supernova i koralen.

5. на станции холоднее, чем на улице; наверное, так стало со смерти керстин. анакса глупо моргает и не смотрит на мокрые ладони, дышит через раз, трёт между пальцев крестик, привязанный к запястью и трущийся о вязь корней-вен. чувствует, как кровоточат дёсны после утра (слишком сильно тёр щёткой, но забыл причесаться). анакса неверующий, но сам попросил привязать ему на руку крестик; затянуть покрепче, как кандалы холода, красную нитку из обычного набора для шитья. сердце бьётся слабо и отказывается гнать кровь по заледевнешему телу; хрустит меж рёбер и опять — плохо глотается, застыв в горле бульонным желе. холодно и сыро, и мерзнут ноги даже в двух шерстяных носках. у чувств и боли нет лица, но есть дыхание, которые у анаксы они безжалостно украли. самоощущение теряется в бесконечном водовороте. дереализация скупа на ощущения, и он испытывает странное — словно границы тела просто размыли по лёгкому сквозняку в кабинете. вчера он честно был готов распахнуть объятия шире и позволить распять себя так же, как керстин, нелюбимому Богом ангелу-воскресенье (крестик на шее того казался тяжелым). органист пах стиральным порошком и не играл на органе. животный страх горький и тёплый. это наказание за существование и наказание за чувства. анакса сам не знает, что имеет в виду; отодвигается от стола и хрустит шеей до боли. он не знает, что чувствует и что делать. ладони холодит, в нос забилось море, кофе кажется слишком горячим и оставляет не гнетущее ощущение пустоты, но тяжесть в желудке и под печенью. пальцы немеют даже сейчас; немели вчера перед гробом. немело все естество, когда он притворялся, что шепчет стефану молитвы, а не пожелание о долгих мучениях в Аду (Ада не существует; анакса проживает его уже двадцать три дня) и слова о том, что он рад его смерти. нельзя радоваться смерти в церкви. анакса уверен, что ангел-воскресенье знает о всех его тайных помыслах и коротких словах, срывающихся с языка и тянущихся канителью. он откидывает голову на спинку стула и чешет костяшки, разбитые, об стол; работать нет сил и невозможно сфокусироваться на тетради с вычислениями. на ладонях расплываются волны ионического моря; в лёгких всё ещё цветут сибирские ирисы, на высокой ножке с забавными лепестками. анакса от них задыхается и не знает, что делать. в голове взрываются фейерверки и гаснет солнце (или луна). ангел-воскресенье вчера ловил его перед выходом из церкви и выводил на мороз в сад около; смотрел янтарными озёрцами куда-то между рёбер и спрашивал странные вопросы; анакса запомнил только один, все остальные прошли мимо и даже не прошили насквозь забившееся неприлично быстро сердце. он был готов ко всему, ко всему, кроме чужих коснувшихся онемевших и ледяных пальцев губ под вопрос «в какой части тела у человека находится душа?». анакса не знал; сейчас думает, что где-то в коленях (точно не в пальцах, о которых говорил ангел), там, куда люди падают, моля о прощении всех своих грехов. там, что он не против был бы отбить около органа в кровь, прося сыграть ещё и ещё. либо душа там, где и должна быть — между рёбер, в самом ослабшем сердце. но скорее в коленях. ||| рёбра хрустели громче, чем утром и днём, а кровь текла по канализации в ионическое море. не бояться смерти — значит не бояться боли. философия режет без наркоза по живому сердцу и разуму; философия впивается акульими зубами под печень и дерёт куски плоти прямо так, даже не во сне. не бояться боли сложнее, чем смерти, сложнее, чем ангелов вне детских книжек. сибирские ирисы крепко обматываются вокруг шеи, цепляются за руки, цветут между пальцев, заставляют их растопыривать; колени подгибаются. на них больной падать, неудобно стоять; душа гнётся и ломается около пола. душа живёт в коленях и трётся о кафель. в ванную не дотягивается телефон, короткий провод; после смерти керстин звонить некому (номер ангела не спросил, забыл, не подумал вообще). в ванной нет никого-ничего, пусто и тишина задыхается и хрипит. кажется, что где-то тикает метроном, звонит телефон, шуршат страницы книг, лёгко скрипит телескоп; по коже ползают жуки, копошатся внутри, лезут в распоротые раны по швам, грызут вены. иней рисует на окнах — красивее, чем когда-либо было; даже если в глазах темнеет, расплывается, не фокусируется. всё естество дрожит, вены взрываются изнутри (кровь кипит); больно и почти опасно. крестик с запястья хочется сорвать, выгрызть зубами; наконец-то позволить себе не дышать, перестать цепляться за бесконечную (море) жизнь; выжечь глаза — не видеть ангела. кипяток обжигает глотку-трахею, расплывается на изнанке зрения мылом: щиплет глаза, болит нос. кровоточат дёсны. звонить некому — все мертвы, со станции никого не знает, никого не осталось; пусто и холодно. внутри так же (рёбра мешают дышать). колени болят от удара об звёзды-пустоту-плитку в ванной. простыни обжигают изнеженную кожу; дышать-хрипеть отвратительно неудобно. бинты кончились ещё девять дней назад (считать не сложно, сложно сходить и купить новые, а не тереть распоротые по швам раны об постель); эксперимент. звёзды не смотрят-не моргают; отвернулись от, не любят кровь-боятся. телефон на тумбочке того же цвета, что теперь наволочка; начинает слышаться звон органа (колоколов), скрип скрипки. скрежет перьев на ангельских крыльях. анакса хотел бы не проснуться; скрипит гильотина над тонкой шеей. 6. снег за ночь укрыл город собой, похоронил под сугробами, в которых ноги утопают по колено. анакса хотел не проснуться и не видеть снег больше никогда; море шумит в ушах (или хрип поезда), кровь тяжело ворочается в венах, рукава прилипают к рукам. анакса искренне не хотел сюда идти; и всё равно пошёл. верить в убийцу легче, чем в (мёртвого) Бога. керстин не будет на станции на станции; в церкви; у себя дома. анакса не вызвал полицию — взять телефон сложно, леденит пальцы, шипит в трубке электричеством. не будет рядом с мужем: стефан горит в Аду (никогда не был в церкви). прятать иконы — сплошь бесполезно. лучше даже идти по хрустящему — птичьи кости — снегу в пропахшее просмолённым деревом гробов здание церкви. вчера же были похороны покойника со взрезанным крестом на лбу: гроб пропах кровью вплоть до гнилых гвоздей. отросшими ногтями хочется распороть шею. не так больно, как кажется. луна повесилась от безысходности на блёкло-синем небе меж нарисованных облаков. небо слишком близко, кажется, вот-вот упадёт на голову-ладони. луна ярче, чем солнце; звёзды гаснут, отказывают показываться на обозрение обычным людям, не хотят быть исследованными цепкими ладонями учёных со станции в кируне (тут холодно, им не нравится?). анакса верит в убийцу, не может его понять — не религиозен; снова думает об этом. 7. —слышишь, где-то рядом — кто-то вместо Бога? шёпот взрывает барабанные перепонки; сильнее, чем громкая музыка, чем вой сирены-ветра, чем стук поезда колёс. сердце бьётся неприлично громко, тянется на север, выкручивает внутренности в банты и кружева. анаксу тошнит. хочется выкашлять внутренности; откусить, проглотить язык и не отвечать. сибирские ирисы душат, хрустят на языке-зубах, нёбе (небе). дышать становится больнее — снова, — чем смотреть в янтарные озёрца глаз напротив и не тонуть в них. он человека без будущего: умрёт на этом же месте (ему разрубят голову топором?). в церкви не страшно и тепло, пахнет воском, мхом, перьями. умереть не страшно — страшно услышать ещё вопрос. —кто? ангел-воскресенье сжимает на запястье пальцы крепче — хрустят кости, хрустит череп в ответ на; больно, вырвать руку нельзя: ведёт к органу. на потолке расплываются звёзды — росписи святых или новые галлюцинации. у анаксы дома таких нет. спать в церкви нельзя, но хотелось — тут нет места страху, не холодно, на потолке минус-бесконечность звёзд и бесчисленное множество звуков с органа. тут нот больше, чем известных анаксе формул по физике; чем звёзд, известных науке. он не удивится, если узнает, что по ночам тут взрываются сверхновые и горят звёзды, повергшие Солнце. желание услышать орган снова разнилось с понимаем, что сюда придётся вернуться — и бояться уйти. что здесь не холодно, зато слишком тёплый воздух выжигает что-то в грудной клетке и излишне сильно греет крестик, намотанный на запястье. —кто-то вместо Него. —ты? на «вы» обращаться непривычно, так не поворачивается язык, скручивается в узел, мешает с ним — с ангелом-воскресеньем — разговаривать. анакса не видит его лица, только спину (где крылья?), не может понять-услышать ответ на такое своеволие. ангел-воскресенье вместо Бога в кирунской церкви под звёздами на потолке; звёзды — галлюцинации, дышат над головой, анакса слышит каждый неосторожный вдох-выдох сверху. в глазах темнеет почти до боли; он ничего не видит. —возможно. анакса натыкается на орган, ладонь падает на клавиши — мозг взрывается в такт фейерверку звуков, рассыпающихся по поверхности тела и пальцам. ангел хватает его за втору руку: цокает, смотрит в глаза; хочется сбежать (не стыдно, физически неприятно). —извини. голос скребёт по окнам диким ветром заснеженной тайги; сердце заходится в горле — та звезда, повергшая Солнце. кажется, ангел слепнет. не кажется — анакса знает это, готов прикрывать грудную клетку голыми руками, не давать смотреть между рёбер: он уверен в том, что на коже расплывается пятиконечная звезда, в ней можно утопить ладони, пальцы, всего себя. ему стоит больше спать. воздух становится густым, липким, как патока; его заливают в уши и снова — плохо слышно. повторяющиеся симптомы, боль в груди, анакса, наверное, уже сегодня готов умереть, если ангел-воскресенье смотрит на него вот так. вот так. —зачем вы сюда сегодня пришли? — (вы же неверующий). анаксе кажется, что мир — церковь — вокруг сжимается; он не страдает клаустрофобией, но начинает задыхаться, чуть снова не падает на орган, спотыкается о свои же ноги. душа однозначно живёт в коленях, а не в пальцах — он бы боялся, что ангел-воскресенье мог бы докоснуться до его души таким нехитрым образом. слишком глубоко, слишком не то, что следует увидеть-почувствовать пастору. ор-га-нис-ту. ещё не пастор. —..не знаю. было грустно, одиноко, холодно, страшно; анакса не боится смерти, но оставаться наедине с собой и мёртвым Богом излишне тесно, неудобно: что-то давит на солнечное сплетение, у кого-то руки синие и ледяные (труп). —хотите, чтобы я сыграл? на органе. ударение на «о» или на «а»? в голове взрываются фейерверки; анакса хочет содрать костяшки о пол, чтобы почувствовать, что жив и это не так называемый Рай. и он не спит снова: каждую ночь снятся сибирские ирисы, мягко-гладкие перья, янтарь. ему хочется закурить. и что, что не брал сигарету в пальцы уже лет десять; бросил курить в шестнадцать. затянуться горьким дымом в самые лёгкие, даже если возьмёт за горло когтистыми лапами мерзкий кашель. ||\ анакса запомнил сигареты горькими, тяжёлыми на языке и в самих лёгких — теперь пахнут ментолом и сжигают скорее самосознание, чем что-то более материальное вроде жизненно важных органов. сигареты с ментолом сильнее холода; тянет закашляться, выплюнуть мешающиеся органы на хрустящий костями белоснежный снег. затушить окурок о гноящиеся раны на руках — и замотать бинтами. наконец-то. эксперимент — хорошо, даже если больно (тело немеет, боль не чувствуется). звёзды живые, у них морские хвосты и глаза с длинными, как лучи, ресницами. по воздуху тянет краской, слегка кровью, мхом. чёрным перцем. самоубийство-грех. анакса не запомнил ни одну из нот, которую сегодня сыграл ему ангел-воскресенье; мысли сосредоточились на освещённом солнцем профиле не-человека. он не брал карандаш в руки уже много лет; впрочем, как и сигарету. в какой-то момент стоит начать всё менять. даже если курить плохо, а карандаш можно воткнуть в ладонь. путь до дома ощущается дольше, чем когда анакса шёл на похороны стефана. возможно, он слишком много рефлексирует. возможно, звёзды ему не друзья и у них не хвостики из моря. рационализм — ничто пред огромной вселенной и ангелом. возможно, и вселенной, и ангелов не существует. небо фальшивое, Солнце к нему прибито гнилыми гвоздями. звёзды-галлюцинация. на сборнике нот ангела-воскресенья вывели «caelum fictum est». анакса плохо читает на латыни. почему красная краска? захотелось помолиться, что не кровь (с каждой секундой, наверное, слова темнели). «solen är helt klart flask». будущего не существует, закат рисовал нерадивый художник. у ангела-воскресенья точно есть крылья, перья забиваются в нос. можно ли ангела назвать птицей? тогда чьи кости хрустят под ботинками: птичьи или ангельские? анакса слишком много думает; распухает голова, болит, темнеет в глазах, вместо воя ветра в ушах звенят колокола и кто-то читает молитвы вслух. хочется, чтобы вытекли глаза. есть ли у ангелов кости? можно ли их сломать, хрустеть, как сухими ветками, слушать этот хруст, не давать взлететь специально. крестик на запястье трётся о раны. не боятся убийцу — понимать его. разве убить кого-то другого сложнее, чем себя самого. анакса тоже когда-то был убийцей. (и есть). воздух разреженный, как на вершине горы; дышать-дышать-дышать, дышать тесно. у неба больные колени и нет лица. наверное, у ангела-воскресенья следовало исповедаться; анаксе сложно сосредоточиться: разжиженный мозг занялся не богоугодными мыслями и взрывал звёзды и сверхновые в глазницах. Солнце ярче, чем завтра, но тускнее, чем вчера. тоскливо и холодно. море на языке солёное, горячее, как кровь. реки — вены мира, океан — сердце. утопиться в океане равносильно утопиться в чьём-то солоно-приторном сердце. например, ангела-воскресенья. зажигалка прохладная на ощупь, драная временем. анакса не знает, зачем она ему нужна была, сейчас поджигает очередную сигарету и затягивается в тесные лёгкие. сигареты отвратительны. он — тоже. дым тяжелее понимания. «помогает расслабиться», так сказать (как он говорил десяток лет назад). оправдывать облегчением души можно и убийство. возможно, оправдать можно всё. и фальшивое небо, и не-друзей звёзд, и, кажется, привычку курить. и всё же на улице очень холодно. огонёк сигареты не помощник. на зажигалке нарисованы ангелы — анакса купил её в греции. не помнит, когда. на улице есть люди; он впервые замечает их или внезапно стали слишком громкими — непонятно. перестали появляться на периферии зрения и слуха, теперь маячат прямо перед глазами. анакса слышит перезвон монет в телефонной будке слева. слышит щелчок автомата, вздох мужчины, пытающегося дозвониться в другой город. ему кажется, что они знакомы — отправили на стажировку на север, теперь пытается дозвониться жене, детям. в другой город. ему не хватает пары монет; или даже одной — очередной щелчок выбивает из мыслей. теперь озирается в поисках у кого бы занять. потом позовёт домой под предлогом «на чай» (и отдать долг), чтобы раскроить хрупкий череп и вставить в него лезвие топора. анакса параноик. кто есть убийца? кто среди населения в двадцать тысяч человек является убийцей? в конце концов, живёт ли Бог в кируне? на кладбищах этого города; в церкви — точно нет. жив ли Бог, разумнее спросить. анакса ловит взгляд мужчины с телефонной будки — спросил вслух, выглядел глупо, попался. попался на убийцу. попался на Бога, ходящего по людям. виноват. видят ли прохожие, что сибирские ирисы между рёбер вместо мышц. возможно, есть смысл согласиться. анакса не хочет умереть от рук ангела. слишком много «возможно», слишком мало действий. он трёт переносицу, видит перед собой дверь дома — ключи, к сожалению, всё еще не потерялись и звенят в дверном замке. заночевать под открытым небом, прижать ухо к земле, второе — обернуть в небо, слушать перезвон птичьих голосов и стук их костей. 8. у керстин похолодели руки и синее лицо.  анакса искренне не помнит, зачем шёл сюда; и почему открыта дверь в дом, и почему полы тёплые, а она — нет. под обоями скребутся мыши, не молчат, бегают и хвостиками взбивают воздух: обои колышутся морскими волнами, в глазах мутнеет, анаксу трясёт от страха. ощущение беспомощности липкое — грязная плёнка на руках. мыши бьются в конвульсиях в лёгких: снова что-то мешает дышать, сжимает глотку в ладонях (ангел-воскресенье). анакса богохульничает, когда обнажает зубы при виде обляпанной кровью иконы на полу.  стены тёплые, когда он кладёт на них дрожащую ладонь. пахнет клубничным джемом и тяжёлым металлом. сочетание ужасное — щекочет нос. чужая кровь забила канализацию, иконы вывалились из шкафов. распятая керстин с пробитой головой.  анакса хватает её за руку; отросшие ногти впиваются в руку — не подстригла перед смертью. ей хочется сломать пару рёбер, но не будет ли это богохульством вновь в адрес Иисуса? остекленевшие глаза смотрят ему в лоб, между глаз. анакса готов поверить, что керстин действительно ходит по нему взглядом. готов спросить, за что она умерла, кто её убил, было ли настолько сильно больно (наверное, нет). мокрыми от пота пальцами вытаскивать гвозди из чужих ладоней неудобно-несподручно. анакса сдирает кожу в кровь; гвозди звенят, падают на пол.  тело керстин качается на краю забытия, как лебедь — на воде. руки трясутся, анакса хочет её поймать и боится, что её голова разобьётся о пол снова. керстин ледяная и распухшая, закрыть бы ей глаза её же пробитыми руками.  у него кружится голова — так, что приходится сесть на пол, упереться руками в тело около. керстин пахнет гнилью и клубничным джемом. анаксу тошнит и скручивает на полу; кажется, он выплюнул свою печень и одно лёгкое, чувствует пустоту внутри, не метафоричную. он не силён в метафорах.  горло саднит. сидеть в луже того, что из анаксы вышло, неприятно-мерзко, мерзко-липко, но колени выкручиваются в обратную в сторону — не встать.  анакса обнимает керстин, прижимает к себе, к солнечному сплетению, как живую. ей хочется выбить зубы за то, какая слабая и трусливая; он лишь тычется носом во влажные, спутанные волосы.  снова тошнит и скручивает на полу. анакса ненавидит мокрый запах гнили и мечтает выплюнуть кишки (можно затянуть бант на шее керстин). он не жалеет её; жалеет себя, что всё ещё находится тут и не может уйти, прекратить это всё, перестать страдать  по  убитому человеку.  анакса никогда больше не притронется к клубничному джему — понимает случайно, шальная мысль, когда целует керстин в синие губы, вонзая пальцы в рыхлые лопатки и чувствуя рёбра, впивающиеся ему в горло.  у неё гнилая, приторно-сладкая кровь.  он, наверное, умрёт.  от анаксы тянет влажной гнильцой (изнутри), в руках — чужое вырванное сердце. оно ледяное, но дрожит меж пальцев, течёт, переливается. |\\ —я хочу исповедаться.  анакса всё ещё чувствует холодную кровь и клубничный джем на губах. его перманентно подташнивает, потряхивает. возможно, сюда не стоило идти и теперь не стоять перед ангелом-воскресеньем с распахнутыми глазами.  он не слышит слов-ответов ангела, чувствует его ледяные руки — и почему он такой холодный, как керстин? на ощупь. анакса отвратителен. ему жарко, потеет шея, ладони, пальцы скользят по штанам.  звёзды на потолке улыбаются зубами. крестик всё ещё на руке и трётся о вены. не больно, больнее было обнимать мёртвую керстин и знать, что она больше никогда не позвонит.  анакса жалеет не её, а себя. номер ангела-воскресенья боится спросить (и не хочет). хочется снова закурить и отсюда сбежать, не отпускать грехи.  начинает казаться, что во всём виноват ангел-органист. возможно. и убийца и он, и звёзды захлебнулись из-за него, и анакса шептал пожелания об огне стефану из-за него.  анакса хватает ангела за воротник блядской белой рубашки, ловит удивлённый вздох прерванной исповеди, сжимает пальцы крепче и почти не дышит. будь они на дороге, воскресенье толкнул бы его под машину. анакса не боится смерти. от его рук — тоже. у него холодные губы, руки, лицо, как у керстин, возможно ангел — труп, все ангелы — мёртвые, их не существует, у анаксы галлюцинации, но он чувствует руки, пытающиеся его оттолкнуть.  скорее от неожиданности. или он так себя успокаивает, что не пытается заполнить пустоту из выкашлянных органов поцелуями с мёртвыми. ангел-воскресенье на вкус гнилой.  —извини, — шипит в воздух, как змея, скалит зубы. если он убийца, анакса не против.