Игра на слабость

Тишина, пришедшая после ухода съемочной группы, была густой и звонкой. Словно их только что выдернули из аквариума со светом и гамом — и бросили в звуконепроницаемую камеру. Финн потянулся, хрустнув позвонками, и пошел к мини-бару, стилизованному под ретро-кухню из «Странных дел». Достал две банки колы. — Господи, этот ведущий... «Каково это — взрослеть на глазах у мира?» — передразнил он гнусаво. — Да мы могли бы ему такие истории рассказать, от которых его микрофон расплавился бы. Ноа, все еще сидящий в кресле для интервью, снял петличку и осторожно положил ее на стол. — Ты отвечал хорошо, — тихо сказал он. — Остроумно. Как всегда. — В отличие от тебя, — фыркнул Финн, ставя банку перед ним. — Весь такой скромный, застенчивый. Все еще играешь невинность, Шнапп? Ноа поднял на него глаза. Не мигая. — А ты все тот же клоун, Вулфхард. Всегда шутишь, чтобы скрыть, что у тебя там внутри. Пусто, да? Тишина сжалась еще сильнее. Финн замер, банка на полпути ко рту. — Ого, — медленно протянул он. — Наш тихоня сегодня с когтями. Интервью взбудоражило? — Меня взбудоражила эта... эта десятилетняя возня! — Ноа резко встал, и его кресло откатилось назад. — Мы даем интервью, как два старых приятеля. А знаешь, что я чувствовал на самом деле? Когда ты в том дурацком свитере сидел и ухмылялся? Финн поставил банку. Его поза из расслабленной стала напряженно-собирающейся. — Ну, просвети меня. Что ты чувствовал, Ноа? — Я хотел стереть с твоего лица эту твою самодовольную улыбку, — голос Ноа был низким, почти беззвучным, но каждое слово било, как молоток. — Все эти годы. Ты всегда в центре. Всегда первый. Всегда знаешь, что сказать. А я должен был сидеть в твоей тени, благодарный «лучшему другу»? Финн шагнул к нему. Теперь их разделял только узкий стол для интервью. — Тень? — он рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Ты был гениальным! Все рыдали над тобой, над твоей ролью «потерянного Уилла»! А я был просто его другом! Так что не надо тут про тень. Ты получал свою долю обожания, можешь не сомневаться. — Это не про обожание фанатов, — прошипел Ноа. — Это про нас. Ты никогда не видел меня на равных. — А ты никогда не показывал, что хочешь быть на равных! Ты просто смотрел этими своими огромными глазами и ждал, что мир упадет к твоим ногам! Это был рывок. Решительный, резкий. Ноа не отступил, а наоборот, рванулся навстречу. Они столкнулись грудью в грудь у края стола, как два быка. Ладони впились в предплечья, пальцы сжали ткань рубашек. Дыхание — горячее, с примесью колы и старой злобы — смешалось. — Ненавижу, — выдохнул Ноа, впиваясь взглядом в сантиметры от лица Финна. — Ненавижу. Как ты можешь меня так бесить? — Врешь, — Финн дёрнул его ближе, и их лбы почти соприкоснулись. — Ты не ненавидишь. Ты хочешь это. Всегда хотел. Хочешь, чтобы я перестал быть клоуном и стал... этим. Он не стал ничего объяснять. Он приложил силу и резко развернул Ноа, прижав его лицом и грудью к стойке с выключенным световым оборудованием. Холодный металл врезался в кости. Финн вжал его в него сзади так резко, что у Ноа вырвался сдавленный выдох. Вес, жар, вся дерзкая самоуверенность Финна пригвоздили его на месте. — Вот так вот лучше, — низкий голос Финна прорезал тишину пустой студии, пройдя по самому краю уха. Его губы коснулись завитка, и Ноа вздрогнул — не от страха, а от удара чистого электричества. — Всегда такой правильный, такой тихий. Так и хочется вывести тебя из себя. Его ладонь, широкая и намеренно грубая, скользнула с плеча Ноа вниз, по его боку, сминая тонкую ткань рубашки. Касание было не лаской, а заявкой. Прочерчиванием границы. — Ты же этого хотел, да? — Финн не ждал ответа. Его пальцы нашли пояс брюк, щелкнули пряжкой с таким знакомым, раздражающим проворством. — Все эти годы смотрел на меня этими своими огромными глазами. Думал, я не видел? Ноа хотел ответить. Хотел вывернуться, дать отпор, вернуть контроль. Но тело его предало. Спина выгнулась сама, когда зубы Финна впились в место соединения шеи и плеча — не укус, а клеймо. Глухой стон вырвался из его горла, застряв где-то между яростью и капитуляцией. — Вот. Вот и все, — прошептал Финн, и в его голосе прорвалось торжество. Это была игра, в которую они играли всегда: Финн — провокатор, Ноа — сдерживающий. Только сейчас правила испарились. Финн отстранился на мгновение, ровно настолько, чтобы стянуть с Ноа ремень, чтобы услышать, как падают на пол брюки. Звук был неприлично громким в этой тишине. Затем его рука вернулась. Уже не поверх ткани. Грубая ладонь прижалась к голому животу Ноа, заставив все мышцы там сжаться в тугой комок. Финн водил ею вниз, медленно, давая Ноа прочувствовать каждый сантиметр, каждый намек на движение. Он знал, что заставляет ждать. Знает его до сих пор. — Скажи «стоп», — снова прошипел Финн, но это был уже чистый театр. Они оба знали, что этого слова не будет. Его пальцы вцепились в бедра Ноа, впиваясь в кожу, и резко, без предупреждения, раздвинули их, прижимая его еще сильнее к холодному металлу. Ноа ахнул, пальцы судорожно сцепились на гладкой поверхности стойки. Контраст был невыносимым: леденящий металл на животе и обжигающий жар, прижатый к нему сзади. Финн, спустив штаны, вошел резко, грубо. Больше не было слов. Было только тяжелое, сбитое дыхание в такт, свистящее на вдохе у его уха. Финн двигался не как любовник, а как завоеватель, отвоевывающий пространство, доказывающий точку. Каждый толчок был грубым, глубоким, вышибающим воздух. Ноа держался изо всех сил, костяшки пальцев побелели, но его тело отзывалось предательским ответным движением, выгнутым позвоночником, тихим, надорванным звуком, который он уже не мог сдержать. Финн поймал этот звук. Поймал и использовал. — Громче, — приказал он, и голос его сорвался. Он наклонился, прижался всей грудью к его спине, обвил рукой его торс, и движение его стало еще глубже, еще неотвратимее. Его другая рука скользнула между телом Ноа и стойкой, нашла то, что искала, и сжала — не с нежностью, а с точным, безжалостным знанием, какого нажима, какого ритма сейчас не хватает. Начал водить по органу Шнаппа вверх-вниз. Это был последний сломанный барьер. Ноа вскрикнул — коротко, резко, по-звериному. Голова упала на руки, плечи затряслись. Финн заглушил этот крик своим ртом у его плеча, доведя свое движение до грубого, резкого финала, которое сотрясло их обоих, пригвожденных к стойке с аппаратурой, на которой еще висели черные провода, как петли. Тишина, которая наступила, была оглушительной. Ее нарушало только хриплое, несинхронное дыхание. Финн не отстранялся сразу, его вес по-прежнему давил на Ноа, рука все так же была обвита вокруг него. Прошло несколько вечных секунд, прежде чем он с сильным выдохом опустил лоб на его вспотевшую спину. Он ждал. Ждал ярости, отторжения, стыда. Но почувствовал лишь, как под своей ладонью на животе Ноа все еще бешено бьется сердце. И как дрожь в теле под ним понемногу утихает, сменяясь тяжелой, почти ошеломленной расслабленностью. Финн первым нарушил молчание, проведя рукой по спутанным волосам Ноа. Голос был хриплым, но без прежней издёвки. — Ну что, Шнапп? Выяснили, кто главный? Ноа поднял голову. В его огромных, знаменитых глазах не было ни кротости, ни гнева. Только усталая ясность. — Заткнись, Вулфхард, — сказал он тихо. — Просто заткнись.