Любители истории

Она не спала всю ночь — и дело было даже не в волнении. Просто каждый раз, когда Аделаида закрывала глаза, перед ними возникал он. Не лицо — она ещё ни разу не видела его живьём, только на фото. Возникало ощущение: тёплые пальцы, обхватывающие её ладонь в воображении, голос, который она уже научилась узнавать среди сотни других. Тихий, немного хрипловатый, с той особенной интонацией, когда он произносил её имя: «Адель». Ну и прочие фантазии, о которых стыдно упоминать... Она перевернулась на другой бок и уставилась в стену. Иза мерно сопела на соседней кровати. За окном ещё было темно — часы показывали половину четвёртого утра. — Господи, — прошептала Аделаида в подушку. — Я веду себя как подросток в пубертате... Но сердцу было всё равно, сколько ей лет. Оно колотилось, как бешеное, при одной только мысли: уже сегодня. Сегодня вечером. Утром она с трудом заставила себя съесть йогурт, потому что из-за волнения она не смогла заставить себя нормально позавтракать. Иза, проснувшись, первым делом уставилась на неё сонными глазами. — Ты чего такая бледная? — Я почти не спала. — Из-за него? Аделаида кивнула. — Ну ты и дурочка — Иза вздохнула, но без осуждения. — Ладно, сегодня я беру всё в свои руки. Будешь красивой, как с обложки. Аделаида хотела возразить, что она и сама справится, но Иза уже доставала из шкафа какие-то баночки и плойку. — Доверься мне и наслаждайся. В три часа дня пришла посылка. Не большая коробка, как в прошлые разы, а длинная плоская коробка из плотного картона, перевязанная шёлковой лентой цвета слоновой кости. Аделаида развязала её дрожащими пальцами. Внутри лежало платье. Она выдохнула, даже не дыша. Тёмно-бордовое, почти цвета старого вина. Длина — чуть ниже колена. Рукав — длинный, плотно облегающий, но не сковывающий движений. Вырез — скромный, открывающий ключицы. Ткань — тяжёлый шёлк, струящийся и мягкий, как вода. На свету на нём проступал едва заметный узор — будто капли дождя или старинные вензеля. Рядом в коробке лежали туфли-лодочки на устойчивом каблуке — чёрные, матовые, с тонким ремешком на щиколотке. И маленькая сумочка-клатч из того же материала, что и туфли. В самом низу, приклеенная к картону, — записка. Тот же почерк, уверенный и чуть старомодный: «Адель. Помни: не платье украшает тебя, а ты платье. Без тебя это просто кусок ткани. Но я был бы очень рад увидеть тебя в нём. И помни я жду нашей встречи. До вечера. Э. М.» Аделаида провела пальцами по ткани. Шёлк холодил кожу, обещая что-то важное. — Иза, — позвала она. Иза выглянула из-за ширмы, посмотрела на платье и присвистнула. — Девочка, этот мужик собирается тебя как минимум трахнуть. — Иза! Не говори глупости. — Я серьёзно. Такое не дарят просто так. Аделаида ничего не ответила. Она смотрела на платье и вдруг поняла, что ей хочется плакать. Не от грусти. От того, что кто-то — впервые в жизни — так тщательно продумывал каждую деталь из встречи, да так, что её настроение очень поднялось. В пять часов она стояла перед зеркалом в ванной. У Изы были просто золотые руки, поэтому Аделаида выглядела шикарно: волосы лежали мягкими волнами, чуть небрежно, как будто их просто тронул ветер. Макияж — лёгкий, почти невидимый, только подчёркивающий зелень глаз и скулы, которые девушка всегда считала слишком острыми. Платье сидело идеально, будто шито по её меркам. Туфли не жали. — Ты готова? — спросила Иза, стоя за её спиной. — Нет. — И правильно. Тот, кто говорит, что готов к чему-то важному, либо врёт, либо ничего не понимает. Иди. Аделаида глубоко вздохнула и вышла. На улице было уже темно. Фонари горели ровным жёлтым светом, отражаясь в лужах после недавнего дождя. Воздух пах мокрым асфальтом и приближающимся декабрём. Она увидела машину сразу. Чёрный бентли стоял у самого крыльца, двигатель тихо урчал. Такие машины редко увидишь в этом районе, студенты люди не богатые.Никаких мигалок, никакой помпы — просто идеальный силуэт на фоне серого вечера. Дверь открылась, и из неё вышел он. Аделаида почувствовала, как время будто замедляется, хотя это просто самовнушение. Бывает такое — когда мозг пытается запомнить каждую деталь, потому что понимает: это важно. Навсегда. Элайджа был выше, чем она представляла. Намного выше. Плечи — широкие, под тёмно-серым пальто угадывался костюм. Белая рубашка без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Тёмные волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Глаза — такие же, как на фото, но вживую они казались глубже. В них не было той холодной отстранённости, которую она иногда улавливала в сообщениях. Сегодня в них был свет. Он смотрел на неё так, будто она была единственным, что имело значение в этом городе, в этот вечер, в этот миг. — Аделаида, — произнёс он, и её имя прозвучало как музыка. — Элайджа, — ответила она, и голос не дрогнул - хотя внутри всё дрожало. Он сделал шаг навстречу, протянул руку. Ладонь широкая, пальцы длинные, тёплые. Она вложила свою — узкую, с вечно ободранными заусенцами, которые Иза сегодня еле спасла — и почувствовала, как он слегка сжал её пальцы. — Ты прекрасна, — сказал он. Просто. Без лишних эпитетов. — Ты тоже, — ответила она и вдруг улыбнулась. Потому что это была правда. Он улыбнулся в ответ — чуть шире, чем на фото, и в уголках его глаз собрались крошечные морщинки. Живой. Настоящий. — Пойдём? — спросил он. Она кивнула, и он открыл перед ней дверь машины. Внутри бентли пахло кожей и чем-то древесным, тёплым — может быть, сандалом или старым виски. Элайджа сел за руль, завёл двигатель, и они плавно выехали на дорогу — Ты нервничаешь, — сказал он, не глядя на неё — смотрел на дорогу. Но голос был мягким. — Есть немного. — Я тоже нервничаю. Хотя, возможно, это не заметно. — Почему? Он повернул голову, мельком взглянул на неё — и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. — Потому что я ждал этой встречи дольше, чем ты можешь представить. И боялся, что реальность окажется хуже, чем воображение. Это случается часто, когда слишком много думаешь о человеке. — И как? Я оправдала ожидания? — спросила она тихо. Он помолчал. Потом ответил: — Реальность превосходит всё, что я мог вообразить. Аделаида сдержала улыбку, хотя её ноги подкосились из-за комплемента, хорошо, что она сидит. Они ехали в тишине, но это была не неловкая тишина. Скорее, та, когда слова уже не нужны. За окном проплывали огни Нью-Джерси, потом дорога вывела их за город, и фонарей стало меньше. Аделаида не спрашивала, куда они едут. Ей было всё равно. Главное с кем. Ресторан оказался в старом особняке, спрятанном в глубине парка за городом. Двухэтажное здание из тёмного камня, увитое плющом, с высокими стрельчатыми окнами. Внутри горел тёплый жёлтый свет, и казалось, что время здесь остановилось где-то в прошлом веке. Элайджа припарковался, вышел, открыл ей дверь. Подал руку, помогая выйти. Его пальцы снова сжали её ладонь — на секунду дольше, чем требовал этикет или ей так кажется. Внутри было тепло. Камин в главном зале, массивные дубовые столы, кожаные кресла. Официанты в чёрных жилетках, бесшумные и вышколенные. — Здесь красиво, — сказала Аделаида, оглядываясь. — Я знал, что тебе понравится. Это здание со своей историей — ответил Элайджа. — А ты любишь вещи с историей. Он заказал столик в углу, у окна, откуда открывался вид на тёмный парк и луну, запутавшуюся в голых ветвях. — Ты голодна? — спросил он, когда они сели. — Немного. — Тогда позволь мне выбрать. Я помню, что ты говорила о еде. Ничего слишком экзотического. Она удивилась — он действительно запомнил. Тот разговор, когда она призналась, что не любит устриц и сыр с плесенью. Они заказали ужин. Неспешно, будто у них была целая вечность. Он говорил о Мистик-Фоллс, где жил какое-то время. Описывал старые дома, кладбище на холме, туман, который поднимается над озером по утрам. Аделаида слушала, затаив дыхание. Он рассказывал так, будто видел всё это не глазами, а сердцем. — Тебе нравится там, — заметила она. — Я люблю места, которые помнят прошлое. В них есть… покой. Даже когда внутри тебя буря. — У тебя внутри буря? Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Иногда. Но сегодня — нет. — А что сегодня? Он улыбнулся. — Сегодня — тишина. Хорошая тишина. Как после долгой дороги, когда ты наконец дома. Она не знала, что ответить. Но была уверена, что щёки были её красные. Слова казались слишком грубыми для такого момента. Вместо этого она спросила: — А ты часто бываешь в Нью-Джерси? — Достаточно. У меня здесь некоторые дела. И, как оказалось, теперь есть ещё одна причина. — Какая? — Ты. Ужин тянулся долго и медленно, как хорошая музыка. Они говорили о книгах, о её любимых викторианских романах, о том, почему люди боятся одиночества и почему иногда одиночество бывает необходимым. — Ты не боишься быть одна, — сказал Элайджа, когда она замолчала. — С чего ты взял? — Ты живёшь в общежитии, но часто одна. Ты много работаешь, много учишься. Ты не ищешь компании ради компании. Это говорит о силе. — Или о том, что меня не научили быть с людьми. — Ты сама себя научила. Это дороже. Она опустила глаза, смущённая его вниманием. Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей. Пальцы тёплые, сухие, чуть шершавые — не такие, как у мальчиков в колледже. — Адель, — сказал он тихо. — Можно я скажу тебе кое-что? — Да. — Я не искал никого в том приложении. Я зарегистрировался случайно, по совету знакомого, который сказал, что там иногда попадаются интересные люди. Я не надеялся ничего найти. Но я нашёл тебя. Она смотрела в его глаза и видела там что-то древнее, усталое и одновременно живое. — Ты странный, — сказала она вдруг. — Почему? — Потому что ты говоришь как человек, который прожил несколько жизней. И при этом умеешь удивляться. — Может быть, я действительно прожил несколько жизней, — ответил он с лёгкой усмешкой. — А может быть, просто много читал. Она засмеялась, и напряжение, которое держало её плечи весь вечер, наконец отпустило. После ужина — лёгкого десерта и чая — он предложил прогуляться по парку. Было холодно, но небо расчистилось, и луна светила ярко, подсвечивая дорожки серебряным светом. Элайджа снял пальто и накинул ей на плечи. Оно было огромным, тёплым, пахло кожей и тем самым древесным ароматом. — Ты замёрзнешь, — возразила она. — Я не так чувствителен к холоду, — ответил он. — А ты дрожишь. Они шли медленно, почти молча. Иногда он указывал ей на старые дубы, росшие здесь ещё до основания города. Рассказывал, что парк этот заложили в конце XIX века, и некоторые фонари помнят ещё лошадей и кареты. — Ты ходячая энциклопедия! Я в восторге.. — сказала она. — Я просто внимательный. У поворота к машине он остановился. Она тоже. Встала напротив него, подняв голову — потому что он был намного выше. — Адель, — сказал он. — Мм? — Можно я позволю себе одну вольность? Сердце пропустило удар. — Ничего неприличного, — добавил он. - обещаю. Она кивнула, потому что слова застряли где-то в горле. Он наклонился — медленно, давая ей время отстраниться, если она захочет. Но она не хотела. Его губы коснулись её лба. Тёплые, мягкие. Задержались на секунду дольше, чем нужно для простого жеста. Она почувствовала его дыхание на своей коже, запах — мята и что-то ещё, неуловимое. А потом он отстранился, и в его глазах было что-то, что заставило её покраснеть до кончиков ушей. — Спасибо за этот вечер, — сказал он — И тебе — ответила она, и голос не дрогнул. Только чуть сел. Она не помнила, как села в машину, как они доехали до общаги. Помнила только его руку на своём плече, когда он помогал ей выйти, и его взгляд, когда он прощался у дверей. — Спокойной ночи, Адель. — Спокойной ночи, Элайджа. Он поцеловал её в лоб ещё раз — легко, почти невесомо. И ушёл к машине. Она стояла на крыльце, пока чёрный бентли не скрылся за поворотом. Потом развернулась и вошла внутрь. Иза сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на неё, как кошка на мышь. — Ну? — выдохнула она. — Иза, — Аделаида прислонилась спиной к двери. — Я… у меня нет слов. — Тогда покажи лицом. Аделаида улыбнулась. Так широко, что заболели скулы. — Он… — Он?! — Он был… шикарным. Не таким, как я боялась. Не напыщенным, не пошлым, не холодным. Он слушал. Поддерживал разговор. Он смотрел так, будто я — единственный человек в комнате. — И всё? — Иза прищурилась. — Он поцеловал меня в лоб. — В лоб?! — В лоб, — Аделаида провела пальцами по тому месту, где его губы касались её кожи и улыбнулась. — Дважды. Иза выдохнула и откинулась на подушку. — Девка, ты влипла по уши. — Я знаю. — И что ты чувствуешь? Аделаида подумала. — Я счастлива. Иза помолчала. Потом сказала: — Тогда не отпускай. Если он правда такой — каким ты его видишь. Аделаида кивнула. Полезла в телефон. Спасибо за вечер. Спокойной ночи, Адель.

Спокойной ночи, Элайджа.

Она отложила телефон, погасила свет и долго смотрела в потолок, чувствуя на губах улыбку, которую не могла стереть. В Нью-Джерси, в отеле Элайджа сидел в своём кресле, перед панорамным окном, и держал в руке бокал с виски. На столике рядом лежал телефон. Он прокрутил в памяти каждую минуту их встречи. Её улыбку. Её глаза, когда она смотрела на старые дубы. Её ладонь в своей. — Аделаида, — произнёс он вслух. — Ты не представляешь, как давно я не чувствовал ничего подобного. Он сделал глоток и улыбнулся. — Но всему своё время. Огонь в камине отражался в его глазах, делая их почти живыми.