукольный Роберт тихо, стараясь не шуметь, слез со своей стопки бумаг и отправился в путешествие по этому бумажному морю. Он перебирал лист за листом, заглядывал в каждую папку, в каждый блокнот — маленький, настойчивый исследователь в мире забытых знаний.
И в какой-то момент его пуговичные глаза остановились на пожелтевшем, сложенном вчетверо листе, засунутом в самый низ одной из коробок, под груду старых распечаток. Он вытащил его — это потребовало усилий, лист был плотным, а тряпичные ручки не отличались силой, — развернул и посмотрел.
Формулы. Схемы. Пометки на полях. И в самом верху, размашистым, уверенным почерком Билла: «Декристаллизатор — обратный протокол. Тест №47. Успешно».
Кукольный Роберт замер на секунду, осознавая важность находки. Потом, сжимая лист в руках, бросился к Биллу. Он вскарабкался на стол, подбежал к спящему, и начал тыкать его в щеку своим тряпичным кулачком. Тык-тык-тык. Настойчиво, требовательно, не отступая. Билл вздрогнул, открыл глаза. Спросонья он ничего не понимал, смотрел на куклу мутным взглядом.
— Что? Боб? Что случилось? — пробормотал он, пытаясь сфокусироваться.
Кукольный Роберт сунул ему под нос найденный лист. Пуговичные глаза сияли — насколько вообще могут сиять пуговицы — торжеством. Билл уставился на бумагу. Секунду смотрел непонимающе. Потом его глаза расширились, округлились, в них вспыхнул свет — тот самый, которого не было все эти две недели.
— Это… это же… — он схватил лист дрожащими руками, поднес к глазам, впился взглядом в строки формул. — Боб! Боб, это она! Это та самая формула! Декристаллизатор! Я помню этот тест, сорок седьмой, мы тогда… мы тогда сделали это! Сработало!
Он вскочил со стула, едва не смахнув на пол гору бумаг. Схватил куклу, прижал к груди, закружился по комнате, смеясь и плача одновременно.
— Ты нашёл! Ты нашёл, Боб! Гениально! Ты просто гений! Маленький, тряпичный, пуговичноглазый, но гений!
Кукольный Роберт терпел эти объятия, хотя они были неудобными и тесными. Он позволил Биллу выплакать своё облегчение, свою радость, свою благодарность. А потом легонько похлопал его по руке — мол, отпусти, задушишь ведь. Билл отпустил, поставил куклу на стол и снова уставился на лист, не в силах поверить своему счастью.
— Теперь нужно собрать декристаллизатор, — пробормотал он, уже погружаясь в расчеты. — Детали… у меня есть кое-что в мастерской. Может, не все, но основное. Остальное можно заказать, но это рискованно… хотя, кому какое дело до учёного, заказывающего запчасти? Никому. Наверное.
Он говорил сам с собой, уже не замечая куклу. Кукольный Роберт сидел на столе, свесив ноги, и наблюдал за этим превращением. Из сломленного, отчаявшегося человека Билл снова становился учёным. Сосредоточенным, увлечённым, горящим. И в этом было что-то до боли знакомое, что-то, от чего у куклы — если бы у неё было сердце — сжималось бы сердце. Потому что именно такой одержимостью Билл когда-то создавал и Жемчуга.
Следующие три дня прошли в лихорадочной работе. Мастерская Билла — небольшая комнатка в подвале дома, которую он когда-то оборудовал для своих проектов, — превратилась в филиал ада. Горел паяльник, жужжали дрели, шипел припой, в воздухе пахло озоном, металлом и горелой изоляцией. Билл почти не выходил оттуда, только изредка поднимался на кухню, чтобы проглотить бутерброд и выпить очередную чашку кофе. Спал урывками, прямо там же, в кресле, среди разбросанных деталей и схем.
Кукольный Роберт был рядом постоянно. Он сидел на верстаке, подавал мелкие детали, которые Билл просил, кивал или качал головой, когда тот сомневался, и просто присутствовал — молчаливый, надежный, незаменимый помощник. Билл разговаривал с ним вслух, объяснял свои действия, делился сомнениями, и это помогало не сойти с ума от напряжения.
— Смотри, Боб, — говорил он, показывая очередную схему. — Вот здесь основной генератор импульса. Он должен создать поле, которое резонирует с кристаллической решеткой самоцвета на частоте, обратной той, что использовалась при кристаллизации. Если я все правильно рассчитал, это заставит структуру распадаться, высвобождая исходный биоматериал. Теоретически.
Кукольный Роберт кивал, делая вид, что понимает. На самом деле из всего этого потока научной терминологии он улавливал только одно: Билл знает, что делает. Остальное неважно.
— Проблема в том, — продолжал Билл, хмурясь, — что мощность должна быть точно выверена. Слишком слабый импульс — ничего не произойдет. Слишком сильный — самоцвет может просто взорваться, и тогда… тогда всё. Никакого Жемчуга. Никакого разговора. Только осколки.
Он замолчал, глядя на почти готовое устройство.
— Ты думаешь, я сошел с ума? — тихо спросил он у куклы. — Хочу вернуть к жизни того, кто убил мою дочь. Того, из-за кого погиб мой брат. Того, кто разрушил всё, что мне было дорого.
Кукольный Роберт посмотрел на него. Потом покачал головой. Нет. Не сошёл.
— Почему? — удивился Билл.
Кукла ткнула пальцем себе в грудь, потом в Билла, потом в сторону, где в спальне, в ящике стола, лежал красный самоцвет. Потом сложила руки вместе, будто обнимая кого-то.
Билл смотрел на этот немой диалог, пытаясь расшифровать.
— Ты хочешь сказать… что если я не сделаю этого, если я просто уничтожу камень, то… то ничего не закончится? Что это только продлит боль?
Кукла кивнула.
— И что… что он заслуживает шанса? Как и мы всё?
Еще один кивок.
Билл долго молчал, переваривая.
— Ты прав, — наконец сказал он. — Ты всегда прав, Боб. Я должен это сделать. Не ради него даже. Ради себя. Ради того, чтобы посмотреть ему в глаза и сказать все, что не сказал тогда. Чтобы попытаться… попытаться исправить хоть что-то.
Он вернулся к работе. С новыми силами, с новой решимостью.
На четвертый день декристаллизатор был готов.
Он стоял на верстаке — громоздкое, некрасивое устройство, сплетение проводов, микросхем и металлических деталей, увенчанное раструбом, напоминающим старомодный граммофон. От него тянулся толстый кабель к самодельному генератору, собранному из запчастей старой сварочной аппаратуры и автомобильного аккумулятора. Вся конструкция выглядела опасной, ненадежной и совершенно безумной. Но Билл знал — она будет работать.
— Готово, — сказал он, вытирая пот со лба. — Чёрт возьми, Боб, я сделал это. Оно готово.
Кукольный Роберт сидел на краю верстака и смотрел на устройство с тем же выражением, с каким смотрел бы на ядерную боеголовку в руках ребенка — смесь восхищения и ужаса.
— Не смотри так, — усмехнулся Билл. — Оно не взорвётся. По крайней мере, не должно. — Он помолчал. — Надеюсь.
Он отнес устройство в гостиную, расчистил стол от бумаг и установил его в центре. Потом ушёл в спальню и вернулся оттуда с маленькой шкатулкой. В ней, на бархатной подложке, лежал красный самоцвет. Он пульсировал слабым, ровным светом, будто ждал этого момента.
Билл поставил шкатулку на пол, прямо перед раструбом декристаллизатора. Вынул камень, положил его на ткань. Самоцвет был теплым на ощупь, почти горячим. Казалось, он дрожит в руке — или это у Билла дрожали пальцы?
— Ну что, — тихо сказал он, обращаясь к камню. — Пришло время. Пора возвращаться.
Кукольный Роберт подошёл и встал у его ноги, положив ручку ему на штанину. Маленький, молчаливый, но такой нужный. Билл отошел к устройству, проверил настройки в последний раз. Потом обернулся к кукле.
— Знаешь, Боб, — сказал он, и в его голосе звучала странная смесь страха и надежды. — Я боюсь. Не того, что не получится. А того, что получится. И что я увижу в его глазах, когда он очнется. Ненависть? Страх? Желание убить меня? Или… или что-то еще?
Кукольный Роберт посмотрел на него. В его пуговичных глазах читалось: «Узнаешь только одним способом».
— Ты прав, — кивнул Билл. — Как всегда. Ладно. Поехали.
Он нажал кнопку.
Генератор загудел, низко и мощно. Лампочки на панели замигали, зажглись ровным, синим светом. Раструб устройства начал светиться изнутри — сначала слабо, потом все ярче, наливаясь энергией. Воздух в комнате наполнился запахом озона, запахом грозы, запахом чего-то первозданного, рождающегося.
Билл направил раструб на камень, лежащий на полу. Ещё одна проверка настроек. Все параметры в норме.
— Прости, — прошептал он, сам не зная, к кому обращается — к камню, к Жемчугу, к себе. — Прости.
И выстрелил.
Из раструба вырвался луч. Не красный, не синий — белый. Ослепительно-белый, чистый, как первый снег, как свет новой звезды. Он ударил прямо в самоцвет, и тот на мгновение вспыхнул, засиял так ярко, что Билл зажмурился, а кукольный Роберт спрятался за его ногой. А потом камень взлетел. Он поднялся в воздух, завис в метре над полом, вращаясь вокруг своей оси. Свет, исходящий из раструба, окутал его, пронизал, стал частью его. Вокруг камня начало происходить что-то невероятное.
Из него, как из семени, начал прорастать силуэт. Сначала неясный, дрожащий, сотканный из света и теней. Потом все более отчетливый, обретающий форму. Руки, ноги, торс, голова. Все это формировалось прямо на глазах, материализуясь из ничего, собираясь вокруг пульсирующего красного ядра. Билл смотрел, затаив дыхание. Кукольный Роберт выглядывал из-за его ноги, пуговичные глаза широко раскрыты.
Свет становился все ярче, заполнил всю комнату, вытеснил тени, сделал мир белым, чистым, нереальным. А потом, так же внезапно, как начался, он погас. Тишина. Темнота. Только слабый, синий отсвет от остывающего генератора. И звук. Тяжелый, мокрый звук падающего на пол тела.
Билл бросился вперёд, нашаривая выключатель. Свет в комнате зажегся, разгоняя остатки тьмы.
На полу, скорчившись, лежал Жемчуг.
Он был жив. Он дышал. Его грудь вздымалась и опускалась, на губах пузырилась слюна, веки дрожали. На нем была та самая одежда, в которой Билл видел его в последний раз перед его последней модификацией — серая, мешковатая роба, та, что была на нем в лаборатории, до всех усовершенствований. А вместо тех грозных, черных усилителей, что когда-то делали его почти неуязвимым, были… протезы. Старые, временные, те самые, с которыми он ходил в начале. Левой руки не было, вместо неё – установленный металлический протез. Вместо правой ноги — грубый металлический штырь с наспех приделанной стопой. Правая рука, единственная уцелевшая, была покрыта сетью старых, застарелых шрамов и ожогов. А на правом глазу — тот самый, глубокий шрам, тянущийся от брови до скулы.
Он был беззащитен. Он был слаб. Он был тем, кем был до того, как стал чудовищем. Билл стоял, глядя на него, и в груди его боролись тысячи чувств. Жалость. Вина. Страх. Надежда.
— Жемчуг, — позвал он тихо. — Ты слышишь меня?
Тело на полу дернулось. Жемчуг открыл глаза — один здоровый, мутный от шока, и второй, прикрытый шрамом, сквозь который всё равно что-то видел. Его взгляд заметался по комнате, не понимая, где он, что случилось, почему он жив.
А потом он увидел Билла.
И узнал.
Реакция была мгновенной и пугающей. Жемчуг взвился с пола с такой скоростью, будто его подбросила пружина. Он вскочил на ноги — на одну ногу и протез, — отпрыгнул назад, врезался спиной в стену и выставил вперед правую руку, сжимая пальцы в кулак, словно сжимая невидимое оружие.
— Не подходи! — заорал он, и голос его был хриплым, сорванным, полным животного, первобытного ужаса. — Не подходи ко мне, сука! Я тебя… я тебя…
Он дернул рукой, пытаясь активировать усилитель, превратить его в пушку, в то самое оружие, которым убил Алмаз, которым разрушил их убежище, которым терроризировал их всех.
Ничего не произошло.
Рука осталась рукой. Обычной, человеческой, если не считать шрамов. Никакой трансформации. Никакой пушки. Никакой силы. Жемчуг уставился на свою конечность с таким выражением, будто она его предала. Он снова дернул рукой, снова попытался вызвать трансформацию — бесполезно. Потом перевел взгляд на левое плечо — там, где должен был быть усилитель, была только пустота, только голая конечность, прикрытая тканью. Посмотрел на ногу — старый, убогий протез вместо мощной, боевой конечности. Ужас в его глазах сменился чем-то другим. Растерянностью. Недоверием. И снова ужасом, но теперь уже другим — ужасом беззащитности. Билл стоял, наблюдая за этой сценой. И, несмотря на весь трагизм момента, несмотря на боль и страх, он не смог сдержать короткого, горького смешка.
— И этот парень ещё пытался меня убить, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы Жемчуг услышал.
Тот вздрогнул, вскинул на него глаза, полные такой лютой ненависти, что, казалось, она могла бы испепелить Билла на месте, будь у Жемчуга хоть какая-то сила.
— Не смей смеяться надо мной! — заорал он, вжимаясь в стену. — Не смей, слышишь?! Что ты со мной сделал?! Где мои усилители?! Где моё тело?! Почему я снова… почему я снова такой?!
Он трясся всем телом, его единственный здоровый глаз метался по комнате в поисках выхода, в поисках оружия, в поисках спасения.
— Ты вернул меня, чтобы снова мучить? — голос его сорвался на визг. — Чтобы снова ставить опыты? Резать меня? Смотреть, как я корчусь от боли? Не выйдет! Не выйдет, Уильям! Я лучше убью себя, чем позволю тебе снова прикоснуться ко мне!
Он забился в угол, сжался в комок, закрывая голову руками —
словно ожидая удара. Билл смотрел на него, и сердце его разрывалось. Перед ним был не тот монстр, что охотился на них в коридорах завода. Перед ним был тот самый, прежний Жемчуг — испуганный, затравленный, сломленный. Тот, каким он был в начале. Тот, кого Билл создал, сломал, вылепил из боли и страха.
— Я не собираюсь тебя мучить, — тихо сказал он, делая осторожный шаг вперед. — Я не собираюсь ставить на тебе опыты. Я не тот, кем был раньше.
— Врёшь! — выкрикнул Жемчуг, не поднимая головы. — Ты всегда врёшь! Ты говорил, что это для моего блага! Что я буду совершенным! Что я буду благодарен! А я… а я…
Он замолчал, потому что голос его сорвался, перешел во всхлип.
Билл сделал еще шаг.
— Не подходи! — Жемчуг вскинул голову, и в его глазах плескалась такая ненависть, такое отчаяние, что Билл замер. — Ещё один шаг, и я… я…
Он не договорил. Он не знал, что сделать. Он был беззащитен. Впервые в жизни — по-настоящему беззащитен перед своим создателем. Билл остановился. Он поднял руки в примирительном жесте, показывая, что не угрожает.
— Хорошо. Я не подхожу. Просто послушай меня. Пожалуйста.
Жемчуг смотрел на него, тяжело дыша. В его глазах, помимо страха и ненависти, появилось что-то еще. Любопытство? Недоверие? Желание понять?
— Я вернул тебя, — начал Билл, тщательно подбирая слова. — Я потратил две недели, чтобы вернуть тебя к жизни. Зачем, ты думаешь? Чтобы снова мучить?
— Чтобы использовать, — выплюнул Жемчуг. — Ты всегда используешь. Всех. Меня. Роберта. Даже ту девчонку. Всех.
При упоминании Алмаз Билла будто ударили. Он сжал челюсти, проглатывая боль.
— Алмаз мертва, — сказал он глухо. — Ты убил ее. На моих глазах.
Жемчуг замер. В его глазах мелькнуло что-то — не раскаяние, нет, скорее удовлетворение? Злорадство?
— Хорошо, — прошептал он. — Значит, не зря.
Билл сжал кулаки. Кукольный Роберт у его ноги напрягся, готовый вмешаться, если понадобится.
— Ты прав, — сказал Билл, заставляя себя говорить спокойно. — Ты имеешь право ненавидеть меня. Ты имеешь право желать мне смерти. Я заслужил это. Я сделал с тобой… непростительные вещи. Я использовал тебя. Я мучил тебя. Я превратил тебя в монстра.
Жемчуг смотрел на него, не веря своим ушам.
— Но я не тот, кем был тогда, — продолжил Билл. — Я изменился. Я прошел через ад. Я потерял брата. Я потерял дочь. Я потерял все, что у меня было. И знаешь что? Я понял, что единственный способ хоть что-то исправить — это перестать прятаться. Перестать делать вид, что ничего не было. Посмотреть в глаза тому, кому я причинил больше всего боли.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Я не прошу у тебя прощения, Жемчуг. Я знаю, что не заслуживаю его. Я просто хочу… попытаться. Поговорить. Объяснить. Может быть, ты поймешь. Может быть, нет. Но я должен был попробовать.
Жемчуг молчал. Его взгляд метался по лицу Билла, пытаясь найти ложь, найти подвох, найти подтверждение своим худшим подозрениям.
— Ты… ты правда изменился? — прошептал он наконец, и в его голосе, помимо недоверия, прозвучала робкая, едва заметная нотка надежды. Нотка, от которой у Билла сжалось сердце.
— Правда, — твердо сказал он. — Не сразу. Не легко. Но я пытаюсь. Каждый день.
Они смотрели друг на друга. Долгую, напряженную минуту. А потом Жемчуг дернулся, словно очнувшись от гипноза.
— Нет, — прошептал он. — Нет, я не верю тебе. Не могу. Ты… ты слишком долго врал. Ты… ты сломал меня. Ты сделал меня монстром. Ты использовал меня, чтобы убивать. И теперь… теперь ты хочешь, чтобы я тебе поверил? Просто так?!
Он оттолкнулся от стены и, прихрамывая, побежал. Не к Биллу — прочь. К двери. Он распахнул её, выскочил в коридор, помчался к выходу из дома.
— Жемчуг, стой! — крикнул Билл, бросаясь за ним.
Но Жемчуг уже был у входной двери. Он рванул ручку, распахнул дверь, и холодный, осенний ветер ворвался в прихожую, взметая пыль и сухие листья. Шаг наружу, на свободу, в неизвестность — и он был бы свободен.
Но Билл успел.
Его рука схватила Жемчуга за протез левой руки — за холодный, металлический протез, который когда-то был конечностью. Жемчуг дернулся, пытаясь вырваться, но хватка Билла была мертвой.
— Жемчуг! — крикнул Билл ему в спину. — Подожди! Пожалуйста! Выслушай меня!
Жемчуг замер. Не оборачиваясь. Стоя на пороге, в дверном проеме, готовый бежать, но удерживаемый этой железной хваткой. Ветер трепал его волосы, серую робу, заставлял щуриться.
— Отпусти, — прошептал он, и в его голосе не было уже той ярости, что раньше. Только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.
— Не отпущу, — так же тихо ответил Билл. — Пока ты не выслушаешь. Пока не поймешь. Я не хочу тебе зла, Жемчуг. Я никогда не хотел. Я просто… я был слеп. Я был одержим. Я не видел ничего, кроме своей цели. А теперь я вижу. Тебя. Твою боль. Твою ненависть. И я хочу… я хочу попытаться всё исправить.
Жемчуг медленно, очень медленно повернул голову. В его глазах — здоровом и подбитом шрамом — стояли слезы. Слезы ярости, слезы боли, слезы невысказанного.
— Ты не сможешь, — прошептал он. — Ты никогда не сможешь. То, что ты сделал… это не исправить. Никогда.
— Я знаю, — кивнул Билл. — Но я могу попытаться. Я могу быть рядом. Я могу дать тебе кров, еду, безопасность. Я могу дать тебе время. Время, чтобы решить, что ты хочешь делать дальше. А если ты захочешь уйти — я не буду держать. Но не сейчас. Не в таком состоянии. Ты беззащитен. Ты слаб. Ты не выживешь один.
— Это ты сделал меня таким! — выкрикнул Жемчуг, и слезы потекли по его щекам. — Ты! Ты отнял у меня все! Ты сделал меня монстром, а теперь вернул и говоришь, что я слаб?! Да пошёл ты, Уильям! Пошёл ты!
Он дернулся, пытаясь вырвать протез из руки Билла. Но сил не хватало. Тело было слабым. Он задыхался, трясся, но вырваться не мог.
— Я не прошу у тебя прощения, — тихо сказал Билл, глядя ему в глаза. — Я знаю, что не заслуживаю. Я просто прошу тебя… дай мне шанс. Дай нам шанс. Останься. Хотя бы на сегодня. А завтра… завтра решим.
Жемчуг смотрел на него. Долго. Очень долго. В его глазах боролись ненависть, страх, усталость и что-то еще — то самое, робкое, что Билл заметил раньше. Надежда. Маленькая, испуганная, затравленная надежда.
— Ты пожалеешь, — прошептал он наконец. — Я все равно тебя ненавижу. Я всегда буду тебя ненавидеть.
— Я знаю, — кивнул Билл. — Это твоё право.
Жемчуг выдохнул. Весь воздух вырвался из его легких одним долгим, дрожащим звуком. А потом он дернулся — но не в сторону улицы, а обратно, в дом. Он вырвал протез из руки Билла и, прихрамывая, побежал в глубь коридора.
— Жемчуг! — крикнул Билл, бросаясь за ним.
Но Жемчуг уже влетел в первую попавшуюся дверь — ту самую, что вела в комнату Роберта. С грохотом захлопнул ее за собой. Щелкнул замок.
Билл подбежал, дернул ручку — заперто.
— Жемчуг! Открой! — он забарабанил в дверь. — Это не твоя комната! Это комната Роберта! Ты не можешь там…
— Врешь, не пройдешь! — донеслось из-за двери, срывающимся, истеричным голосом. — Не пройдешь, слышишь?! Я здесь останусь! Не лезь ко мне!
— Жемчуг, там вещи… там память… ты не имеешь права! — Билл продолжал колотить в дверь, но та даже не дрожала.
— Имею! — выкрикнул Жемчуг. — Ты отнял у меня все! Не смей входить!
Билл замер, прислонившись лбом к холодной двери. Из-за нее доносились звуки: тяжелое дыхание, всхлипы, шорох — Жемчуг, видимо, забился в угол, как затравленный зверь.
— Жемчуг, — тихо сказал Билл. — Пожалуйста. Выйди. Мы поговорим. Я все объясню.
— Пошёл ты, — донеслось в ответ. — Пошел ты со своими объяснениями. Я ненавижу тебя. Я всегда буду тебя ненавидеть. Оставь меня в покое.
Билл еще раз дернул ручку — бесполезно. Он отступил на шаг, глядя на закрытую дверь. Кукольный Роберт подошел и встал рядом, тоже глядя на дверь.
— Что мне делать, Боб? — прошептал Билл, обращаясь к кукле. — Он заперся в комнате Роберта. Он не хочет говорить. Он ненавидит меня. Что мне делать?
Кукольный Роберт посмотрел на него. Потом на дверь. Потом снова на Билла. И медленно, очень медленно, покачал головой. Ничего. Ждать.
— Ждать? — переспросил Билл. — Сколько? День? Неделю? Год?
Кукла пожала плечами. Сколько потребуется. Билл вздохнул. Прислонился к стене рядом с дверью и сполз по ней на пол. Кукольный Роберт устроился рядом, положив голову ему на колено.
— Он прав, — тихо сказал Билл, глядя в потолок. — Он имеет право ненавидеть меня. Я заслужил. И если ему нужно время, чтобы… чтобы просто быть. Чтобы прийти в себя. Я дам ему это время.
Из-за двери все еще доносились всхлипы, перемежающиеся сдавленными ругательствами и проклятиями в адрес Билла.
— Сколько бы ни понадобилось, — добавил Билл, и в его голосе звучала странная смесь усталости и решимости. — Я подожду. У меня теперь много времени. Целая вечность.
Кукольный Роберт прижался к нему теплым тряпичным боком. Они сидели так в коридоре, прислонившись к стене, слушая, как за дверью плачет тот, кого Билл когда-то создал, сломал, потерял и теперь пытался вернуть. Ночь опустилась на дом. В комнате Роберта зажегся свет — Жемчуг, видимо, нашел выключатель. Сквозь щель под дверью пробивалась тонкая полоска желтого света. Билл сидел в темноте коридора, глядя на эту полоску, и думал. О прошлом, о будущем, о том, как странно и страшно устроена жизнь. О том, что иногда единственный способ двигаться вперед — это просто сидеть и ждать. Ждать, пока тот, кого ты ранил, найдет в себе силы открыть дверь. У него было время. У него была цель. И у него был маленький, тряпичный друг, который не давал ему сойти с ума от одиночества.
Этого было достаточно. Пока.
***
Дверь захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, стены дома содрогнулись. Жемчуг стоял по ту сторону, прижимаясь спиной к холодной, гладкой поверхности, и тяжело дышал. Его сердце — колотилось где-то в горле, грозя вырваться наружу. В ушах стоял гул, перед глазами плыли разноцветные круги. Он не знал, что сейчас произошло. Не понимал, как он здесь оказался. Знал только одно: там, за этой дверью, стоит ОН. Создатель. Палач. Виновник всего. Уильям. Билл. Диктор. Как там его ещё называют эти придурки? Жемчуг сполз по двери на пол, обхватил голову руками — единственной нормальной рукой и металлическим протезом, который непривычно лязгнул, ударившись о колено. Он сидел так, сжавшись в комок, и пытался унять дрожь, сотрясавшую все тело. Слезы, ненавистные, предательские слезы, все еще текли по щекам, и он яростно вытирал их тыльной стороной ладони, ругаясь сквозь зубы. — Твою мать, — прошипел он в тишине. — Твою мать, твою мать, твою мать. Что за херня? Какого черта я здесь делаю? Где мои усилители? Где моя сила?! Голос эхом разнесся по комнате, отразился от стен и вернулся к нему насмешливым шепотом. Жемчуг вздрогнул, поднял голову и только сейчас начал осознавать, где находится. Это была не его комната. Вообще не его. Это было чужое пространство, пропитанное чьей-то жизнью, чьими-то привычками, чьим-то присутствием. И по мере того, как он осматривался, страх потихоньку начал уступать место чему-то другому. Любопытству. Раздражению. И где-то глубоко — острому, колючему чувству, похожему на... зависть? Комната была средней паршивости, если оценивать объективно. Небольшая, но не тесная. Одна стена почти полностью отсутствовала в привычном понимании — вместо нее было огромное окно, выходящее на лес. Сейчас, в темноте, за стеклом виднелись только смутные очертания деревьев да отблески луны на мокрых ветках. Шторы — тяжелые, темно-синие — были наполовину задернуты, создавая в комнате уютный полумрак. Но главное было не в окне. Главное было на стенах. Жемчуг медленно поднялся на ноги, придерживаясь за дверь, чтобы не упасть — этот дурацкий протез все еще не слушался как следует, нога подкашивалась. Он сделал шаг вперед, потом другой, и замер посреди комнаты, крутя головой во все стороны. Стены были обклеены фотографиями. Не просто несколько снимков в рамках — нет. Фотографии были везде. Они свисали гирляндами, прикрепленные бельевыми прищепками к натянутым веревкам. Они были приколоты к пробковой доске, висящей над письменным столом. Они торчали из-за зеркала, засунутые в раму. Черно-белые, цветные, Polaroid, обычные, распечатанные на дешевой бумаге — всех мастей и размеров. — Ни хрена себе, — выдохнул Жемчуг, забыв на секунду о своем бедственном положении. — Этот псих коллекционировал лица? Он подошел ближе к одной из гирлянд, всматриваясь в снимки. И вдруг, среди множества незнакомых лиц, увидел его. Билла. Молодого, очень молодого, почти мальчишку. Он стоял в обнимку с кем-то, кого Жемчуг не знал, и улыбался. Не той своей кривой, усталой улыбкой, которую Жемчуг ненавидел, а настоящей — открытой, почти счастливой. — И этот хрен тоже умеет улыбаться? — пробормотал Жемчуг, рассматривая фото. — Никогда бы не подумал. Рядом было еще одно — Билл и Роберт вдвоем. Братья сидели на каком-то заборе, свесив ноги, и ржали над чем-то, глядя в камеру. Роберт, как всегда, кривлялся, показывая язык, а Билл пытался сделать серьезное лицо, но глаза его смеялись. — Придурки, — фыркнул Жемчуг, но в его голосе не было прежней злости. Скорее, недоумение. Он двинулся дальше, вдоль стены, рассматривая фотографии, как в музее. Вот Роберт с какой-то компанией, явно молодой, с дурацкой прической и серьгой в ухе — надо же, панкуемый был. Вот он же, но постарше, в обнимку с девушкой. Красивой, надо признать. Короткие волосы, яркие глаза, улыбка во весь рот. На обороте, заметил Жемчуг, было что-то написано. Он осторожно снял фото с прищепки, перевернул. «Кассандра и её любимый придурок. Лето, которое мы не забудем. Назло всем.» Почерк был аккуратным, женским, с круглыми буквами и смешными завитушками. — Кассандра, значит, — пробормотал Жемчуг, возвращая фото на место. — И у этого циника была девушка. Кто бы мог подумать. Хотя, судя по роже, она его быстро бросила. С таким-то характером. Дальше пошли фотографии с друзьями. Роберт в обнимку с какими-то парнями — на пикнике, на каком-то концерте, просто на улице. Роберт с гитарой — надо же, умел играть, сука. Роберт пьяный в стельку, с размазанной тушью под глазами — видимо, с какого-то Хэллоуина или просто отрыва. Роберт с книгой в руках, задумчивый, серьёзный — такого Жемчуг никогда не видел. — Да ты, брат, разносторонняя личность, — хмыкнул он. — То пьяный в хлам, то с книжечкой. То девушка у тебя была, то, судя по всему, одни пацаны вокруг. Шизофреник, не иначе. Он двинулся дальше. Плакаты на стенах привлекли его внимание. Рок-группы, в основном, с названиями, которые Жемчуг слышал впервые. Какие-то «Nirvana», «Alice in Chains», «Soundgarden». Один плакат был особенно дурацким — на нем красовался мультяшный кролик с безумными глазами и надписью «Don't worry, be happy!». — Серьёзно? — Жемчуг уставился на кролика. — Это что, прикол такой? Или он реально это повесил? Над столом висела пробковая доска, вся утыканная кнопками и заляпанная остатками скотча. На ней, помимо фотографий, были приколоты какие-то записки, билеты на концерты, засушенные цветы (от той же Кассандры, наверное), и даже чей-то школьный дневник с разрисованной обложкой. Жемчуг подошел ближе, вглядываясь. На одной из записок, нацарапанной явно в спешке, было: «Билли, я ушёл. Не ищи. Вернусь, когда перестану тебя ненавидеть. Или когда закончатся деньги. Р.». — Мило, — прокомментировал Жемчуг. — Прямо письмо в никуда. И что, вернулся? Рядом висела еще одна, уже другим почерком: «Роб, ты придурок, но я тебя люблю. Не пропадай. Б.». — О, уже теплее, — Жемчуг скривился. — Прямо братская любовь до гроба. Жаль, гроб-то не заставил себя ждать. Он поморщился от собственных слов. Даже для него, при всей его ненависти к Биллу, это было как-то... слишком. Но он отогнал мысль прочь. Гирлянды. Их тут было несколько. Разноцветные лампочки, обвивающие оконный проем, создавали уютное, теплое свечение. Еще одна гирлянда, с бумажными журавликами, свисала с потолка. Жемчуг дернул одного — журавлик жалобно хрустнул и чуть не оторвался. — Тьфу ты, — он аккуратно повесил его обратно. — И зачем это всё? Свет же есть. Лампочка под потолком. Нет, надо гирлянды развешивать. Как девчонка, честное слово. На подоконнике стояли растения. Несколько кактусов, какой-то фикус, и — о, ужас — цветущая герань. Ярко-розовая, пахнущая так, что у Жемчуга защипало в носу. — Господи Иисусе, — простонал он, отходя от окна. — Он еще и цветы разводил. Он подошел к шкафу, стоящему в углу. Распахнул дверцу — и чуть не упал назад от неожиданности. Шкаф был забит вещами. Куртки, джинсы, футболки, свитера — все вперемешку, кучей, без всякой системы. С верхней полки свешивался чей-то длинный шарф, похожий на удава. — Ну, хоть здесь без сюрпризов, — хмыкнул Жемчуг. — Бардак так бардак. Человечно. Он потянулся к одной из курток — синей, с розовыми полосами, той самой, что была на Роберте в последний раз. Ткань была мягкой, чуть потертой. Жемчуг провел по ней пальцами и вдруг почувствовал что-то странное. Что-то, похожее на... тепло? Присутствие? Он резко одернул руку и захлопнул шкаф. — Ну его, — пробормотал он. — Не хватало ещё с призраками обниматься. Дальше был письменный стол. Заваленный бумагами, книгами, какими-то железками. Жемчуг покопался в этом хаосе, вытащил на свет божий старый, потрепанный блокнот. На обложке было написано: «Мысли вслух. Личное. Не читать!». — Ну, раз написано «не читать», значит, читать обязательно, — усмехнулся Жемчуг, открывая блокнот. Почерк Роберта оказался ещё хуже, чем у Билла. Каракули, зачеркивания, рисунки на полях. Жемчуг пролистал несколько страниц, выхватывая отдельные фразы. «Сегодня опять поругались с Билли. Он меня бесит. Но без него ещё хуже. Замкнутый круг какой-то.» «Видел во сне мать. Она улыбалась. Проснулся в слезах. Стыдно-то как, мужик, а плачешь.» «Кассандра ушла. Сказала, что я слишком сложный. Сложный, блин. Просто я не такой, как все. Ну и пошла она.» «Думал сегодня о смерти. О том, что будет потом. Пришел к выводу — ничего не будет. Просто темнота. И, наверное, это даже хорошо. В этой жизни слишком светло бывает больно.» «Билли опять в своем репертуаре. Создает очередного монстра. Я ему говорю — остановись. А он не слышит. Или слышит, но делает вид, что нет. Иногда мне кажется, что мы говорим на разных языках. Хотя вроде бы братья.» Жемчуг захлопнул блокнот и отбросил его в сторону, будто обжегся. — Хватит, — резко сказал он. — Не хочу я знать, о чем он там думал. Мне своих мыслей хватает. Он отошел от стола и наконец заметил то, что должно было броситься в глаза с самого начала. Кровать. Огромная, широкая, с кучей подушек и темно-синим покрывалом. Она стояла у стены, напротив окна, и выглядела такой уютной, такой манящей, что у Жемчуга на секунду перехватило дыхание. Он не спал нормально уже... он не знал, сколько. В том мире, где он был после, времени не существовало. А до этого... до этого был только кошмар наяву, бесконечная погоня, страх, боль, смерть. Его тело, только что появившееся в этой реальности, гудело от усталости. Каждая клетка, каждый нерв требовали отдыха. — Нельзя, — прошептал Жемчуг, глядя на кровать. — Это кровать мёртвого. Спать на ней — это... это оскорбление его памяти, или что там у людей принято. Это неправильно. Он отвернулся, прошелся по комнате, снова посмотрел на фотографии, на гирлянды, на герань. Вернулся к двери, прислушался. За ней было тихо. Билл, кажется, ушёл. Или сидел там, в коридоре, как привязанный. — Плевать, — решил Жемчуг. — Если он там сидит — его проблемы. Я не выйду. Ни за что. Он снова посмотрел на кровать. — Да и хрен с ней, с этой памятью, — махнул он рукой. — Роберт, судя по всему, был тем ещё придурком. Может, ему бы даже понравилось, что какой-то псих на его кровати спит. Типа, жесть, прикол. Он подошёл к кровати, и, не раздеваясь, рухнул на покрывало. И тут же взвыл. — Да что ж это за хрень такая?! — заорал он, подскакивая. — Это что, доска? Бетон? Почему так жёстко?! Он пошарил рукой под собой. Матрас как матрас, на вид обычный. Но когда Жемчуг снова лег, ощущение было такое, будто он улегся на асфальт. — Ортопедический, — осенило его. — Точно. Эти богатенькие сволочи спят на ортопедических матрасах, чтобы спина не болела. А мне, значит, мучайся. Он покрутился, поворочался, пытаясь устроиться поудобнее. Подушки были мягкими, одеяло — теплым, но этот дурацкий матрас... Он пружинил, прогибался, но совсем не так, как хотелось Жемчугу. Его тело, привыкшее к жестким поверхностям, к бетонным полам и металлическим столам, не понимало этой заботы о здоровье. — Чтоб ты провалился, Роберт, — бормотал Жемчуг, ворочаясь с боку на бок. — Со своим ортопедическим матрасом. И с гирляндами своими. И с геранью. И с дурацкими фотографиями. И вообще... Он замолчал, потому что в какой-то момент, посреди очередного поворота, усталость взяла своё. Веки отяжелели, тело обмякло, мысли начали путаться. Последним, что он увидел перед тем, как провалиться в сон, была фотография на стене напротив. Роберт и Билл, молодые, смеющиеся, обнявшись. Настоящие братья. — Придурки, — прошептал Жемчуг, засыпая. — Оба придурки. И он, и ты. И я, наверное, тоже... того... Сон пришел быстро и без сновидений. Просто темнота. Тишина. Отдых. А за дверью, в коридоре, сидел Билл, прижимая к себе тряпичную куклу, и ждал. Ждал, когда тот, кого он создал, кого сломал и кого вернул, найдет в себе силы открыть дверь. У него было время. Целая вечность.***
Прошло несколько часов. Луна за окном поднялась высоко, заливая комнату холодным, серебристым светом. Гирлянды на окне тихо мерцали разноцветными огоньками, создавая уютное, почти сказочное сияние. Бумажные журавлики чуть покачивались от сквозняка. Жемчуг спал. Раскинувшись на кровати Роберта, он сопел, иногда вздрагивал, бормотал что-то нечленораздельное. Одна рука — та, что с протезом — свесилась с кровати и касалась пола металлическими пальцами. Вторая, покрытая шрамами, лежала на подушке, сжимая край наволочки. Он не знал, что ему снится. Может, тот белый, слепящий свет, из которого он родился заново. Может, черные коридоры завода и крики умирающих. Может, просто бесконечная, серая пустота, в которой не было ни боли, ни страха, ни ненависти. Но одно он знал точно: он жив. Он вернулся. И что бы ни случилось дальше, этот факт уже был маленькой победой. Назло всему. Назло Биллу. Назло себе. На стене напротив, среди сотен фотографий, Роберт улыбался своей кривой, циничной улыбкой, будто говоря: «Ну что, весело у тебя тут? Спи, отдыхай. Завтра новый день. И кто знает, что он принесёт». Где-то в лесу завыла сова. Ветер стих. Ночь вступила в свои права.
