По ту сторону рассвета

      Леголас знал, что многие эльфы все чаще подвергаются Искажению. Зло простерло свою темную длань над Лихолесьем, отравляя скверной каждый уголок некогда процветающего края.       По правде сказать, принц уже едва мог вспомнить те времена, когда листья были зелеными и пропитывались светом солнца; когда в воздухе витал тонкий аромат распустившихся цветов; когда лес жил и дышал, а вместе с ним дышали и эльфы. Может, поэтому он всегда с легкой щемящей тоской слушал воспоминания старших сородичей о том, как было, и с благоговением впитывал в себя, будучи ребенком, рассказы воинов и скупые воспоминания отца о том времени, когда трава была зеленее и солнце светило ярче.       Должно быть, это и есть тоска по дому — тому, что мог бы быть, но который с такой бесцеремонной жестокостью разрушают, терзают, отрывая кусочек за кусочком.       День за днем, год за годом Леголас наблюдал, как тьма отбирает у Эрин Гален дерево за деревом, камень за камнем. Песни эльфов становились все печальнее, почти не устраивались праздники и не рождались дети. Надежда стремительно покидала их лес, а будущее все больше заволакивалось непроглядным туманом.       Может, потому его мысли все чаще обращались внутрь — туда, где у сердца хранились те драгоценные воспоминания о ранней весне и ярком теплом лете? Об уголке первозданной красоты, не омраченной тьмой и не пораженной скверной.       Искажение… Можно ли назвать Искажением то, что происходит в мире снов? Леголас не знал ответа, как не знала его и Саске. На самом деле Саске не хотела об этом задумываться вовсе.       Она искала у него утешения, отрицая малейшую возможность существования у нее души. Песен было недостаточно, слова казались маленькими и незначительными, и лишь прикосновения, все больше разрушающие и отравляющие его мысли, были тем единственным, что ей было нужно.       Леголас понимал, что не должен, что не имеет никакого права дотрагиваться до нее, до ее души, подобным образом. И не потому что даже по меркам смертных Саске едва успела повзрослеть, и не потому что у них нет и не могло быть никакого будущего, а потому что, один раз поддавшись Искажению, Леголас боялся: у него не будет обратного пути. Он будет падать в эту пропасть все глубже и глубже, пока последние крохи звездного света окончательно не растворятся во мгле.       Но он не мог ничего поделать, когда Саске так доверчиво льнула к нему, когда терлась щекой о его плечо и смыкала руки у него за спиной; тихо выдыхала, будто отпускала что-то тяжелое. Леголас с нежностью гладил ее по спине, пропускал между пальцев вечно растрепанные черные волосы. Иногда он пел ей, иногда рассказывал истории, уже давно ставшие легендами: о сказочном Амане, о героях, сражавшихся с тьмой, о королях и о девах, чья красота и добродетель могли бы устыдить самого Моргота.       И этого казалось достаточно, чтобы подарить Саске мгновения покоя. Но в тот день, почувствовав ее появление в лесу, он долго ждал, пока Саске, как это бывало обычно, придет к нему на их поляну. Но Саске не приходила.       Той ночью они впервые встретились под кронами больных деревьев Лихолесья. Здесь было совсем не видно звезд — лишь редкие лунные лучи прорезали тьму, словно из жалости, а может, из желания помучить путников призрачной надеждой на то, что выход из этого мрака когда-нибудь непременно отыщется. Ветер тревожно дергал сухие ветви, и те натужно скрипели, рождая зловещее эхо. Тени с пугающим шепотом метались между стволов, царапая кору; они прятались во тьме и с жадным интересом наблюдали, нетерпеливо ожидая, когда кто-то из путников наконец сойдет с тропы.       Саске сидела на выпирающем корне, поднимающимся высоко над землей. Леголас сразу понял: что-то не так. Обычно такая уверенная в себе, гордая людская дева сейчас казалась сломленной. Но не искаженной — не утратившей тот яркий свет, который привлек его в ту их первую встречу. В ту пору он был еще совсем юн, но именно тогда впервые услышал Зов чужой души. Криком. Отчаянной мольбой, прорывающейся сквозь тьму и боль. Ее свет трепыхался, словно мотылек перед огнем, мерцал, готовый вот-вот потухнуть под натиском чужой воли. Ее фэа звала на помощь, рвалась сквозь время и реальность, лишь бы избавиться от этой страшной боли. И он потянулся ей навстречу, не смог оставить ее одну в этой бездне. Он протянул ей руку, и она схватилась за нее, как утопающий за последний проблеск надежды.       И сейчас ее фэа взывала к нему, просила его о помощи, но так тихо, робко, что почти не было слышно. Будто Саске начинала утрачивать веру, что заслуживает света Валар.       Зло всегда бродило где-то поблизости от нее, тянулось к ней, словно насекомое к спелому фрукту. Саске пыталась бороться, пусть неосознанно, пусть вопреки всему, во что в своей наивности так отчаянно хотела верить, но все же — упорно. Это было трудно, ведь там, за чертой сна, Саске была совсем одна: сирота, покинувшая свой дом в поисках справедливости и силы, что позволили бы ей этой справедливости добиться; ей пришлось отказаться от тех, кто считал ее другом, кто искренне был к ней привязан и желал добра.       Саске оборвала узы прошлого, отказалась от любой формы любви. И, лишь выходя к нему из темноты леса, она будто скидывала с себя тяжелый саван из скорби и тревог, позволяла себе быть честной и открытой настолько, насколько это было возможным для нее.       Но в тот день она осталась во тьме, страшась исцеляющего света звезд. И потянула в эту пучину и его. Неосознанно, совершенно без злого умысла, но все же — окончательно и бесповоротно. Здесь и сейчас, в кромешном мраке, в самом центре расползающейся скверны Саске чувствовала себя более защищенной, чем при свете дня.       Она обняла его, крепко обвив шею руками, спрятала голову у него на плече. Не плакала, потому что шиноби не могут позволить себе плакать, но вздрагивала, будто изнутри ее била колкая судорога; пальцы цеплялись за его рубаху, захватывая и пряди волос, но она совсем этого не замечала.       Леголас понял ее без слов: случилось что-то ужасное — то, с чем Саске не сможет жить.       — Он не должен, не должен был умирать вот так. Это несправедливо… — она бормотала через усилие, через душившие ее эмоции произносила эти слова, каким-то чудом складывая их в более-менее связные предложения. — Он так страдал перед смертью. Мой брат… он был болен, но цеплялся за жизнь лишь до того момента, пока я не пришла к нему. Он убил их по приказу Старейшин. Наш клан. Ради мира. Ради Воли Огня!..       Сухой всхлип вырвался из нее, опалив плечо Леголаса яростным порывом. Саске подняла голову, и Леголас впервые увидел ее глаза такими.       В этой тьме они были неестественно яркими, будто в их глубине пылал огонь. Три бешено вращающихся зрачка преобразовывались в непонятный, причудливый узор, пока не сложились в форму цветка с шестью лепестками.       Словно завороженный, Леголас подался вперед, желая рассмотреть эту магию ближе, убедиться, что это не проклятие, что оно не несет в себе вреда.       Корень, на котором сидела Саске, был высок: их лица были на одном уровне, даже несмотря на то, что она сидела, а он стоял. Рассеянного лунного света было достаточно для Леголаса, чтобы видеть черты людской девы так же четко, как он мог бы увидеть их днем. Саске была бледна, но губы казались болезненно красными — так часто она их кусала. Но сейчас они были приоткрыты, выглядели сухими и потрескавшимися.       Саске скользнула по его лицу отчужденным, совершенно потерянным взглядом. Она опустила глаза, сосредоточив внимание сначала на его губах, потом на пульсе, бьющемся на его шее.       Леголас не знал, насколько хорошо люди могут видеть в темноте. По рассказам других эльфов, некогда знакомых с людьми, — плохо. Но Саске не щурилась, не пыталась переместиться туда, где было больше света. Может, она и не хотела ничего видеть, не хотела чувствовать на своей коже хоть какой-нибудь свет.       Глаза Саске ярко вспыхнули, а после сделались снова черными, как сама ночь, но по щеке покатилась капля крови.       Леголас тут же потянулся к ней, напуганный тем, что она испытывает подобную боль. Еще никогда за всю прожитую тысячу лет он не видел кровавых слез. И, видя их сейчас на лице того, кого он искренне считал своим другом, он испытывал леденящее душу чувство абсолютной беспомощности. Он протянул руку, желая стереть слезу, но лишь размазал кровь по ее щеке и своим пальцам.       Саске смотрела на него, будто приходя к какому-то решению. Это не стоило ей никаких душевных затрат, ей не пришлось договариваться со своей совестью, и, когда она заговорила, голос ее звенел от гнева и ненависти, а еще от боли, которая терзала ее много лет, не давая покоя:       — Я убью их. Убью их всех! Я уничтожу их драгоценную деревню, но перед этим вырежу их кланы, как они вырезали мой. И только тогда приду за ними. В свои последние мгновения они будут знать, что их Воля исчезнет из мира, и некому будет оплакать их.       — В тебе говорит горе, — сокрушенно выдохнул Леголас, неосознанно наклоняясь ближе. Эта боль — боль Саске, — которую он ощущал, была столь чудовищна, невыносима, что у него закололо сердце. Он подался вперед, прижимаясь пальцами к ее щеке, а лбом — к ее лбу. — Ты ведь не жестока. Ты человек и не должна отнимать жизни невинных.       — Невинных? — удивленно переспросила Саске. — В моем мире нет невинных. И мои глаза — доказательство этого.       Леголас не понимал ее. А она, по всей вероятности, не понимала его. Но если бы она хоть раз взглянула на себя его глазами, то сразу же все поняла.       Леголас видел свет ее души. В ней было больше добра, чем она сама была способна осознать. Но эта боль, это одиночество, бесконечная борьба разъедали ее душу, пуская внутрь тьму.       Саске тоже, незаметно для себя, подвергалась Искажению. Но если эльфы могли бороться с этим, могли осознать, что за их противоестественными намерениями, противными всей их природе желаниями, крылся обман, то люди были слабы и падки на соблазны. По природе своей они всегда искали легкие пути, стремились успеть везде и сразу. Так, по крайней мере, описывал людей отец, и у Леголаса не было причин ему не верить.       «Их жизнь слишком коротка, — говорил Трандуил. — Она соизмерима с мигом в жизни эльфа. В них с рождения обитает слишком много тьмы».       Но Саске не выглядела слабой, безвольной, неспособной отличить добро от зла. И все же сейчас она сознательно, отдавая полный отчет в своих намерениях, хотела с головой погрузиться во тьму. Леголас не винил ее. Здесь, в этом мире, где было место только для фэар, он чувствовал, как велика была ее боль.       Он бы хотел облегчить ее бремя, помочь. Но не знал, что может сделать, какие слова утешенья найти.       Он коснулся ее лба губами, а потом прижал ее к себе, покачивая в объятиях и шепча слова благословения и напутствия на квенья.       Свет наполнил его и тонкими золотистыми нитями коснулся Саске. Она вздрогнула, вскинула голову, и в ее вновь покрасневших глазах застыло такое потрясение, с каким смертные, должно быть, взирают на явившееся им божество.       — Что это за чакра? — спросила она. Леголас так и не смог разобрать: дрожь в ее голосе была от паники или от чего-то иного.       — Чакра? — переспросил Леголас. Но Саске не стала пояснять, как делала это обычно, как пояснял непонятные ей слова и сам Леголас.       Время застыло, став чем-то неважным, абстрактным и чуждым всему их существу. Саске могла видеть в темноте так же хорошо, как и он, — Леголас был уверен в этом. Она смотрела ему прямо в глаза, ища в них что-то, что было ей так нужно, так необходимо, но чему не существовало никаких слов.       Ее руки взметнулись вверх, обхватили его лицо в отчаянной и совершенно ненужной попытке удержать. Леголас ни за что не оставил бы ее сейчас, не покинул даже на мгновение, но Саске все равно смотрела на него так, будто боялась, что в любой момент он просто исчезнет, истает как остатки уже начавшего забываться сна. Она не хотела… не хотела чувствовать всего, что обуревало ее с такой неистовой силой; ей было так больно, так невыносимо, что хотелось кричать.       Выпустить, выпустить наконец все, что она сдерживала в себе так много лет, дать волю всей тьме, что жила в ней. Избавиться от боли. От чувств. От сожалений.       — Почему, смотря на тебя, я хочу плакать? — шепнула она. Вряд ли этот вопрос предназначался ему; возможно, забывшись, Саске так и не поняла, что озвучила свои мысли вслух. Но думать так было бы ошибкой, потому что, даже находясь на грани смерти, Саске была способна контролировать свои действия, мысли, мимику и даже взгляд.       Видя его, такого совершенного, непохожего на всех, кого Саске знала, она испытывала грусть от того, что Леголас существует лишь в ее голове, что она может увидеть его, лишь погрузившись в сон. Всего пару часов в череде вечной борьбы, нескончаемой жажды мести и всепоглощающей злобы… Он был и навсегда останется тем уголком, куда неосознанно будет тянуться ее душа.       Если, разумеется, у Учихи Саске была душа.       Наверное, все-таки была, ведь ее душе было так непередаваемо больно. Саске хотелось плакать. Она отдала бы все на свете, лишь бы прикоснуться к нему так же и в реальном мире, чтобы и в реальности он обнял ее, утешил. Его голос на певучем незнакомом наречии подарил бы ей покой, заставил ненадолго ослабить хватку на собственном горле, вздохнуть и вспомнить — вспомнить наконец, что она живет среди людей, а не мертвецов, и ее сердце все еще бьется, кровь циркулирует по телу, а душа… Нет, об этом она не хотела думать.       — Почему рядом с тобой я чувствую, что могу быть лучше, что любовь, дружба, сострадание — это не просто красивые слова?       Леголас прижал ее руку к своей щеке, неотрывно наблюдая, как Саске сначала прикрыла глаза, а затем судорожно вздохнула.       — Это не слова, а та реальность, которую ты должна создать для себя, — сказал он ей. В его словах была мудрость прожитых лет, тот опыт, который он хотел бы передать Саске. Его дом медленно и неотвратимо погибал, но даже среди тьмы и скверны его народ не отчаивался и пытался сохранить красоту их леса, отвоевывая у теней каждое дерево, каждый куст и даже травинку.       — Только брат любил меня, — горько усмехнувшись, призналась она. — Но его больше нет, а я теперь смотрю на мир его глазами. Теперь мне предстоит жить за нас двоих и до конца своих дней скорбеть и оплакивать его.       — Он всегда будет рядом. Там, куда уходят души людей, он будет ждать тебя. Вы вновь воссоединитесь, — уверенно заверил Леголас.       — В Чистом мире… — пробормотала Саске, впервые подумав о том, а что же бывает после смерти.       Ее рваное горячее дыхание опалило его пальцы, затем — губы. Еще никогда Леголас не был столь безрассуден. Но когда их губы соприкоснулись, Леголас осознал всем своим существом: именно этого прикосновения Саске ждала, именно в этом нуждалась.       Смертные и впрямь придают этому такое значение? Вот что они называют любовью? Неужели в этом заключается для них высшее проявление чувств — просто потому что иного способа они не знают или не желают познать? Леголас знал иную близость: разделить с кем-то душу, слиться в едином бесконечном сиянии звезд, чтобы идти рука об руку сквозь века и никогда более не расставаться. Но сейчас, в этом мимолетном прикосновении губ, он с удивлением ощутил, что грань между смертным и бессмертным пониманием любви становится тоньше.       Прикосновение продлилось лишь миг, но этого было достаточно, чтобы почувствовать: с этой минуты все изменится окончательно и бесповоротно.       — Спасибо, — прошептала она. И исчезла. Просто растаяла в воздухе, оставив Леголаса одного посреди стремительно теряющего последние крохи света леса. Одного со всеми его мыслями, набатом стучащими в голове.       Наверное, она стыдилась своего порыва, наверное, ей было нелегко справиться с теми чувствами, что невольно пробились на поверхность и завладели ее разумом. Потому что после этой встречи и поцелуя Саске не появлялась дольше обычного.       Пятьсот лет прошло, и вот, наконец, Леголас вновь стоял на знакомой поляне и видел ее, повзрослевшую и по-своему прекрасную.       Она стояла нагая, залитая лишь лунным светом. Длинные черные волосы, всегда забранные в высокий хвост или иную несуразную прическу, теперь свободно ниспадали по спине, лишь кончиками касаясь поясницы.       Леголас знал, что должен отвернуться. Стыд и чувство долга требовали, чтобы он принес извинения за вторжение и поспешил уйти. Но он медлил — и в этом промедлении уже крылось нечто большее, чем простая случайность. Саске обернулась. Ее взгляд был спокоен — ни смущения, ни негодования, ни тени обиды.       — Хочешь искупаться со мной? — В ее голосе не было ни намека на кокетство или вызов. Она спрашивала, и в этом вопросе звучало истинное равноправие: он волен отказаться, и это ничего не изменит между ними.       Слова застряли в горле. Леголас не знал, что ответить, да и нужно ли. Его уже вела не мысль, а сила, которой он не находил определения. И эта сила неудержимо влекла его к ней, не позволяла отступить, заглушить настойчивый зов, что звучал в самой глубине его существа. Зов мог утихнуть лишь тогда, когда он снова ощутит под пальцами тепло ее кожи.       Откуда взялась эта уверенность, Леголас не знал. Он не хотел думать, анализировать, правильно ли будет то, чему они сейчас позволят случиться. Грань между позволенным и запретным стерлась, уступив место иному чувству. В одном он был уверен совершенно точно: это не Искажение. Не слепые желания хроа вели его — не похоть, не тьма. Им двигало нечто иное: искренность и то странное, щемящее чувство, от которого в реальном мире у него перехватывало дыхание и сжималось сердце при одном лишь воспоминании о Саске.       Саске тем временем медленно вошла в воду и поплыла. Лунный свет отражался в капельках воды на ее коже, серебря и пропитывая светом. Леголас смотрел на нее и чувствовал, как внутри трепещет нечто, чего он не испытывал никогда в своей жизни. За изгибом ее плеч, за блеском мокрых волос, скользящих за ней по глади озера, словно шлейф, он видел ее душу.       Саске остановилась и подняла голову, взглянув на звезды. Их свет отразился в ее темных глазах, превращая их в ночной небосвод. Бесконечный. Сияющий. Влекущий.       Она была прекрасна. Не той эльфийской красотой, что воспевают в песнях и старинных сказаниях — холодной, вечной, неприступной. Ее красота была живой, дикой, словно пламя. Она освещала ночь, будто костер, который мог согреть, а мог и обжечь, если прикоснуться без должного уважения. Она заставляла его сердце биться чаще, а разум — смолкать.       Леголас вдруг подумал, что она не знает, что это значит для него: для эльфов это было не просто сиюминутной прихотью плоти. Она не знала, что, отдав ей себя, он буквально отдаст ей все. Даже здесь, во сне.       И все равно — он хотел этого. Хотел так, как никогда не хотел ничего в своей жизни. Да, в песнях его народа звучало много мотивов: о любви и красоте, о вечности и звездном свете. И о том, что истинное единение должно происходить в реальности, под светом звезд, когда хроа и фэа сливаются в одно. Но вряд ли мудрые, слагавшие эти песни, знали о ней. И вряд ли они нашли бы слова, чтобы передать хоть малую толику тоски, с которой ему приходилось жить.       Он скинул одежду и вошел в воду.       Саске стояла по грудь в воде, подставляя лицо лунному свету. Лучи скользили по ее плечам, стекали вниз, оставляя искрящиеся дорожки на ее обнаженной коже. Леголас приблизился, и его пальцы коснулись ее плеч — легко, почти невесомо, будто он боялся спугнуть. Она не вздрогнула. Ни одна мышца не напряглась. Она просто откинулась назад, прижимаясь спиной к его груди, и он обнял ее, чувствуя, как тепло ее тела проникает под его собственную кожу, куда-то внутрь, туда, где он хранил все эти годы пустоту.       — Ты не боишься? — спросил он.       Саске зашевелилась, и Леголасу нехотя пришлось расцепить руки.       — Боюсь? — с удивлением переспросила она, повернувшись к нему. — Чего?       — Меня. Себя, — ответил Леголас. И, все как следует обдумав, негромко добавил: — Того, что будет.       Саске усмехнулась. Горечь тронула уголки ее губ, заставив прикрыть глаза и погрузиться внутрь своих мыслей, вытолкнуть на поверхность разрушающую правду, которая хоть и не была Искажением, но являлась чем-то более худшим — реальностью, в которой ей приходилось жить.       — Я могу умереть уже завтра, — спокойно пояснила Саске. Она открыла глаза, посмотрев прямо на него. Без капли смущения. Сомнения. Колебания. Как не было в ее взгляде и похоти. Только спокойная, твердая уверенность человека, который точно знает, чего хочет. — Или через неделю. Месяц. Может быть, год. Я не знаю, что принесет мне новый день. Поэтому я беру то, что хочу. Сражаюсь за то, что считаю важным. Сегодня. Сейчас. Ведь завтра может для меня не наступить.       Леголас нахмурился. Он никогда не рассматривал жизнь под таким углом. Для него всегда существовало завтра. Вечность не проклятье — всего лишь данность, неотъемлемая часть бытия. Как и смерть лишь путешествие души к родным местам, новое начало. Новая жизнь. Но для Саске смерть была конечной точкой пути, после которой не будет ничего. Пустота. Забвение. Безмолвие.       Он содрогнулся, подумав, как это страшно и тяжело — жить с подобной мыслью, этим осознанием, что завтра может не прийти.       Его рука взметнулась из-под воды, ложась ей на щеку, притягивая ее ближе. Он наклонился, касаясь ее лба своим, и закрыл глаза.       Он чувствовал на лице ее горячее дыхание, слышал, как ее сердце сбилось с ритма… но тело было расслаблено. Она будто говорила: «Я здесь». И в этом молчании не было ни требования, ни ожидания, ни попытки что-то изменить между ними. Это он касался ее, он выбирал, он решал, как далеко они зайдут. Будто она понимала. Не подчиняясь, не уступая, а принимая. Целиком. Со всеми его сомнениями, осторожностью, которые для эльфов являлись проявлением уважения.       Но для смертных это могло казаться нерешительностью.       Саске не торопила. Не настаивала. Не спрашивала, почему он медлит.       И этого было достаточно, чтобы он перестал сомневаться.       — Ты никогда не думала, что будет потом? — спросил он, не открывая глаз. Почему-то ему показалось важным услышать ответ.       — Потом? — задумчиво повторила Саске, будто не понимала, о чем он спрашивает. — А какая разница? Есть здесь и сейчас. Или этого недостаточно?       Да. Недостаточно. Для него близость — это обещание. Навсегда. В жизни и в том, что будет после. Но Саске не сможет его понять, ведь она была всего лишь человеком. Она умела только брать, хвататься за любую возможность, которую ей давал сегодняшний день.       Он открыл глаза и выпрямился, взглянув на нее так же уверенно и твердо, как и она смотрела на него.       — Достаточно, — ответил он.       Саске улыбнулась. Легко — почти незаметно. В глазах задрожала тень ее истинных чувств. Ее пальцы скользнули по его груди вверх, к плечу, подцепили мокрые волосы и медленно отвели их ему за спину. Другая рука, та, что осталась под водой, коснулась его предплечья, кончики пальцев пробежались от ладони вверх — к локтю и обратно. Она не торопилась — изучала. Как воин изучает новый клинок, запоминает каждую выемку, деталь, узор.       Леголас почувствовал, как у него сбилось дыхание.       Она сделала шаг, прижалась своей обнаженной грудью к его груди, запрокинула голову. Ни тени неловкости. Ни капли сомнения.       — Для меня это не игра, — тихо, но твердо произнес он. — В моем мире близость — это не утешение на ночь. Это выбор. И я хочу, чтобы ты знала: если мы сейчас переступим эту черту, я уже не отпущу тебя. Для моего народа нет разделения между телом и душой. Когда я касаюсь тебя, я отдаю тебе всего себя. Свое хроа, свою фэа, свое сердце, свою память, свою вечность. Если ты не готова к этому — я пойму.       Саске медленно наклонила голову набок, смотря на него долгим нечитаемым взглядом. Та серьезность, с которой она обдумывала его слова, поразила его. Сердце ударилось о ребра, а потом замерло, нерешительно подрагивая в ожидании ответа.       — Мой клан называют мастерами иллюзий. Такие мы и есть, — невесело усмехнулась Саске. — Мы создаем ложь, вселяем в сердца сомнения, отравляем разум противника. А потом оказываемся во тьме. Один на один со всеми своими сожалениями и страхами. И это цена за силу.       Она ненадолго умолкла, опустив взгляд. Леголас ждал, не смея ни о чем спросить, даже дышать — слишком хрупким казался этот миг ее доверия.       — Я ничего не знала, кроме боли предательства. Ничего не хотела, кроме мести. А потом появился ты.       Саске подняла голову, и он увидел, что она приняла решение.       — Ты — единственное, что оказалось в моей жизни настоящим. Не иллюзией, не очередной ложью, в которую я сама себя заставляла верить. Я ищу тебя каждый миг своей жизни: в любой мелочи, в любом шорохе, в любом отблеске, в каждой тени, в каждом случайном лице, которое мелькнет в толпе. Я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о тебе, — она ненадолго прервалась, ошеломленная собственной откровенностью. На ее щеках проступил едва заметный румянец. Она казалась уязвимой, и видеть ее такой было непривычно. Но очень волнительно. — Я не стану врать: я не знаю, что будет потом. Может, ничего. А может, я успею разменять четвертый десяток… Все это совершенно неважно. Важно — здесь. Ты. Я. Мы. И если ты принимаешь это, — она подняла взгляд, и в ее глазах не было ни тени сомнения, — то мне больше ничего не нужно.       Леголас не смог сдержать легкой улыбки. Все смертные стыдятся открыть кому-то свои тайные мысли и рассказать о чувствах, или только Саске охотнее пойдет на любого врага, имея в колчане лишь одну стрелу, чем обнажит перед кем-то душу? Обнажить, отдать тело для нее было проще. А вот доверить прикоснуться к краешку своей души — уже совсем другое дело.       Нет, она прекрасно осознавала, о чем он говорил и что предлагал. И она более чем была готова подарить ему то же самое в ответ.       — Я не обещаю тебе вечность, — сказала она, решив быть с ним честной до конца. — Потому что у меня ее нет. Но я могу дать тебе только миг. Если ты…       Она не успела договорить.       Леголас притянул ее к себе. Секунда: глаза в глаза. Спрашивая. Ища ответ. Последний шанс отступить, передумать. Оставить все, как есть.       Они оба знали, что это было невозможно.       Леголас склонился, целуя — наконец целуя — ее; он прижался к ее губам — жарко, порывисто, совсем не похоже на то неловкое касание, без бьющихся изнутри пронзительных слов.       Саске ответила без малейшего колебания. Она прижалась к нему всем телом, сомкнула руки у него за головой. Ее дыхание опаляло кожу, стук сердца в точности повторял биение его собственного.       Он почувствовал, как Саске коснулась его затылка. Пальцы скользнули вниз, расплетая косу, затем оказались на плечах, сжали их, слегка надавив короткими ногтями. И резко, без предупреждения, без лишней робости и даже намека на деликатность — вниз, по его груди, по животу, ниже.       Из его груди вырвался тихий глухой рык — будто зверь, которого наконец выпустили из клетки. Дрожь пробежала по его телу от столь яркого контраста: чувств и ощущений, нежности и всепоглощающего желания, того, что она давала, и того, что он больше не мог сдерживать.       Он усилил напор: схватил ее за затылок, оттянул голову, заставив запрокинуть. Он углубил поцелуй — и она впустила, прижимаясь к нему всем телом. Отвечая и требуя большего.       Между ними не осталось ни дюйма пространства, вода сомкнула вокруг них обжигающие объятия, воздух между ними был раскален до предела, но все равно — слишком мало. Всего было мало. Ее было мало.       Он подхватил ее под бедра, позволив ее ногам оплести его торс и сомкнуться за спиной. Она могла бы удержаться и без его помощи. Он знал это, чувствовал, как напряглись ее мышцы, готовые взять контроль. Но она не сделала этого. Ее била дрожь — не от холода, не от страха, а от того самого нетерпения, которое разрывало на части и его. Она просто расслабилась, позволяя нести, вести ее, как не позволила бы никому и никогда. И в этой передаче контроля было больше доверия, чем в любых словах.       Он понес ее к берегу. Вода стекала с их тел, словно одежды, падающие к ногам и оставляющие их нагими; в этой наготе не было стыда — лишь близость тел, переплетение душ и миг, что будет длиться вечность. Его губы скользили по изгибу ее шеи, собирая капли с ее кожи, и каждое прикосновение отдавалось в ней дрожью, которую она не могла сдержать. Она выгнулась в его руках, пальцы впились в его плечи, а потом — в волосы, сжали пряди, оттянули голову, заставляя его поднять лицо к ее губам.       Поцелуй был напористым, жарким, почти отчаянным — таким, от которого перехватывало дыхание, а мир сужался до одной точки: ее губ, ее языка, ее зубов, покусывающих его нижнюю губу, словно она утверждала то, что уже было написано среди звезд задолго до их рождения.       Он ответил тем же, прижимая ее к себе так сильно, что на ее коже, должно быть, останутся следы его пальцев.       Саске не возражала, не просила остановиться. В том, как ее пальцы оставляли свои собственные следы на его спине, чувствовалось что-то первобытное — не просто желание обладать, но и отдавать ровно столько же. Быть внутри. Стать одним целым.       Он уложил ее на плащ, оставленный в траве. Она потянула его за собой, и он навис над ней, опираясь на одну руку, а другой коснулся ее щеки — медленно, почти благоговейно, как касаются святыни. В этом жесте не было спешки. Не было нужды в словах. Только тишина, в которой ее дыхание становилось музыкой, а его пальцы — песней, которую не нужно слагать, чтобы она была вечной.       Она смотрела на него. В ее глазах не было звезд. В них горело пламя — глубокое, древнее, словно замысел, берущее начало где-то внутри, там, где она прятала свою душу от всего мира. А сейчас — может быть, впервые за всю свою жизнь — не прятала. Открывала. Отдавала. Принимала.       Ее пальцы скользнули по его груди, обводя, изучая каждый мускул, каждую линию, каждый изгиб, отмечали каждое место, при прикосновении к которому его дыхание сбивалось. Когда она коснулась его живота, он замер. Когда ее рука двинулась ниже, он не смог сдержать тихого стона. Каждое ее прикосновение отдавалось в нем ударом сердца, каждое движение ее тела под ним — дрожью, которую он не мог скрыть. Она была нетерпеливой, жадной, нежной — и все это одновременно. Она брала то, что хотела, но отдавала не меньше. И он брал в ответ, вжимая ее в плащ, ловя ее губы, ее дыхание, ее стоны. Ее бедра прижались к его бедрам, и он почувствовал всем своим естеством ее жар, влажность и нетерпение.       — Не останавливайся, — выдохнула она. Это был не приказ, ведь голос ее дрогнул, но мольба, утонувшая в стоне.       Он не стал ждать.       Когда их тела соединились, Леголас почувствовал это — ту самую нить, что соединяла их все эти годы. Она вспыхнула, засияла, и на мгновение ему показалось, что он видит ее душу. Такую яркую, такую живую, такую… истерзанную, но не сломленную. И в этом сиянии он увидел все: и ее страх, и ее боль, и ее отчаянную, преодолевающую все на своем пути волю к жизни. И он полюбил ее еще сильнее. За то, что она была. За то, что пришла. За то, что выбрала его. И в этот миг он понял, что неважно, сколько времени им отпущено. Важно только то, что она здесь. С ним. Сейчас.       Миг и вечность слились в одно, и он больше не мог сказать, где заканчивается он и начинается она. В этом сплетении тел, дыханий, душ не было ни прошлого, ни будущего — только настоящее, растянувшееся до бесконечности. Он не знал, сколько прошло секунд — или столетий. Он чувствовал только ее. Ее пальцы, запутавшиеся в его волосах. Ее ноги, сомкнувшиеся у него на бедрах. Ее тело, выгибающееся навстречу каждому его движению. Требующее. Принимающее. Отдающее. Жаждущее. И он отдавал. Все, что у него было.       Они двигались в унисон, в такт дыханию, в ритме бешено стучащего в груди сердца. Каждая жила, каждый нерв в теле пел, и эта музыка была такой же древней, как мир. Ее пальцы впивались в его спину, ногти оставляли алые следы — и он отвечал тем же, прижимая ее к себе так, словно хотел, чтобы она навсегда осталась под его кожей, вплелась в его суть, стала его дыханием, его звездным светом, его вечностью. В этом сплетении тел, в этом обмене болью и лаской, в этом ритме, который был древнее любого языка, они наконец стали единым целым. Тем, чем всегда должны были быть.       С этого мгновения в глубине его сердца она стала ему женой. Единственной. На все времена, что ему отпущены.       Когда Саске впервые услышала об этом, то в недоумении приподняла бровь, но ей хватило такта и благоразумия ограничиться лишь легкой улыбкой и странной горечью, застывшей в глубине ее темных глаз.       Конечно, Саске не понимала. Для нее телесное и душевное были так тесно переплетены, что она почти не разделяла их. Должно быть, это и есть удел смертных — не знать разделения, не искать ничего за пределами материального.       Должно быть, это его испытание, прежде чем ему будет позволено увидеть берега Валинора.       Она нечасто приходила к нему. С того мгновения, когда они стали одним целым, прошло четыреста лет, а для нее — всего несколько месяцев.       Она рассказала, что в ее мире началась война, что ее лучший друг — главная мишень их врага. Она рассказала ему о демоническом Лисе, чей дух жил в ее друге; рассказала, какой была его жизнь до того, как он стал частью ее команды, в которую распределили и Саске. И так, незаметно даже для себя, она поведала ему о том мире, в котором жила, более не опуская никаких подробностей.       Леголас не мог поверить, что такой мир действительно может где-то существовать. Должно быть, мир Саске был создан самим Морготом. Ведь как Эру и Валар могли допустить, чтобы существовал мир, где юную деву могли заставить возлечь с незнакомцем ради достижения непонятных целей, где брат убивает брата, где детей отправляют убивать, где правят обман и интриги, а сила ставится превыше любой морали и оправдывает любую жестокость?       Отец говорил, что таков мир людей: порочный, алчный, погрязший во тьме намного раньше, чем Тень Дол-Гулдура добралась до Эрин Галена.       Зло — в их природе, вечная жажда недостижимого, далекого и, в конечном счете, оказывающегося неважным.       Но Саске не казалась злой — лишь уставшей. Она клала голову ему на плечо и оплетала обманчиво хрупкими руками его торс. Так она выказывала свое доверие и привязанность, которую не знала, как облечь в слова.       Леголас укладывался с ней на траву, прижимал к себе, как сокровище, которое ни за что нельзя выпускать из рук. Над головой блестели звезды, и на душе было спокойно. Ведь он не был подвержен Искажению. То, что он чувствовал к Саске, было настоящим, искренним, идущим от души, от сердца.       Если Эру свел их в мире снов, значит, таков был замысел. Он соединил их фэар, позволил их душам сплестись в единой песне. Но Саске в этой гармонии звучала фальшиво. Она хмурилась, словно сама прекрасно ощущала этот разлад. В глубине ее души зрела иная мелодия — чистая, сильная, но она никак не могла пробиться наружу. Дверь была заперта. А ключом являлся страх.       Должно быть, виной всему было стеснение, присущее смертным девам, когда они впервые познавали мужчину. Леголас многое узнал о жизни смертных за эти годы. Но, наблюдая за Саске, узнавая ее, все больше убеждался, что в ней не было ничего общего с людьми из Дейла или Рохана, в котором ему как-то раз довелось побывать.       — Как у вас празднуют свадьбы? — спросил он однажды, и в этом вопросе таилась робкая надежда: а вдруг получится? Вдруг удастся перенести частицу ее мира сюда, сделать их союз настоящим и для нее тоже? Хотя бы во сне. Для Леголаса давно не существовало никаких сомнений — в его сердце Саске уже была ему супругой. Но для нее, для смертной, живущей в другом мире, это значило совсем иное.       Сон или реальность — не имело значения. Он был абсолютно уверен: то, что он чувствует к Саске, было настоящим, искренним. И он знал, что и Саске любила его так, как могла, как понимала это чувство и насколько хватало ее душевных сил. Каждый раз, когда она исчезала, Леголас еще долго ощущал отголоски ее боли и тоски. Ей отчаянно хотелось остаться, ее душа рвалась в его мир, готовая пойти на любые жертвы, сломить на своем пути любых врагов. Если бы Леголас знал способ, он поступил бы точно так же.       Леголасу не у кого было спросить совета, некому открыться, потому что поселившийся внутри него страх быть непонятым и наполнял мысли ядом.       Саске — смертная дева, но он знал ее так долго, как может жить только эльф. Но время для них тянулось по-разному, и то, что для Саске было лишь кратким мигом даже для ее смертной жизни, для Леголаса растянулось почти во все время его существования.       Он хотел бы знать, что Саске реальна, как реален был весь мир вокруг с его заботами, радостями и испытаниями; он хотел бы обнять ее не под лунным светом, в единственном месте, где они могли встречаться, а посреди дворца, кружа ее в танце на весеннем празднике.       Он молил Эру послать ему хотя бы знак. Всего лишь знак, что Саске не сон, не наваждение, не игра его уставшего от тьмы разума. Что она существует не только в его снах. А если она есть — он найдет ее. Чего бы это ни стоило.       Прошли годы, века с момента их первой встречи. Саске стала сильной прекрасной воительницей; она сокрушила всех своих врагов, добилась всего, чего хотела. Но… это так и не принесло ей счастья. Она по-прежнему была бесконечно одинока.       Ее война была окончена. Она спасла друга, приняла его чувства — и ушла. Снова покинула дом, чтобы искать искупления, чтобы выслеживать тех, кто еще мог угрожать ее миру.       Защищать мир из тени — этому научил ее брат. Ей не нужны были почести. Ей нужна была цель. Потому что без цели она не знала, кто она.       Леголас видел это. Чувствовал. Саске обрела покой, но прошлое держало ее мертвой хваткой. Она боялась быть счастливой.       Он закрыл глаза и признался себе в том, что гнал от себя столетиями: он и сам не был счастлив. Никогда. Без нее.       Ветер дохнул холодом с южной стороны — там, где Тень Дол-Гулдура набирала силу. Война уже подобралась непозволительно близко, суля тьму, какой его народ еще не видел. Но он не боялся. Потому что даже в самом черном мраке, даже на краю гибели в его сердце жил свет. Свет, подаренный девой из другого мира.       Он закрыл глаза и вдохнул горький воздух больного леса. Где-то далеко в ином мире Саске, должно быть, сделала то же самое.