supernova i koralen.

1. предрассветный холод забивает легкие и крепко обматывается вокруг шеи, давя на глотку. он скользкий и липкий, шумит между ребер и заливает глаза. он никогда не хотел тут находиться. маленький, заснеженный по самое опущенное солнце городок не вызывал положительных эмоций; только глухое раздражение от собственной беспомощности перед стихией и бесконечное, как звезды над головой, желание простого тепла. мороз сковывает озябшее горло; заставляет скривиться от щекотки в нём, заставляет вдохнуть глубже обычного и согнуться в кашле от боли (боли от колюще-режущих снежинок на языке и нёбе). он ненавидел этот город всей душой. всей промокшей от снежного дождя душой ненавидел эти низенькие дома, заметенные каменной пылью дороги и стук поезда день и ночь. ненавидел стайки берез и снег по колено; хотелось закопаться в него и более не вылезать, не чувствовать отмерзшие пальцы и не видеть бесконечную синеву неба над головой. дышать с каждым вдохом все тяжелее; кажется, как будто в легкие залили бензин или свинец. страх холодной смерти накатывает вновь, разогревая ледяную кровь, заставляя ее бежать по венам быстрее, сердце биться быстрее, а ребра болеть. тут легко просто замерзнуть и никогда не отмерзнуть обратно. анакса не силен в метафорах, и сегодня не думает о них; замерзнуть — в прямом смысле. почувствовать, как закрываются ледяные кандалы на запястьях и лодыжках. думать о том, что можно замерзнуть насмерть абсурдно и глупо до безумия. он разворачивается назад и прокладывает дорожку из глубоких следов обратно на городскую дорогу, так внезапно и неуместно кончающуюся прямо у подножья леса. абсурдно. —анакса, — исправляется. —анаксагор? пробирает отвращением по позвоночнику и венам от этого высокого, писклявого голоса младшего стажера. оно — отвращение — ползет словами по задней стенке горла, мешая сосредоточиться на чужих словах; хочется уйти, не поздоровавшись и не попрощавшись. —слушаю, — разворачиваться на голос нет желания. пусть скажет, что хочет, и уходит. —тебя просили прийти завтра раньше на станцию. прийти раньше, значит. опять раньше. опять вставать ни свет ни заря, смотреть на унылое и бессолнечное небо в окно и пить горячий, обжигающий почему-то легкие, а не желудок, чай. это доведено до абсурда и давно стало привычным; доведено до того, что без знания о сжигающей легкие чашке чая анакса не будет вставать утром. доведено до того, что на наглую просьбу он только кивает и уходит в сторону центра по дороге прямо; тут не слишком долго идти, всего минут тридцать или сорок, месить ботинками подтаявший снег и вглядываться в блёкло-синюю, забеленную даль. ноги утопают в сугробах по лодыжки; мокро и холодно, ужасно. опять не почистили, отрешенно пролетает в голове. ||| дверь скрипит несмазанными петлями, громко и протяжно, взмоляя о чем-то не на человеческом. холодные стены, коврики и полы напоминают улицу; кажется, что это вовсе и не дом, а всё то же продолжение леса (города?). усталость цепкая крепко хватается за пальцы; тянет в сторону комнаты; ползёт по обоям и закручивает границы комнат в вязаный клубок. то ли голова опять кружится, то ли.. думать о таком не хочется. анакса скидывает тяжелые, пропахшие хвоей и отвращением к ней ботинки, хватает воздух ртом и прислоняется к стенам силясь дойти до кухни. ужасное ощущение нехватки кислорода в сжавшихся и трепещущих легких кружит голову. не метафорично, а в прямом смысле. он распахивает окна на кухне; все равно, если будет холодно, нужно проветрить и выгнать остатки вчерашнего дня с дома. город дышит, и он, кажется, живой, гоняет снежинки по тёмному небу и стучит по крыше. все равно, если снежинками засыпает уши и рвет барабанные перепонки. пол холодит ступни; кажется, что сердце не бьется, замерзнув и покрывшись инеем, кажется, что этот дом не подходит для жизни человека. и ужинать не хочется. есть, существовать, дышать и чувствовать мерное сердцебиение, отмеряющее (последние) секунды жизни, нет никакого желания. анакса не знает, сколько сейчас времени и сколько до звонка будильника, есть ли смысл ложиться сейчас, и как младший стажер нашел его на улице; сколько часов он проспит и будет ли это влиять на отвратительное ощущение того, что сначала его заковали в лед, а потом разбили, как фарфоровую статуэтку. будет ли это влиять на бесконечную усталость? на разбитые вдребезги мысли и воспаленный мозг? будет ли. простыни ледяные, жгутся хлопком; на таких и спать как-то неудобно, но выбирать не из чего. иначе спать на полу. или на потолке, если снова закружится голова: тогда непонятно, где находишься, висишь ли вверх ногами или все-таки все нормально, просто опять кажется что-то. впору читать молитвы. ||| телефон взрывается трелью звонка, будит прогнивший мозг и придавливает к кровати; заставляет распахнуть глаза и на пару секунд уставиться в белый потолок, чтобы осознать границы тела и почувствовать сжавшиеся в кулак пальцы, чтобы снять трубку. анакса ненавидит этот бордовый, как кровавое пятно на тумбочке, телефон, но трубку снимает по инерции, не говоря ни слова, только лишь бы услышать, кто и зачем звонит в это поздне-раннее время. —у меня во дворе.. — она задыхается, и он кривится; отвратительно, —труп. труп. во дворе у одной из ученых при исследовательском центре. —успокойся, керстин. глубокий вдох сквозь сжатые и хрустящие на языке зубы и ногти. сменившийся в комнате воздух инеем покрывает лёгкие; дышать более не надо. не ей. —кто умер? —я не знаю, — керстин дышит через раз. слышно, как хрипит, силясь не умереть вслед за тем, кто у нее под окном, сжимает тонкими пальцами трубку телефона и жмется в угол, жмуря слезящиеся глаза. —я не знаю! конечно, не знает. слишком трусливая, чтобы вылезти из связанного узлом угла, слишком трусливая, чтобы отбросить телефон, не звонить анаксе, не звать его между строк; жалость к ней вязкая и липкая, как мед, заливает горло, глотать сложно от этого; приехать все равно придется — он этого не выдержит. —мне приехать? — краткое молчание, забивающее нос. —вызови полицию. спрашивать о том, как керстин поняла, что во дворе у нее именно мертвый, а не пьяный ее муж, не приходится. она бормочет что-то о том, что уже вызвала, что ему приезжать незачем, что она со страху перепугалась и разбудила его под рассветом. слышно, как всхлипывает и хватается за сознание цепкими ногтями, одновременно извиняясь и прося что-то сделать — мол, полиции давно нет, почему-то не едет, ей страшно, она не хочет находиться в одном доме с трупом. анакса боится, что она может убежать из дома; потеряться в беспроглядной снежной буре: поэтому выпрыгивает из кровати, натягивая одежду, валяющуюся на полу. лишь бы успеть до того, как с ней само что-то случится. керстин слишком ценный сотрудник; и исследователь из нее дотошный. ||| у керстин холодные руки и слабо бьется сердце, а еще она чрезмерно боится и трусит, потому трубку из пальцев вынимать не хочет, даже если звонок сброшен. хватается за телефон, как будто это единственное спасение в разбитом напополам доме. у керстин дрожат припорошенные слезами ресницы, она дышит нечётко, вымучивая из себя каждый вдох и выдох. ее бы схватить за шею и отправить к муженьку на траве, но анакса не делает этого, только прикладывает ладонь к груди — сердцебиение отбивает часовой ритм. —дыши. глубже. —кто.. там? уже забрали. —твой муж, — голос с чего-то срывается и хрипит; сложнее, чем казалось, сообщать человеку о смерти его супруга. она вдыхает глубже обычного, отпускает телефон и хватается руками за запястье анаксы; отпускать не собирается, смотрит в чужое лицо расширенными глазами и снова начинает всхлипывать. комната кружится перед глазами, отголоски полицейских сирен все еще стоят в ушах водяной стеной. —расскажи. расскажи, что случилось, пожалуйста, — почти умоляет. на кухне тикают часы как метроном дня, дует из открытого окна и почему-то пахнет или кровью, или металлом (анакса не может разобрать, заваривая чай). керстин падает на стул, скрипя-скребя тем по плитке на полу; смотрит куда-то в потолок и не следит за тем, что он делает на ее кухне. слишком доверяет. слишком наивная и трусливая, аж до крепкого отвращения в солнечном сплетении. чай такой же крепкий. горячий и обжигает через кружки, ползет по задней стенке горла и жидким огнем заливает желудок, пищевод. —я пришел одновременно с полицией, — она кивает в ответ; ждала? была уверена? —тебя никто не искал; искали мертвого. анакса делает паузу. сложно верить в то, что кого-то могут убить. —нашли. опознали быстро — тебя и твоего мужа тут знают почти все? — он не уверен. —отвратительное зрелище, — он или про керстин, или про труп. —кто убийца? — ее голос ужесточается; становится режущим, как кухонный нож. анакса снова боится умереть. —кто убил его? он пожимает плечами. отпивает из кружки, переводя взгляд куда-то на стену. разве за пару часов можно узнать, кто пошел против себя и народа, позволив себе сотворить что-то такое; разве можно поверить в то, что это сделал человек, а не животное, но анакса видел и помнит взрезанный на лбу крест и текущую на влажную траву кровь. осознание беспомощности перед убийцей глушит и отравляет; пугает, возможно. даже стремясь к смерти, он бы не хотел умереть так. собственная беззащитность отвратительна на вкус: как сгнившие цветки ромашек вкупе с чем-то кроваво-сладким, почти приторным; гниение приторное, как пересахаренный крем от пирожных. липнет к языку и горлу. —я не знаю. керстин хрипит что-то невнятное и хватается ногтями за горло, силясь разодрать тонкую кожу; хочет отправиться к мужу, возможно, или истерика накатывает с новой силой. или она просто всегда была такой, просто никто не замечал. озлобленная на мир и на анаксу в частности. потому и звонила ему; сама и убила супруга; сама. сама. ее руки холодные, когда он за них хватается, отдирая от тонкой, лебединой шеи. никак не согрелись, словно она их совала по локоть в снежные сугробы, леденя пальцы специально. ему никогда не приходилось успокаивать людей. что можно сделать? пригрозить Богом, в которого она так верит, разве что. или сказать, что все обязательно будет хорошо, так безбожно соврав, что даже наивная керстин не поверит и будет глядеть на него своими огромными глазами, выливая чай на пол. —успокойся. и послушай меня. она смотрит в потолок и не отвечает; не двигается, как мертвая, но ее сердцебиение громче стука дождя по крыше. —я понимаю, что тебе.. — анакса запинается (не понимает), —сейчас плохо, потому что твой муж погиб, но эта не та причина, по которой надо впадать в такое состояние. он не знает, что говорить на самом деле. каждое слово приходится выдавливать из себя и придумывать на ходу. не тогда получается рационально и быстро мыслить, когда хочется сбежать из этого разломанного дома и никогда подле не появляться; тут грязно и пахнет смертью. он уверен, что керстин будешь следующая. кто бы ни был таинственным убийцей, он вернется сюда и будет вершить волю Божью, веря в то, что окропленные кровью спрятанные по шкафам (от старых жильцов дома) иконы помогут искупить этим грешным душам их бесконечную вину. анакса его не понимает, но верит в это. не пугает, но заставляет сердце биться чаще, ускоряя ритм, сбиваясь со слов. —иди ложись спать. не иди завтра.. — снова сбивается. —сегодня на работу. я скажу остальным. он отпускает ее руки; искренне верит в то, что больше себя не тронет. она не умрет раньше положенного. не от своих же ногтей. он верит в то, что она ляжет спать и отоспится. не будет чувствовать запах смерти, летающий ласточкой над головой и хлопающий мокрыми крыльями. керстин рациональная. она послушается. ||| рассвет кашляет и выплевывает солнечные лучи, когда он идет домой. ни шарфа, ни шапки; ничего, что могло бы отвлечь от бесконечного холода, ледяного дождя и мелких, неаккуратных снежинок. это обидно и заставляет совать нос в горло куртки. керстин по пути к старым простыням читала молитвы под нос. странно, ведь анакса всегда думал, что она неверующая; не зря ж иконы прятала по шкафам и дальним полкам. боялась выкинуть и смотреть не решалась. снег кончается на середине пути. перестают капать снежинки с неба на волосы, перестает идти ледяно-мертвый дождь. пальцы дрожат: от холода или от страха, это сложно определить сейчас, ежась в рассветных лучах темного солнца. оно как огромная тарелка, холодное, слишком яркое, выше крыш домов и снежных сугробов не поднимается; или просто жители строят такие дома, а снега наметает слишком много. он надеется, что она завтра не придет. слабая; пусть лучше спит дома и плачет в подушку, потому что место рядом теперь пустует, а во дворе примята трава. от ее дома до своего не так долго. минут десять пешком; даже если эти десять минут растягиваются как жвачка, все десять минут мысли роятся в голове (рой разозленных пчёл), и холодит нос и щёки. через полчаса надо быть на станции. или чуть позже. анакса не помнит, сколько сейчас времени; когда выбегал из дома, было шесть утра. он не может понять, что делал муж керстин во дворе в такое время (когда он умер?), и как она увидела мёртвого. спрашивать неприлично. не могла же она сама его убить. человек не способен на это; особенно неверующий. он уверен в этом. по крайней мере, верит. рациональность человека не ставит под сомнение. способность мыслить. глаза болят; болят глазные яблоки и зрачки от яркого блеска снега, хрустящего под ногами. болит голова снова. возвращаться домой, возможно, даже нет смысла; только сумку захватить с исследованиями и блокнотами, исписанными подкосившимися буквами. слишком поздно-рано для того, чтобы оставаться там дольше. анакса ненавидит этот город, слепящий и хрустящий снег, рассветы и низко опущенное солнце; любит свои исследования и кучи бумажек, телескопы и исследовательский центр. ненавидит пропахший смертью и страхом лес, но любит излишне звёздное небо над макушкой; и никак не может решить, он хочет уехать или остаться. порой начинает казаться, что он никуда отсюда не денется. сумка тяжелая и перевешивает, тянет больное плечо, напоминает об усталости, не ушедшей никуда после ночи; даже если он спал. до станции еще полчаса пешком. идти не хочется. оставаться наедине со своими размышлениями и страхами; страхом умереть. он липкий и тяжелый и ледяной, напоминает еще детство или детские мысли о церкви. почему анакса боится умереть? рациональный человек не боится этого; особенно будучи уверенным в том, что следующим точно будет не он, а керстин. легче думать о том, что умрёшь не сам. умрёт за тебя кто-то другой. легче думать, что мёртвого забрал Бог, а не такой же живой и тёплый человек; даже если Анакса неверующий и боится церквей. ||| младший стажёр — анакса запомнил его имя, фредрик — ставит перед ним кружку с кофе, тяжелую и дышащую паром; или заметил уставшие глаза, или в доверие хочет втереться. —что еще? — он огрызается, не отвлекаясь от записей. фредрик на это вздрагивает и прижимает руки к себе; вся эта станция соткана из трусливых, страшащихся людей. анакса тоже такой теперь. тоже боится. —я просто кофе принёс. кофе. принёс. без злого умысла; не пытается напасть со спины, не пытается взрезать крест на лбу и пустить кровь на влажный пол (или траву). анакса параноит. —ты слишком нервный; сходи в церковь, —бросает фредрик; он верующий. он верит в то, что это может помочь. искренне верит в то, что это поможет анаксе отойти от не богоугодных и страшных мыслей; знает о керстин и ее муже, что произошло сегодня на рассвете и почему он так боится. 2. от ветра болели уши и снова — глаза. дышать было тяжело: снежинки забивали лёгкие и ложились на хрупкие ребра; так казалось, что норовят проломить их, проткнуть ими внутренности насквозь. особенно влажное и тёплое сердце. анакса не хотел идти в церковь; она, деревянная, доверия не вызывала, была единственной на весь город. ему, неверующему, в таком месте появляться не хотелось; а еще страх смерти с новой силой воспрянул в теле, принуждая прижать ладонь к шее и заставить себя услышать свое сердце, чтобы понять, что жив. каждый шаг как на плаху; как шаг к гильотине под аккомпанемент хрустящего снега. анакса не верил в то, что в церкви могут как-то помочь. ведомый рационализмом, он пошел туда только по просьбе фредрика. или, по крайней мере, верил в это так же, как в убийцу. отвращение к деревянной церкви было почти осязаемым дрожащими пальцами — его можно было потрогать на поте на коже, расплывающемся кляксами несмотря на ледяной воздух. или отвращение можно перепутать со страхом так легко. дыхание учащалось; анакса явно слышал и видел смерть, куполом накрывшую местность: ему казалось, что один лишний шаг может стать контрольным. но если керстин была тут сегодня, он защищён. верить в то, что она первая, легче, чем верить в Бога. он не знал, когда в лютеранской церкви служба; можно ли прийти сейчас; можно ли просто прийти и читать про себя молитвы, не зная ни одной на самом деле; молиться за свое здоровье и за мёртвого Бога. он не знал. возможно, следовало бы попросить фредрика помочь ему. сам предложил, так пусть и водит; показывает, что да как. анакса струсил. не хотел показаться не разбирающимся; на деле не знал даже «Отче наш». звучит абсурдно. двери церкви тяжелые. он начинает жалеть о том, что сюда вообще пришел — сорок минут от станции пешком; потратил зря, если сейчас развернется, излишне испугавшись. испугаться какой-то церквушки? анакса смеётся под нос. он не керстин (хотя вряд ли она боится церквей). даже если он никогда в ней не был. даже когда жил еще не в кируне; или времени не было, или легче верить в мёртвого Бога, а в церквях ему воспевают молитвы, как будто он жив. он не хотел об этом думать: думать и так есть много о чём. в здании тепло; гораздо теплее. если бы анакса взял очки, они бы, вероятно, запотели от контраста температур. даже дома не так тепло, как тут. в какой-то степени становится понятно, почему жители так любят это место; а все же. сначала тишина давит на барабанные перепонки: снаружи хотя бы ветер свистел, и снег хрустел под ногами, а тут слишком, слишком тихо, хочется сбежать. или так кажется с непривычки — вроде в церквях всегда тихо, люди молятся себе под нос, и периодически моргают витражи. анакса никогда не слышал этого музыкального инструмента; если это не музыкальная шкатулка с фарфоровой балериной, а настоящий инструмент, на котором играет человек. или не человек. человек не способен воспроизводить такие звуки. ноги отказываются идти дальше; против воли навострятся уши, вслушиваясь в малейшую ноту. он не обладает музыкальным слухом и музыку почти не слушает; по достоинству оценить, возможно, не способен, но искренне пробивает с ног до головы осознанием того, что эта церковь не мертва. или мертва, и это реквием; единственное слово, которое анакса знает из религиозной тематики. к лютеранству, вероятно, не относится: потому не произносит вслух, боится кары за неправильные слова. по-другому оценить не может — не силён в метафорах и сравнениях. может только молчать и сжимать пальцы в кулаки, не рискую двинуться с места. ноты, капающие по витражам и намытому до блеска полу, кажутся хрупкой стеклянной люстрой — рядом с такой боишься сделать хоть что-то, а иначе разобьется вдребезги, разлетится на мелкие осколки под ногами, взрезая их в кровь. на такое хочется и ответить, и не отвечать одновременно. молчать и слушать. двинуться и пройти внутрь, открыв глаза, распахнув до боли, чтобы посмотреть на того, кто может сделать такое. анакса начинает бояться незнакомца больше, чем убийцу, больше, чем Бога. делает шаг. потом еще. почти поскальзывается на полу. странно и неловко, сердце бьется где-то в горле, думать сложно; размышлять о том, кто тут — тоже. ни единого человека. было бы спокойнее, будь тут хоть кто-то. тогда бы он решил, что тут не один; а теперь один, наедине с незнакомцем. анакса вспоминает название церковного инструмента — орган. в детстве всегда читал с ударением на «о», и сейчас думает, что не зря: каждая нота вонзается куда-то внутрь и дерет легкие, печень, желудок, особенно мокрое сердце. он не верит, что жив, и это не Рай. даже если Рай никогда не упоминался в христианстве, и его придумали люди. возможно, анаксу убили по пути; все же раньше, чем керстин, и он не жалеет: иначе бы не услышал этого. страх отступает, а потом возвращается с новой силой — взрывается в голове фейерверками и выжигает глаза; острый и тяжелый, протыкает насквозь в такт органу. раньше это были снежинки, теперь звуки. в любом случае, ему не жить. хочется и заткнуть уши, и попросить незнакомца продолжить играть — он внезапно прекращает, прекращает лить бесконечный поток из звуков, в сами которые анакса не вслушивался, но уловил главную мысль: теперь не может выкинуть ее из головы. теперь не дышит и слышит шаги навстречу. —извините, если помешал. точно не дышит; тут уже впору или задыхаться, или падать на колени. наверное, анакса впервые перед собой видит ангела. он бы поверил, если бы тот внезапно распахнул крылья. он бы поверил во все; даже в то, что кроме ангела-незнакомца никого не существует; что мир построен на нём. учёная рациональность растворяется в янтарных глазах напротив; первый раз анакса не уверен в своих силах и чувствует животную беспомощность — сходно со страхом умереть. сходно; или почти одинаково. он молчит, не может ничего сказать — потом прижимает ладонь к солнечному сплетению, туда, где мог бы находиться крестик (но он неверующий). анакса качает головой; горло пересыхает, в нем бьётся сердце и комок из овечьей шерсти мешает глотать (дышать). у анаксы холодеют руки и мокреет под ребрами: наверное, слишком сильно бьётся сердце, и не только в горле. —я вас первый раз вижу, — анакса видел ангелов только на картинках у мамы в детских книжках; он боится и хочет подойти ближе к нему, —тут. вы не местный? нет, не местный. или просто боялся этого места как огня; или демон, а тут святая вода и кресты над головой и входом; и орган играет периодически, забивая мысли. —неверующий, — срывается с языка. ангел вскидывает брови в ответ; складывает руки в молитвенном жесте и кланяется. может, не знает, что тогда сказать, проносится у анаксы в голове — он на самом деле понятия не имеет, зачем сюда пришёл, жалеет о решении и о своих словах. —я имею в виду.. —я понимаю, — у него спокойный, тягучий голос; как мёд, липко течёт по горлу вниз. —пристанище Божье для всех. анакса не хочет, чтобы ангел уходил. ангелы на картинках и в жизни разные. на картинках у них белые крылья и светлые глаза; в этих янтарно-медовых анакса тонет (выныривать не хочется). он неверующий, но в него поверит; так сильно хочется. странный; он священник или послушник? анакса в этом мало разбирается; может, даже органист. или в лютеранстве по-другому. —как тебя зовут? — хватает за руку, когда ангел разворачивается; язык в контраст ему не поворачивается звать на «вы». не хочет, чтобы уходил и оставлял наедине со страхом смерти; анакса еще не замечает, что от ангела ею пахнет. —воскресенье, — ангел не отстраняется, —каллюр. а вы? анакса не знает этой фамилии; ангелу-Воскресенью подходит. —анаксагор лёвгрен, — запинается. —анакса. ангел кивает в ответ; что-то внутри с хрустом выламывается. анакса снова боится. 3. анакса не верующий и становится им не собирается; осознание всепоглощающей беспомощности, вероятно, сходно с верой, иначе бы он сейчас не стоял здесь и не знал, как попросить сыграть еще раз. чужое запястье между трепещущих (как крылья бабочки) пальцев холодное; как у керстин. напоминает смерть. пахнет от ангела снегом и солнечным светом; от этого слепит и выжигает на сетчатке молитвы и дроблённые переплётом окон узоры; громче бьётся сердце. это холоднее уличного воздуха и горячее чая на кухне у керстин (рёбра жжёт, ломает напополам как стеклянные). анакса боялся идти сюда; теперь боится уходить и смотрит в янтарные озёрца напротив. спросить ангела-воскресенье сыграть на органе ещё раз. —вы хотели ещё что-то? — голос режет рационализм. —ты.. — анакса судорожно ищет слова, —пастор? —органист, — благосклонно; ангелу подходит. ор-га-нист. в детстве анакса бы подумал, что это что-то связанное с органами. он не уверен, может ли думать так же сейчас; а все же ангел-Воскресенье копается во внутренностях своими изящными пальцами. это больно, но отстраниться нельзя: он не сможет. —органист. на языке горько. деревянный шатёр сжимается до лица напротив. белые пряди волос в усталости напоминают перья; перед взглядом мутнеет и плывет. он готов умереть, если это случится так. что есть «учёная рациональность» пред ангелом вне детских книжек? анакса хочет домой; и хочет остаться (сердце скребёт в горле и плохо глотается). костяшки чешутся. анакса отвлекается на это и приходит в себя: отпускает чужую руку, скомканно извиняется. возможно извиняется наполовину на греческом, как учила мать — ангел-Воскресенье забавно хмурит брови в ответ. в распоротых костях холодно и мёрзнет самосознание: боль чувствуется как в первый раз, ледяная и безжалостная от осознания беспомощности. анакса думает об этом снова; уже не знает, в какой раз. мысль крутится в голове по кругу. —я пойду, — он боится ответа ангела и судорожно затягивает шарф на тонкой шее, не обращая внимания на то, что ему жарко (на улице будет холоднее все равно). —извини, если помешал. ангел-Воскресенье молчит вслед, когда анакса разворачивается к выходу. молчит, когда шуршит ботинками по намытому полу. молчит много и долго, молчание хрупкое и неосторожно отёсанное. на такое страшно дышать — и вслед, под аккомпанемент лёгкого скрипа дверей церкви, летит «приходите ещё». он не придёт. или придёт, если перестанет трястись; или попросит фредрика сходить с ним, чтобы не одному находится в Божьем пристанище — анакса всё же неверующий и уверен в этом. в том, что ему тут не место вовсе. воздух морозит щёки и заполняет лёгкие до отказа; как морской пеной на берегу ионического моря, как его волнами и солёным ветром. анакса смутно его помнит; помнит слова матери о том, как правильно извиняться, а после шведскую бесконечную тайгу. а потом он оказался в кируне — морские волны теперь только в глазах, а взбитая солёная пена на кофе. ветер пахнет кровью (или попросту металлом); анаксе кажется, что это отвратительно. он не перестал боятся, но теперь испытывает отвращение: к себе, к керстин, к верующему фредрику. думать о том, почему ангел-воскресенье пригласил его прийти ещё раз, почти приторно-сладким голосом, зная о том, что в Бога анакса не верит, сложно. проще считать, что перепутал; слишком много думать вредно, если это не об астрофизике. ||| телефон опять звонит ночью. от него взрываются барабанные перепонки и болит солнечное сплетение — он ненавидит звук звонка. —у меня всё болит, — её голос хрипит в трубку; отвратительно и мерзко, словно скрежет восставшего скелета; словно дверь, почти слетевшая с петель. анакса почти слышит шёпот капающей крови — это хуже, чем звон нот органа. бьёт сильнее по рёбрам (и по всем костям). он знает все паузы и интонацию керстин вплоть до каждого отдельного звука слова; он не спутает ни с кем её, когда она звонит посреди ночи. он почти не удивлён, что ей больно — она способна на всё. —что случилось? что случилось? что случилось с ней? анакса верит, что она трусливая и слабая; ей может быть больно просто от того, что дверца шкафа открылась — там иконы прячет она в цветастых покрывалах, боится пуще, чем кто-либо. он желал ей смерти — теперь боится, что она действительно умирает. что режет вены в ванной (телефон туда бы не дотянулся). или к ней вернулся муж и просит пойти за собой; анакса не верит в Рай, но верит в восставших мёртвых из пепла звёзд. влияние керстин и её безумных идей. ей не было места на станции; жалеть о ней не стоит. трусливая и слабая, трусливая и слабая. анакса тоже такой; о нём тоже никто не будет жалеть. никто не будет скучать и даже не вспомнит после похорон на западе. керстин не отвечает: он слышит переменчивые, как погода, вдохи и выдохи, качающиеся по проводу телефона. звон в ушах мешает сосредоточиться. моргать с ней в унисон не хочется. страх дышит жабрами над головой и выжигает осознание себя. —что случилось? страх липкий и лезет под срезанную кухонным ножом кожу. сжимает крепко в своих потных ладонях шею. анакса ждал её смерти и теперь боится ответа. —мне очень больно, анакса. (ему не нравится это имя, но сейчас времени думать об этом нет). —мне приехать? — или вызывать полицию с места; вряд ли поможет, конечно, когда керстин уже мертва. от мокрого дыхания в трубке хочется помыться и отмыть пальцы и рёбра с хозяйственным мылом, шкребать ногтями по коже, не дать себе чувствовать липкую грязь. она начинает задыхаться и снова хрипеть — от таких звуков трясёт. анакса хочет повесить трубку, но пальцы не слушаются и только крепче прижимают телефон к уху, немеют; провод путается в сбившейся простыни и одеяле. —нет. слышно, как качает головой, подтверждает свои же слова. глаза ломит. —ты.. хочешь что-нибудь сказать? — голос ломается на середине, как высушенный лёд. анакса не помнит как дышать и боится, что за ним придут тоже. Страх иррационален и сильнее в разы, чем вера в то, что у него есть как минимум ещё один день; не веры в Бога, ни в коем случае. он же не Фредрик. он же не говорит людям идти в церковь, чтобы «успокоиться» — анакса теперь не спит и думает, что ему приснится ангел-Воскресенье и будет натягивать нервы вместо струн на скрипке. почему-то на скрипке играет, а не на органе. неужто сходит с ума? плакаться по керстин нет… —она не дышит, — собственный голос как чужой и принадлежит незнакомцу. анакса шепчет это в воздух и кладёт трубку. сил терпеть липку грязь на коже (расчесывает ногтями шею) не осталось; ждать ответа бесполезно; ждать ответа убийцы страшно и значит, что он преклонился пред человеческой жестокостью. анакса верит в жестокость Бога, но не человека. звёзды этой ночью тусклые и пачкают небо и ладони. иконы в её доме были как чеховское ружьё; он часто не понимал этого словосочетания, но сейчас в нём уверен — иконы нельзя прятать, иначе Бог обязательно сделает их из тебя лично. на его стене висит ружьё владельца дома — оно тоже выстрелит, но позже. обязательно. если не само, анакса ему поможет (сегодня он перестал бояться смерти). если керстин распяли, он не удивлён и бояться не будет — но сейчас к ней не пойдёт. иначе окажется, что она тёплая: можно приложить ладонь к шее и услышать сердце на инерции. если она тёплая и руки горячие, то анакса будет виноват в том, что не помог — ведь мог приложить пальцы к сонной артерии и добить. сломать нос об раковину за мужа (она виновата), даже если до раковины придётся тащить. животное она или анакса? или Бог? почему Бог это человек? потому что животное не жестоко, получается, получается убийц и насильников неправильно звать животными — скорее не-людьми. их рациональность сожрала мысль о власти над людьми остальными. власть влачит только ум. и немного — звёзды. в них анакса верит; а ещё в промозглый ветер и холодную воду в трубах, замерзающую по ночам. ломота в глазах вызывает головную боль. когда телефон звонит снова, он заматывает провод его вокруг шеи; не пытается самоубиться (это грех и ангел-воскресенье точно отречется от него), но порвать его; разбить телефон об стену. он слышит молитвы в голове, которые кто-то шепчет под звон нот органа. странно, телефон ведь отключен и больше не трезвонит странные мелодии, разрывая барабанные перепонки. анакса не знает ни одну из них, но шепчет в ответ что-то самодельное и вертится на промокшей простыни. ||| утро теплее, чем обычно — чем ближе к зиме, тем страннее становится, тем меньше световой день и меньше солнца видно с окна. он все ближе к тому, чтобы податься примеру фредрику — до приезда в Кируне стажёр был неверующим (анакса не помнит у него крестика). странно бояться забвения, когда за два дня увидел два трупа — керстин тоже видел, во сне, теперь не уверен, хочет ли спать вообще. вдруг снова приснятся пустые глаза без бликов и ее острые ногти на кадыке. она обещала его выгрызть. злая и трусливая. чайный пакетик пахнет пылью и плохо заваривается, хотя вода разлилась на пальцы и оставила красные полосы кипятком. дышать тяжелее, чем ночью — и начинает казаться, что жить осталось не долго. анакса перестал бояться смерти, но распятым быть не хочет — читает самодельные молитвы под нос и уговаривает чай завариваться, иначе сегодня он из дома не выйдет. керстин его просила прийти на похороны мужа; он не звонил в полицию и её самой там не будет. он придёт. даже если сегодня четверг. даже если он будет один, ведь стефана-пьяницу не жаловали, а керстин убита и самостоятельно не дойдёт (тащить её труп никто не хочет). даже если сегодня второе декабря, и анакса не помнит, как провёл эти двадцать два дня; керстин так и не исполнилось тридцать девять, не хватило всего дня. двадцать два дня в бесконечном холоде и страхе пред не-человеком и убийством керстин. он спал этой ночью и теперь не помнит ничего. возможно, кроме органа в церкви и янтарных глаз. 4. иней рисует на шарфе и куртке — узоры замысловатые и сливаются в одно полотно; снежинки леденят глазные яблоки и нос. дышать снова нечем на улице — снова. анаксе кажется, что вдалеке гремят колокола (гроза); с чего-то напоминает перезвон ракушек. этого точно нет; то же самое, как ночью читали голоса в голове молитвы, а телефон молчал и даже не звонил (некому, керстин уже умерла). тишина вскрывает мозг без перчаток — руки резиновые и их заменяют; пальцы скользкие от крови и чего-то мерзко-липкого, лезут в пустые глазницы и круги наворачивают на изнанке зрения. «изнанка зрения» — анакса не силён в метафорах, зато мать — да. была. была. на её похоронах анаксы не было два года назад; а сейчас он утопает в снегу по колено ради какого-то пьяного в смерть стефана ларссон, которому взрезали крест на лбу и пустили кровь на мокрую траву. его кровь пахла пивом — потому что она была на керстин в ту ночь (утро). воздух пахнет страхом и солью; тянет от церкви просмоленным деревом. он идёт туда только потому, что идти больше некому. надо попрощаться; даже если они не были знакомы, даже если стефан никогда не узнает, что его жена не дожила до тридцати девяти, даже если он бил керстин. в последнем анакса не уверен, но видел заплывшие синяки, уродливыми волнами балтийского моря расплывающиеся на ее прозрачной коже; может, она просто неуклюжая, но… стефан не вызывает доверия. анакса бы разбил нос керстин за мужа, а тому сломал два ребра за неё. никто не заслуживает прощения (он тоже, и о нём не просит). из-за таких мыслей кажется, что у него не будет «завтра». церковь дальше, чем была; сознание расплывается в черепной коробке и разламывает её кости поочередно, каждую с особой точностью хирурга. анакса готов лечь в снег и долго смотреть на солнце: тогда придётся прижаться ухом к земле и слушать дыхание планеты, ледников, перегнивших растений и маленьких мышей. второе будет повёрнуто в небо и вдыхать перезвон небесных колокольчиков, извечно воющий, как дикие волки из тайги, ветер и крики птиц. сейчас птицы не кричат. ухо ведь не повёрнуто к небу ввысь. это не молитва о прощение; и не о смерти в то же время. анакса не молится и не просит. он просто знает, что осталось не долго (хочется дожить до весны). шаги пробивают лёд и хрустят им как леденцами. осталось почувствовать, как хрустят зубы на языке с солью, как не бьётся в такт метроному сердце, как воют животные в лесу и болят их перегрызенные лапы. как шепчут в ночи «тише-тише-тише»; голова начинает раскалываться от боли от каждой движения закоченевшего тела. почему город мёртв и никого нет? или белая плёнка слепоты закрыла и его зрение сегодня; второго декабря. можно отмечать в календаре под надписью о дне рождения керстин, что сегодня анакса перестал видеть. остался только придавленный слух и осязание; пальцы в перчатках. боль сильнее рациональности и выжигает сетчатку молитвами, как ангел-воскресенье. анакса помнит его; помнит холодные, как у керстин, пальцы и запястья и янтарные озёрца глаз; помнит белые волосы как перья и постоянное «вы». помнит каждую ноту органа, даже если не разбирается. он хочет услышать его ещё раз. ни разу не был на похоронах и думает, что вдруг всё же там играют на нём, когда отпевают мёртвого (всех слов шведского языка не хватит, чтобы отпеть стефана). он будет там один и будет делать вид, что очень грустит по мужу керстин. что очень скучает. что он единственный пришедший не только потому, что не дотащил её труп и не позвонил в полицию, чтобы помогли. анакса надеется, что её не найдут. она ещё теплая, и его руки все ещё пахнут её кровью. она болеет и не может прийти на станцию и писать свои исследовательские работы. он поверит в это сам и скажет так фредрику; тот помолится за её здоровье, её труп замерзнет в распятии на деревянной стене дома, переставая капать кровью и разбитого черепа на доски пола. анакса сказал, что берёт на сегодня отгул из-за недомогания и температуры; возможно, даже был прав, если сейчас задыхается и не может идти дальше. ему осталось минут десять до тяжелых дверей церкви и новой встречи с ангелом-воскресеньем. мысль об ангеле абсурдная и обжигающе горячая; начинает подташнивать и теплеют уши и нос. анакса не слышит, как дышит, но чувствует морозный воздух в лёгких и вдыхает полной грудью, сует руки в карманы и ускоряет шаг. он не может опоздать: слишком важное сегодня мероприятие для такой своевольности. да и опаздывать не любит. особенно когда не знает точного времени — разбил два месяца назад наручные часы (специально). ||| анакса засыпает на ходу и почти не слышит слов; ангела-воскресенья нет, и скука заливает с головой ледяным дождём. анакса не скучает, но двадцать два дня его не видел и чувствует потерю в районе оледеневшего солнечного сплетения; как будто сотни острых перьев втыкаются туда и заставляют что-то да чувствовать (впервые со смерти матери). сегодня замёрзли все моря, разворотило самые глубокие каньоны и залило норвежские фьорды по самые верхушки гор; сегодня ночью умерла керстин, и анакса видит пред глазами распятого Иисуса с детских воспоминаний. в лёгких цветут сибирские ирисы — дева Мария просит молиться над гробом и шептать слова утешения мёртвому. анакса думает, что сегодня взорвётся над городом солнце. или новая звезда. сверхновая (он писал по ним исследовательскую работу и грезит). —добрый день, анаксагор, — воскресенье называет его по полному имени и улыбается в словах, стоя за спиной. у анаксы появился ангел-хранитель или он сходит с ума; одно и то же. с чего бы органист не играет на органе, а говорит с ним? анакса перестал бояться смерти, но не убийцы и не ангела. мороз по коже — так наступают зимние холода в кируне даже в церкви. —утро, — снова — исправляется. —доброе утро. сейчас утро. девять утра; пять часов со смерти керстин и час до рассвета (или даже полтора). анакса не поворачивается и не смотрит на ангела; закрывает глаза и ловит блики с окон на ресницы, потирая пальцы. вот так не бьётся сердце и никак не получается вдохнуть; что такое «учёный рационализм» и почему учёный снова его теряет в шёпоте молитв и бликах? почему не получается лишний раз двинуться с места и подойти к гробу стефана; прошептать ему через крышку, что анакса искренне рад, что больше увидит его заплывшее пивом лицо. и каждое слово отдаётся болью сломанной адекватности; от абсурда подкашиваются колени и появляется желание выбежать отсюда на станцию, не видеть больше никого и ничего, не смотреть впервые на просмоленный гроб и не видеть, как вбивают тому в крышку гвозди. ёбанный ангел-воскресенье. анакса ненавидит себя (не его).