Пепел и Серебро

Три первых дня после пробуждения слились для Насти в один бесконечный, тягучий поток — время текло медленно, как смола, и так же липло к коже. Она лежала в огромной кровати, укрытая тяжелым шерстяным одеялом, и смотрела в резной потолок. Часами. Тени от свечей ползли по деревянным балкам, складываясь в причудливые узоры, и Настя провожала их взглядом, пока не начинали слипаться глаза. Голова все еще побаливала — тупая, ноющая боль где-то в затылке, — но уже не так, как в первый день, когда каждый стук сердца отдавался в висках пульсирующей вспышкой. Тело перестало ломить, перестало казаться чужим и непослушным, но ощущение «неправильности» никуда не делось. Каждое движение, каждое прикосновение к собственной коже, каждый взгляд на длинные, тонкие пальцы с идеальными ногтями напоминал: это не твое тело. Ты здесь чужая. Служанки сновали по комнате, как тихие тени — бесшумные, почти бесплотные, появляющиеся из ниоткуда и исчезающие в никуда. Их было несколько, но чаще других приходили две: Мелара, та самая круглолицая женщина с тёплыми руками и встревоженными глазами, которая первой вбежала в комнату в то утро, и совсем юная девушка с рыжеватыми волосами и россыпью веснушек на курносом носу — Эмми. Они мыли её, одевали, расчесывали. Первые несколько раз Настя чувствовала себя невероятно неловко — до краски на щеках, до желания забиться в угол и крикнуть: «Я сама!». В её прошлой жизни она привыкла всё делать сама — душ, одежда, уборка, готовка. А тут её буквально купали, как ребенка, как беспомощную куклу. — Принцесса, поднимите руки, — говорила Мелара спокойно, будто это было самым обычным делом в мире, и Настя послушно поднимала, чувствуя, как стягивают через голову ночную сорочку, как воздух касается обнаженной кожи, и внутри всё сжимается от стыда. — Принцесса, не дергайтесь, я только смою мыло, — и теплая вода лилась на спину, стекая по позвонкам, а чужие руки с мочалкой скользили по телу — бережно, но профессионально, без тени смущения. Это было странно. Унизительно. И в то же время... расслабляюще. Настя поймала себя на мысли, что через пару дней начинает привыкать. Тело перестало напрягаться от прикосновений, перестало вздрагивать, когда мокрые волосы отжимали над тазом. «Это моя жизнь теперь, — напоминала она себе каждый раз, когда очередная волна неловкости накатывала и отступала. — Привыкай, Настя. Или не Настя? Как меня теперь зовут?» Она всё ещё не знала своего имени в этом мире. Служанки обращались к ней «принцесса», мейстер — «принцесса», отец — вообще никак не обращался, только кинул тот короткий взгляд и ушёл. Она боялась спросить прямо — вдруг это покажется подозрительным? Вдруг настоящая принцесса должна помнить такие элементарные вещи? Вдруг её мигрень и провалы в памяти — не такое уж надежное алиби? Поэтому она спрашивала осторожно. Выуживала информацию по крупицам, как воду из пересохшего колодца. — Мелара, — как-то спросила она, когда служанка поправляла подушки, взбивая их у неё за спиной. Голос она старалась делать небрежным, будто между делом. — А сколько мне лет? Мелара удивленно взглянула на неё, руки на мгновение замерли, но женщина быстро отвела глаза — то ли из почтения, то ли чтобы не смущать принцессу своей жалостью. — Семнадцать, принцесса. Семнадцать. Настя мысленно охнула. В её прошлой жизни ей было двадцать три — взрослая, самостоятельная, с работой, с собственной квартирой, с мамой, которая иногда звонила и спрашивала, поела ли она. А теперь она подросток. Снова. Охренеть. — А... а мои братья? — продолжила она, стараясь, чтобы голос звучал всё так же небрежно, хотя внутри всё трепетало от важности момента. — Я после падения плохо помню... имена путаются. Даты. Кто за кем... Мелара вздохнула — тяжело, с материнской укоризной, будто говорила с заболевшим ребёнком, — но, кажется, не заподозрила ничего странного. Мейстер сказал, что у принцессы может быть временное помутнение памяти, и Мелара свято верила мейстеру. — Старший — принц Дейрон, — начала перечислять Мелара, загибая пальцы — пухлые, в мелких трещинках от постоянной работы с водой и щелоком. — Ему восемнадцать. Потом вы и принц Эйрион — вам по семнадцать. Вы родились в один день, но вы чуть старше, кажется, на пару минут. Младшие — принц Эймон, ему одиннадцать, принц Эйгон — девять, и маленькие принцессы — Дейла и Рей. Дейле шесть, Рей пять. Настя слушала, и внутри разрасталось странное, щемящее чувство. У неё куча братьев и сестёр. Она — часть этой огромной, запутанной, шумной семьи, где все друг на друга похожи этими нечеловеческими глазами и серебряными волосами. И где-то среди них есть Эйрион — имя, которое она знала по сериалу. Безумный, жестокий, опасный. Король, сожжённый заживо. Человек, от которого волосы вставали дыбом даже на экране, даже под уютным пледом с чашкой чая. Но здесь он ещё молодой парень. Её ровесник. Интересно, какой он в семнадцать? Эмми, молодая служанка, оказалась более разговорчивой, чем Мелара. Когда старшая уходила по делам — на кухню, в кладовые, к прачкам, — Эмми оставалась сидеть у кровати, штопая бельё или перебирая сухие травы в плетёной корзине, и охотно болтала. Ей, видимо, тоже было скучно, а принцесса — хоть и молчаливая после падения, но живая душа, не чета стенам. — А вы правда не помните, принцесса? — щебетала она, ловко орудуя иголкой. Русые волосы выбивались из-под чепца, веснушки на носу смешно морщились. — Как вы упали с лошади? Это было так страшно! Все кричали, а вы лежали у пруда и не дышали! Мы уж думали... — она замялась, опустила глаза к шитью. — Ну, думали, что Матерь забрала вас. — Я... не помню, — осторожно отвечала Настя. — Расскажи, что было? И Эмми рассказывала. О Летнем Замке — как красиво здесь летом, когда розы цветут и фонтаны журчат во всех двориках. О том, что принц Мейкар — суровый, но справедливый, что старший принц Дейрон — «такой забавный, но пьёт много вина, ох, беда, принцесса, беда, сердце за него болит», что принц Эймон — тихий и умный, всё время читает, даже за едой, а маленький принц Эйгон — настоящий вихрь, вечно попадает в неприятности, вечно в синяках, вечно бегает где не надо. Об Эйрионе Эмми говорила мало и как-то осторожно. Голос её становился тише, взгляд уходил в сторону. «Принц Эйрион... он красивый, конечно. Очень. Но такой... строгий. Слуги его побаиваются». И замолкала, будто сказала лишнего. Настя запоминала. Складывала кусочки мозаики в голове, как пазл, у которого не хватает половины деталей. Мир понемногу обретал очертания — сначала расплывчатые, как в тумане, потом всё чётче, всё реальнее. Еда была отдельным откровением. В первый же день, когда Мелара принесла поднос с обедом — тяжёлый, дубовый, с резными краями, — Настя чуть не заплакала от счастья. Не от голода, нет. От вкуса. На тарелке лежал кусок запеченного мяса — мягкого, сочного, с тонкой корочкой и ароматом трав, которые она не могла опознать. Тушеные овощи в густом коричневом соусе. Свежий хлеб — тёплый ещё, с хрустящей корочкой и пористым, пахнущим мукой мякишем. И крошечное пирожное с ягодами — такие же ягоды она видела только на картинках в кулинарных журналах. Она впилась зубами в мясо и зажмурилась. Оно таяло во рту. Таяло, боже мой. — Боги, как вкусно, — выдохнула она с набитым ртом, забыв обо всех манерах. Мелара улыбнулась — впервые по-настоящему тепло, с материнской гордостью. — Кухарка Леонора старается, принцесса. Говорит, что вы всегда любили её стряпню. Особенно пирожные. Настя жевала и думала. Мысли были горькими, хотя во рту таяла сладость. Вкусно, конечно. Но это средневековье. Здесь нет антибиотиков. Здесь женщины умирают в родах. Здесь каждый второй персонаж в «Игре Престолов» погибает ужасной смертью — сгорает, тонет, истекает кровью, сходит с ума. От этих мыслей аппетит немного пропадал, но она всё равно доедала всё до крошки. Неизвестно, когда придется голодать. Неизвестно, что будет завтра. На четвёртый день мейстер Меленквин разрешил вставать. Настя осторожно спустила ноги с кровати — сначала одну, потом другую, — и встала на каменный пол. Холодный. Даже через толстые ковры он холодил пятки. Ноги дрожали — мышцы ослабли от долгого лежания, ослабли настолько, что казались ватными, чужими, непослушными, — но она устояла. Сделала шаг, другой. Подошла сначала к окну, а потом с трудом открыла тяжелые двери на балкон. Тонкие занавески ударили в лицо от ветра. Ее глазам открылся вид, от которого перехватило дыхание. Замок стоял на холме — высоком, зелёном, поросшем лесом. И внизу, насколько хватало глаз, раскинулись бескрайние поля — изумрудно-зелёные, золотящиеся на солнце, перемежающиеся тёмными островками рощ и сверкающими на солнце лентами рек. Вдали виднелись крыши деревень — черепичные, красные, — и тонкая ниточка дороги, уходящая за горизонт, туда, где небо встречалось с землёй в сиреневой дымке. Небо было невероятно синим, чистым, без намёка на смог или облака, — таким синим, что глазам становилось больно. — Красиво, — прошептала Настя, опираясь руками о каменные перила. — Боже, как красиво. — Это Летний Замок, принцесса, — раздался голос Мелары за спиной. — Любимое место королевской семьи. Ваш дед, король Дейрон, построил его для летнего отдыха. Здесь воздух целебный, говорят. Настя кивнула, не оборачиваясь. Король Дейрон. Она смутно помнила — кажется, хороший король. Мирный. Добрый. Но его сыновья... один из них — её отец. А его внуки... «Я внучка короля. Принцесса. У меня есть титул, положение... и куча врагов, о которых я даже не знаю.» Она вздохнула и отошла от балкона, задерживая за собой прозрачные занавески и заходя обратно в комнату. — Мелара, — сказала она, — я хочу искупаться. По-настоящему. Не обтирание, а в ванне. С головой. Служанка улыбнулась. — Конечно, принцесса. Я распоряжусь. Через час Настя сидела за ширмой, в огромной деревянной ванне, доверху наполненной горячей водой, в которой плавали лепестки роз. Их было так много, что вода казалась розовой, а аромат — густой, сладкий, пьянящий — кружил голову. Пар поднимался к потолку тяжёлыми клубами, оседал на каменных стенах, заставляя свечи шипеть и мерцать. Эмми мыла ей волосы — длинные, серебристые, которые теперь казались почти родными, почти своими. — Такие красивые волосы, — щебетала Эмми, втирая в них пахучую массу — кажется, из каких-то трав. — У всех Таргариенов такие. Серебряные, как луна. Моя мама говорит, что это боги поцеловали ваш род. Настя молчала, закрыв глаза. Вода обнимала тело горячей, расслабляющей тяжестью. На миг — всего лишь на миг — она почти поверила, что это просто странный, очень реалистичный сон. Что она сейчас откроет глаза и окажется в своей уютной однушке с ноутбуком на коленях и вечно голодной кошкой. Что запах роз исчезнет, а вместо него появится запах кофе и городского смога за окном. Но она открывала глаза — и видела каменные стены, покрытые капельками пара, видела свечи в тяжёлых подсвечниках, видела служанку с веснушчатым лицом и свои длинные серебряные волосы в её руках, мокрые, тяжёлые, настоящие. Это реальность. Принимай. На шестой день мейстер объявил, что принцесса достаточно здорова, чтобы покинуть комнату. — Ваш отец ждёт вас на семейном обеде, — сказал он, собирая свои склянки в деревянный ящик. — Будет хорошо, если вы покажетесь. Все волновались. «Ну конечно, — подумалось ей горько, — Все волновались. Кроме отца, который зашёл на минуту и ушёл, даже не поинтересовавшись, как я себя чувствую.» Настя поморщилась, но промолчала. Она уже поняла: Мейкар — не тот человек, от которого стоит ждать тепла. Он из породы суровых отцов, для которых дети — просто часть хозяйства, просто обязанность, просто очередная статья расходов. Когда мейстер ушёл, Мелара и Эмми принялись за неё с удвоенным энтузиазмом. Настю вытащили из кровати, усадили перед зеркалом и начали творить настоящую магию. — Принцесса должна выглядеть безупречно, — приговаривала Мелара, расчесывая её волосы длинным костяным гребнем. Волосы послушно ложились волнами, блестели в свете свечей, как жидкое серебро. — Сегодня важный день. — Важный? — уточнила Настя, глядя на своё отражение. — Просто обед. — Просто обед, — фыркнула Мелара с таким видом, будто принцесса сказала глупость. — В королевской семье не бывает «просто обедов». Это всегда событие. Все смотрят, все оценивают. Одежда, причёска, манеры — всё имеет значение. Ей достали платье, серо-голубое, невзрачное. Настя выгнула бровь и покачала головой. С такой новообретенной внешностью точно не такие серые тряпки носить. Женщины переглянулись и Эмми принесла платье — тёмно-синее, глубокого сапфирового оттенка, с серебряной вышивкой по лифу и широкими рукавам. Ткань была тяжёлой, гладкой, явно дорогой — бархат, кажется, или что-то похожее. Когда Настю в него затягивали (она чуть не задохнулась, пока шнуровали корсет — лёгкие сжались, дышать стало трудно, но Мелара сказала, что так и надо, что так положено), она посмотрела в зеркало и ахнула. Из зеркала на неё смотрела настоящая принцесса. Элегантная причёска из кос с вплетёнными серебряными нитями, открывающая точеную шею и линию плеч. Несколько локонов оставлены свободно — они падали на виски, смягчая образ. Платье сидело идеально — подчёркивало тонкую талию, покатые плечи, высокую грудь. Глаза — фиалковые, огромные — смотрели с лёгкой тревогой, но это даже добавляло шарма, делало образ живым, настоящим. — Красавица, — выдохнула Эмми. В её глазах горело искреннее восхищение. Настя сглотнула. В груди колотилось сердце — так громко, что казалось, его слышно в комнате. — Я... я не знаю, как себя вести, — призналась она тихо, почти шёпотом. — Что говорить? Как сидеть? Как смотреть на них? Мелара посмотрела на неё с лёгким удивлением, но быстро взяла себя в руки. Материнская заботливость пересилила профессиональную выдержку. — Просто будьте собой, принцесса. Вы же не чужие люди. Это ваша семья. «Ага, конечно. Моя семья. Которую я вижу впервые в жизни.» Но вслух Настя ничего не сказала. Глубоко вздохнула (насколько позволял корсет), расправила плечи и кивнула. — Ведите меня.

***

По дороге в обеденный зал Настя старалась запомнить каждую деталь. Летний Замок оказался именно таким, как она себе представляла, — из темного камня, но будто воздушным, с огромными окнами, через которые лилось солнце, заливая каменные полы золотом. Коридоры были широкими, стены увиты плющом, в нишах стояли статуи драконов — из мрамора, из бронзы, из тёмного дерева, — и все они, казалось, провожали её взглядами. На полу — мозаика с изображением трёхглавого зверя, красного на чёрном, истертая сотнями ног до блеска. Слуги попадались редко, но все кланялись, когда она проходила мимо. Настя неловко кивала в ответ, чувствуя себя самозванкой, ряженой в чужое платье. Они прошли через внутренний дворик, где журчал фонтан, окружённый цветущими кустами — розы, кажется, и ещё какие-то белые цветы с тяжёлым, дурманящим запахом. Поднялись по широкой лестнице с резными перилами — каждая ступенька была истёрта посередине. И наконец остановились перед высокими дубовыми дверями, окованными железом. — Обеденный зал, принцесса, — объявила Мелара. На миг задержалась, поправила складку на платье, одёрнула рукав. — Удачи. И прежде чем Настя успела сказать, что «удача» ей понадобится ох как сильно, двери распахнулись. Внутри было шумно. Длинный стол, накрытый белой скатертью (льняной, тяжелой, с вышитыми драконами по краю), ломился от блюд. За ним сидели люди — кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то просто ел, уткнувшись в тарелку. Звон посуды, голоса, запах еды — всё смешалось в единый гул. На мгновение Настя замерла на пороге, чувствуя, как ладони предательски потеют, а сердце ухает где-то в районе горла. «Я справлюсь. Я просто... буду вести себя как гостья. Как очень вежливая, воспитанная гостья, которая никого не хочет обидеть.» Она сделала шаг вперёд. Первым её заметил мальчик лет девяти, с серебряными вихрами, торчащими в разные стороны, и озорными глазами цвета филки, но темного оттенка. Он сидел ближе всех к двери и, увидев её, расплылся в улыбке — такой широкой и искренней, что у Насти немного отлегло от сердца. — Эйрис! Ты встала! Эйрис. Меня зовут Эйрис. Имя упало в сознание, как камешек в воду, — и пошло кругами. Эйрис. Красиво. Необычно. Подходит. Мальчик спрыгнул с места и подбежал к ней, чуть не сбив с ног — врезался, обхватил за талию и тут же отскочил, будто вспомнив, что она больная. — Ты как? Голова не болит? А мейстер сказал, когда ты полностью поправишься? А мы так испугались, когда ты упала! А Эйрион... — Эйгон, — раздался строгий голос от дальнего конца стола. Твёрдый, как камень. — Дай сестре пройти и сядь на место. Настя подняла глаза и встретилась взглядом с отцом. Мейкар сидел во главе стола — в высоком резном кресле, отличавшемся от остальных. Нахмуренный, как и в прошлый раз, с теми же глубокими морщинами у рта и тяжёлым взглядом светлых глаз. Рядом с ним — парень постарше, с таким же суровым лицом, но более расслабленной позой, уже успевший наполнить свой кубок. — Проходи, садись, — Мейкар махнул рукой на свободное место рядом с парнем, который оказался старшим братом. — Ты вовремя. Настя сделала несколько шагов к столу, чувствуя на себе любопытные взгляды. Эйгон увязался за ней, но послушно забрался на своё место — рядом с двумя маленькими девочками, похожими как две капли воды. — Я Дейрон, — представился старший брат, когда она села рядом. Вблизи он оказался не таким уж суровым — в его светлых глазах мелькали веселые искорки, а на губах играла легкая, чуть пьяноватая усмешка. — Помнишь меня или тоже забыла? — Я... помню, — осторожно сказала Настя. — Ты старший. — Ага. И самый красивый, — Дейрон подмигнул и тут же получил тычок локтем от сидящего рядом мальчика с книжным выражением лица. Тот мальчик — чуть старше Эйгона, с теми же серебряными волосами, но гладко зачёсанными назад, и умными, внимательными глазами за очками — посмотрел на неё с лёгкой тревогой. — Не слушай его, — сказал он. Голос тихий, спокойный, чуть назидательный. — Он всегда так шутит. Я Эймон. Рад, что ты поправилась. — Спасибо, — искренне сказала Настя. Эймон ей сразу понравился — спокойный, серьёзный, без дурацких подколов и пьяных намёков. Напротив сидели две маленькие девочки — Дейла и Рей. Старшей, Дейле, было шесть, младшей, Рей, — пять. Они были похожи, как две капли воды — те же пухлые щёки, те же фиалковые глазищи, те же серебряные кудряшки, только одна чуть выше. Они смотрели на Настю с таким восхищением, будто она была сказочной феей, сошедшей с гобелена. — Эйрис, Эйрис, — зашептала та, что поменьше, Рей, дёргая сестру за рукав. — А ты придешь к нам играть после обеда? Ты обещала! Ну обещала же, помнишь? — Рей, дай ей поесть сначала, — шикнула Дейла, но в её глазах горело такое же нетерпение. — Она только встала. Настя невольно улыбнулась. Дети были милыми. Настоящими, живыми, не такими, как суровый отец или насмешливый Дейрон. — Обязательно приду, — пообещала она. Обед начался. Настя старательно копировала манеры окружающих — как держать вилку (двумя пальцами, легко), как отрезать кусок мяса (не спеша, плавно), как не чавкать (вообще забыть о том, что рот может издавать звуки). Получалось так себе, но никто, кажется, не обращал внимания. Все были заняты собой. Дейрон, сидевший рядом с отцом, уже успел наполнить свой кубок дважды. Он не был пьян в стельку — пока нет, — но в его движениях появилась та расслабленная, чуть дерзкая небрежность, которая бывает у людей, привыкших запивать каждый обед вином. Он то и дело отпускал шутки — над отцом, над Эймоном, над служанками, — над которыми сам же и смеялся громче всех. Но в его светлых глазах иногда мелькало что-то... пустое. Отстранённое. Как будто он смотрел на всех из-за стеклянной стены, как на кукол в театре. — Эйрис, а ты помнишь, как мы в детстве... — начал он, но тут же замолчал, махнул рукой, снова потянулся к кувшину и налил себе до краёв. — Да неважно. Забудь. Мейкар бросил на старшего сына тяжёлый, каменный взгляд, но ничего не сказал. Только желваки заходили на скулах — перекатывались под белой кожей. Эймон читал книгу прямо за столом — маленькую, в кожаном переплёте, — пока отец не кашлянул строго. Тогда он вздохнул, заложил страницу пальцем и отложил книгу на край стола. Эйгон пытался стащить пирожное с тарелки сестёр и получил ложкой по руке от Дейлы — звонко, со всей детской серьёзностью. Маленькая Рей засмеялась так звонко, так заразительно, что даже суровый Мейкар чуть заметно улыбнулся уголком губ. Настя понемногу расслаблялась. Плечи опустились, пальцы перестали судорожно сжимать вилку. Семья как семья — шумная, неидеальная, со своими скелетами в шкафах и своими драконами на гербах, но... живая. Может, не так страшно? А потом дверь снова открылась. Настя даже не поняла сначала, почему вдруг напряглась. Просто воздух в зале изменился. Стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой. Даже свечи, кажется, замигали тревожнее. И в дверях появился ОН. Высокий, стройный, с коротко стриженными серебряными волосами, которые блестели в свете свечей, как расплавленный металл — белый, горячий, опасный. Бледная кожа — ещё бледнее, чем у остальных, почти прозрачная, фарфоровая. Точеные черты лица, острый, волевой подбородок, губы — чётко очерченные, но сейчас сжатые в тонкую, почти незаметную линию. И глаза. Фиалковые, точно такого же оттенка, как у неё сейчас в зеркале. Только его глаза смотрели иначе. В них не было ни тепла, ни любопытства — только холодная, расчетливая настороженность. И что-то ещё, спрятанное глубоко, на самом дне, что Настя не могла определить, но чувствовала каждой клеточкой кожи. Он скользнул взглядом по столу — быстро, цепко, оценивающе, — и остановился на ней. Насте показалось, что воздух в комнате закончился. Он смотрел на неё долго. Слишком долго для простого приветствия. Изучающе, цепко, будто видел впервые — или будто проверял, настоящая ли она, не подделка. Или... будто голодный зверь оценивает добычу, прикидывая, с какой стороны подступиться. — Эйрион, — бросил Мейкар, не поднимая глаз от тарелки. Голос сухой, равнодушный. — Садись уже. Еда стынет. Эйрион не ответил. Он медленно, очень медленно прошёл вдоль стола — каждый шаг звучал отчётливо, весомо, — и остановился прямо рядом с Настей. Свободное место было слева от неё. Раньше она радовалась, что сможет сидеть с краю, никому не мешать, быть незаметной. Теперь это место превратилось в ловушку. Он сел. Близко. Слишком близко. Настя ощутила его запах — дым, пепел и что-то терпкое, мужское, дикое, отчего внутри всё сжалось в тугой узел. Его плечо почти касалось её плеча. Когда он потянулся за кубком — серебряным, с чеканным драконом на боку, — его рука на мгновение задержалась рядом с её рукой. Так близко, что она чувствовала тепло, исходящее от его пальцев. — Сестра, — произнёс он. Голос низкий, чуть хрипловатый, обволакивающий, как дым от сырых дров — тянется медленно, проникает в лёгкие, оседает где-то глубоко внутри. Он повернул голову и посмотрел на неё. Прямо. В упор. Не отрываясь. Настя замерла. Его глаза были прямо напротив — фиолетовые, глубокие, бездонные, с тёмными крапинками, которые в свете свечей казались почти красными, рубиновыми. В них не было улыбки, несмотря на слова. Ни капли. Только голод. Тихий, холодный, опасный голод, прикрытый тонким слоем вежливости. — Рад видеть тебя на ногах. — Я... спасибо, — выдавила она. Голос прозвучал хрипло, слишком тихо, слишком испуганно. Он чуть склонил голову набок, разглядывая её. Взгляд скользнул по лицу — лоб, глаза, скулы, — задержался на губах слишком долго, чтобы быть случайным, опустился к шее, туда, где под тонкой кожей бился пульс, торопливый, испуганный, предательский. Настя физически ощущала это — как невидимое прикосновение, от которого кожа покрывалась мурашками, а волосы на затылке вставали дыбом. — Ты выглядишь... иначе, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. Голос струился, как мёд, и такой же липкий, такой же сладкий. — После падения. — Я... — Настя сглотнула, пытаясь прогнать ком в горле. — Голова болит. Я плохо помню... — Плохо помнишь, — повторил он. В его голосе не было вопроса, только утверждение. И что-то ещё — удовлетворение? Интерес? — Что именно ты помнишь, Эйрис? Он произнёс её имя так, будто пробовал на вкус. Медленно, смакуя каждую букву, каждое движение языка. Эй-рис. Будто это было не имя, а редкое вино. Настя почувствовала, как ладони потеют, как предательски дрожат пальцы. Под столом она сжала край платья — ткань намокла от пота, — пытаясь унять дрожь. — Не всё, — честно сказала она. — Мейстер сказал, это пройдёт. Эйрион усмехнулся. Коротко, без веселья. Усмешка скользнула по губам и исчезла, оставив после себя только холод. — Мейстер много чего говорит. Он снова наполнил свой кубок — плавным, уверенным движением, — и сделал глоток. Но взгляд не отвёл. Так и смотрел на неё поверх серебряного ободка, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. — Эйрион, — окликнул Дейрон с другого конца стола. Голос его был чуть громче, чем нужно, и в нём уже отчётливо слышались винные нотки — расслабленные, дерзкие. — Оставь сестру в покое. Дай человеку поесть спокойно. Эйрион даже не повернул головы. Даже не моргнул. — Я и не мешаю, брат. Просто интересуюсь здоровьем сестры. — Здоровьем, — хмыкнул Дейрон и снова потянулся к кувшину. — Ну-ну. Мейкар бросил на обоих тяжёлый, предупреждающий взгляд, но промолчал. Эймон поднял глаза от книги — он всё-таки снова открыл её, улучив момент, — посмотрел на Эйриона, потом на Настю. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на тревогу, но он быстро опустил глаза и снова уткнулся в страницы. Эйгон, ничего не замечая, продолжал строить рожицы сёстрам — высовывал язык, закатывал глаза, корчил смешные гримасы. А Настя сидела, боясь пошевелиться. Потому что Эйрион не отодвинулся. Он остался рядом — близко, слишком близко. Его бедро почти касалось её бедра под столом. Когда он тянулся за хлебом, его рука прошла в миллиметре от её груди — она чувствовала движение воздуха, тепло, идущее от его кожи. Когда он ставил кубок обратно на стол, его пальцы задержались на скатерти рядом с её пальцами — так близко, что она видела тонкие светлые волоски на его запястье, видела, как бьётся жилка под кожей. И всё это время его взгляд не отпускал её. Изучающий. Голодный. Опасный. Настя вдруг остро, до дрожи, осознала, что он намного крупнее, чем кажется на первый взгляд. Под одеждой угадывались мышцы — не рельефные, как у культуристов, а сухие, жилистые, опасные. Руки, которыми он так ловко управлялся с кубком и ножом, могли с лёгкостью... Она оборвала эту мысль. Резко, как обрывают нитку. Стало страшно. По-настоящему, липко, до холодного пота между лопатками. — Ты дрожишь, — вдруг сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Замёрзла? Его рука легла на её колено. Просто легла, без давления, без угрозы. Но тепло его пальцев обожгло даже сквозь ткань платья — тяжёлое, чужое, пугающее. Настя дёрнулась, не в силах сдержать реакцию. Дёрнулась так, будто её ударили током. — Я... нет. Всё хорошо. Он убрал руку. Медленно, не спеша, чуть огладив кожу большим пальцем. И улыбнулся — той самой медленной, опасной улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось, холодело и замирало. — Хорошо, — повторил он. — Это хорошо. И отвернулся к своей тарелке. Но даже отвернувшись, он продолжал занимать всё пространство вокруг. Его присутствие давило, обволакивало, не отпускало. Настя чувствовала каждый его вдох, каждое движение, каждую мельчайшую перемену в его позе. И самое страшное — она ловила себя на том, что сама тянется к этому напряжению, как мотылёк к огню. Что её тело реагирует помимо воли — сердце колотится быстрее, дыхание сбивается, щёки горят. «Настя, ты дура. Конченая и больная на всю голову.» — мысленно ругала она себя, вцепляясь пальцами в скатерть. — «Он псих. Опасный псих. Ты смотрела сериал, ты знаешь, чем это кончается. Бежать надо, бежать со всех ног, а не таять тут, как дура.» Но тело не слушалось. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. И когда Эйрион через минуту снова повернулся к ней — просто так, будто почувствовав её взгляд, — и их глаза встретились, она поняла: он знает. Он видит её реакцию. Видит, чувствует, считывает, как открытую книгу. И это его забавляет. — Ешь, сестра, — сказал он, кивнув на её полную тарелку. — Ты должна набираться сил. В его голосе слышалась насмешка. Или обещание. Настя послушно взяла кусок хлеба, но есть не могла — кусок в горло не лез, застревал где-то в пищеводе, требуя воды. Она отпила из кубка — вино оказалось терпким, чуть сладковатым, — и закашлялась. — Эйрис, — раздался голос отца, вырывая из оцепенения. — Ты плохо ешь. С тобой всё в порядке? Настя вздрогнула и поспешно кивнула. — Да, отец. Всё... хорошо. Просто ещё не до конца пришла в себя. Аппетита нет. Мейкар хмыкнул — коротко, недоверчиво — и вернулся к своей тарелке. А Эйрион продолжал сидеть рядом. Близко. Слишком близко. И улыбаться.

***

После обеда, когда все начали расходиться — Дейрон ушёл первым, пошатываясь и напевая какую-то пьяную песню, Эймон утащил книгу в угол, Эйгон с сёстрами убежали играть, — Эйрион поднялся первым. На миг задержался рядом с ней. Наклонился так, что его губы оказались у самого её уха, почти касаясь. Его дыхание — горячее, с терпким запахом вина — обожгло кожу. — Я зайду к тебе вечером, — прошептал он. — Проведать. И ушёл. Даже не оглянувшись. Настя осталась сидеть за опустевшим столом, вцепившись в край столешницы побелевшими пальцами. Сердце колотилось где-то в горле, щёки горели огнём, а в голове билась одна-единственная мысль. — Эйрис, ты идёшь? — маленькая Рей дёргала её за рукав, смотрела снизу вверх своими огромными фиалковыми глазами. — Ты обещала играть! Ты обещала! — Иду, — выдохнула Настя, заставляя себя подняться. Но мысли её были уже далеко. Вечером. Он придёт вечером. Господи. Матерь Милосердная. Кто бы ни был там, наверху, — помоги.