Гроза приюта. Пролог??
14 марта 2026 г., 13:30
Март 1992 года.
Светлые цветные стены приюта PlayCare, казалось, впитали и стёрли всю тоску и отчаяние своих обитателей. Для 15-летнего Майкла этот мир представлялся лишь чередой враждебных лиц и вечной борьбы за выживание, который уже ему был чудно и внятно понятен: Никому нельзя доверять, даже чертовым воспитателям. Его агрессия, ставшая щитом, отталкивала всех, превращая его в одинокого волка, терзающего сам приют. Он лишь хотел отыграться на всех за свое прошлое одинокого ребенка, какому ему пришлось пройти сквозь будучи 6 летним мальчишкой.
Его репутация опережала его самого: «проблемный», «агрессивный», "психопат" , «неуправляемый». Именно поэтому от него вообще отказывались к усыновлению: Ну конечно! А кто захочет такого как он ВООБЩЕ брать и поласкать? Эти слова, как клеймо, прилипли к нему, и он, казалось, даже гордился ими. Дети обходили его стороной, сотрудники вздыхали при его появлении, а сам Майкл отвечал им взаимной неприязнью. Ему было плевать на их правила, на их попытки «воспитать» его, на их жалостливые взгляды. Он был волком-одиночкой в стае овец, и это его устраивало. А как они хотели когда в его шестой день рождение, его старший брат с друзьями засунули его левую часть голову к зубастому странному аниматронику медведю, прежде чем потерять зрение на левый глаз, стать резко отцу ненужным, а затем и сиротой?! Впрочем, ему даже давало это плюсы: Тебя не дергают, не раздражают... Вот только сваливают вину всю на него, правда: если сок кто-то из малышни пролил, то Афтон виноват! Если кто-то кровать не заправил, значит Афтон виноват! Везде он и виноват. Это как раз и бесило Майкла выше всего. Пропитавшись взаимной неприязнью (Если не ненавистью) к другим сотрудникам. Особенно сиротам помладше... С ними Майкл вообще не стеснялся быть волком среди овец: бил, мучал, издевался. То одного в шкафу запрет, то другую в шкафчик толкнет, третьего так вообще с переломами из-за него нашли... Хотя, глубоко в душе, Майкл даже понимал почему всю вину иногда (практически всегда) складывали на него. Но этого он бы не признал кому либо, даже самому себе...
***
За его спиной жизнь копошилась — младшие дети, съежившись, играли в молчанку, украдкой бросая на него пугливые взгляды; пара воспитателей с натянутыми улыбками пыталась наладить «социализацию». Майкл фыркнул, повернулся, и комната замерла. Его взгляд, острый и циничный, метнулся от одного испуганного лица к другому, словно выбирая мишень для снятия накопившейся злобы. Он был грозой Плей-кейра, и он это знал. Родителей не было, от слова совсем. Была только ярость, холодная и глубокая, как колодец.
Он знал что правил этим жалким царством страха и обшарпанных стен не потому, что хотел власти, а потому, что тишина и покой, которые она приносила, были единственным, что хоть как-то заглушало вой внутри его черепа. Воспоминания обрывочные, как клочки плоти на шестерёнках: алый свет, металлический скрежет, искажённая улыбка и всепоглощающий звук — крик, который, как он подозревал, был его собственным. Дети его сторонились, персонал смотрел с усталой опаской — проблемный подросток, сложный случай, потенциальная угроза. Он и был угрозой. Острые углы его скул, цепкий взгляд цвета старой стали, кулаки, знающие вес боли и причиняющие её с пугающей лёгкостью.
Вот за то и прозвали что "гроза приюта": стоило ему вообще на горизонте явиться, как все сироты как мышки прятались в свои норки от огромного злого кота. Примерно Майкл чувствовал себя также.
За все эти практически 9 лет пребывания тут, он научился молчать и терпеть. Никому не говорить о своих проблемах. Разве что, самому себе. Быть предоставленным самому себе Майкл сам же привык еще с раннего детства: Для него, это не было какой-то новостью.
Он был тенью не только потому, что избегал света. Тень — это то, что остаётся, когда источник исчезает. И Майкл был остатком чего-то, чего не должно было быть здесь. Его агрессия не была огнём — она была давлением, медленным и неумолимым, как вода, просачивающаяся через бетон. Он не угрожал словами; он угрожал своим существованием, своей способностью стоять в углу комнаты целый час, не двигаясь, пока воспитательница млела от невысказанной тревоги.
В общем, жизнь старшего сироты не особо как и сказка.
В пятнадцать он уже был легендой — или проклятием — для всего учреждения. Шрам над бровью, полученный в стычке с охранником, белел на фоне грязноватой кожи. Его руки, исчерченные царапинами и старыми ожогами, сжимались в кулаки при каждом слишком громком звуке. Он ненавидел этот шум. Ненавидел притворные улыбки воспитателей, ненавидел трусливые взгляды других детей, ненавидел саму сырую, пронизывающую кости атмосферу этого места.
-Тише там, черти! — его голос, низкий и хриплый для его возраста, прорезал гомон, и в комнате мгновенно воцарилась мертвая тишина. Несколько младших мальчишек съежились. Майкл усмехнулся уголком рта. Хорошо. Так и должно быть.
И тут бы и упало каменное сердце, ведь в жизни Майкла изменилось всё. Из-за одного бедного мальчика погодки...
***
Дым от папиросы Майкла стлался по крыше Дома Милого Дома, забравшись туда через лестницу, цепляясь за ржавые вентиляционные трубы, как призрак. Внизу, во дворе, кучка младших сирот разбежалась, заслышав его кроссовки на гравии — они знали этот стук, знали, что лучше не попадаться на глаза Афтону, когда он в таком настроении.
А настроение у него было дерьмовое всегда.
Его мир был выкрашен в цвета синяков под глазами, линолеума в коридорах и вечно кислого запаха дешёвой тушёнки из столовой. Он выстроил вокруг себя стену из грубости и кулаков, кирпичик за кирпичиком, пока не стал самым страшным кошмаром этого жалкого заведения. Сотрудники смотрели на него сквозь пальцы — проще было не связываться. Другие дети — либо раболепствовали, либо обходили за три метра.
-Надо было давно свалить отсюда, пока было время.
Зашипел Майкл себе под нос, сидя за Домом Милым Домом, прислушиваясь к привычной тишине злобы и агонии некоторых сирот. Ему сегодня удалось чутка помучать его обитателей и подросток решил это отпраздновать. Со своим внутренним одиночеством и сигаретами в кармане. Крутая компания, что сказать...
Майк облокотился спиной к деревянной стене Дома Милого Дома, расслабившись. Ну наконец-то можно расслабиться.
Но...
-МАААААААЙК! ИДИ СЮДА. БЕГОМ! НАС ЗОВУТ!
Подросток резко открыл глаза (Точнее правый здоровый голубой глаз, а левый оставался под повязкой). Этот гнусноватый злой голосок он ОЧЕНЬ ТО хорошо знал.
Кевин Барнес. Ну куда же без него...
-ЧТО?!
Очень неохотно-злым голосом откликнулся Майкл, встав с любимого места, потушив сигарету незаметно об асфальт под ногой.
-НОВЕНЬКОГО ПРИВЕЛИ. ТВОЙ ПОГОДКА! >:)
Прокурлыкал веселым голоском Кевин, который так был противен Майклу. Уже какой год.
-И зачем мне эта информация? Ты же знаешь что я практически никогда не бываю на этих чертовых утренниках чтобы поприветствовать какого-то левого сироту, которого я знать и не хочу?
Ответил грубо Майкл басистым голосом Кевину, пожав плечами в типичной в своей манере: "А нахера, спрашивается, мне эта информация?"
-Надо. Сказали, не придешь - обеда не получишь.
Ответил Кевин, резко пожав на это плечами, на что Майкл фыркнул: вот тебе и наказание! Не встретил чужого, значит еды не заслуживаешь! Тьфу ты!
-Ладно. Пошли.
Прошипел Майкл, двинувшись спокойной походкой вперед, пока Кевин плелся хвостом, выглядя вполне довольным от ситуации. "Вот бы и мне так на всё реагировать!" - с лёгкой завистью подумал Майкл про себя, посмотрев назад на Кевина. Но очень быстро отвернулся, решив сосредоточиться на главном: Узнать че за новенький, сделав вид что ему интересно до ужастиков, и пойти курить. Чудесный план. Если бы так всё и было на деле...
(ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...)
