Пепел и Серебро

После обеда маленькая ручка вцепилась в ее рукав так крепко, будто от этого зависела жизнь — пальчики побелели от напряжения, впились в тяжелый бархат платья. — Эйрис, ты обещала! — Рей смотрела снизу вверх своими огромными фиалковыми глазами, и в них плескалось такое неподдельное обожание, такая детская, безусловная вера в то, что старшая сестра обязательно сдержит слово, что у Эйрис — нет, уже почти привычно: Эйрис, надо запоминать, надо вживаться — сжалось сердце. — Иду, иду, — улыбнулась она, позволяя увести себя из обеденного зала. Дейла тут же подхватила ее под другую руку — цепко, собственнически, будто боялась, что сестра сбежит, — и они втроем, а следом, чуть поодаль, делая вид, что просто идет по своим делам, увязался и Эйгон, двинулись по коридорам Летнего Замка в сторону детских покоев. «Эйрис,» — мысленно повторила она, стараясь впечатать имя в сознание, как раскаленным железом. — «Меня зовут Эйрис. Настя осталась в другом мире. В той, прошлой жизни, где пахнет кофе и бензином, где мама смотрит сериалы по вечерам, а по выходным можно валяться в кровати до обеда. Здесь я — Эйрис Таргариен. Принцесса. Сестра. Дочь. Надо запомнить. Никаких «Насть» даже в мыслях. Никаких оговорок. Никаких случайных слов, которые могут стоить жизни.» Она так углубилась в это самовнушение, так старательно прокручивала в голове новое имя, что не заметила порога — высокого, каменного, с потертым от времени краем. Нога зацепилась, тело качнулось вперед. — Осторожно! — Эйгон молниеносно оказался рядом, подхватил под локоть, удержал от падения. Сильный для своих девяти лет, с цепкой хваткой. — Ты чего, Эйрис? Ходишь как во сне. — Голова еще кружится, — нашлась она, переводя дух. — После падения. Эйгон посмотрел на нее внимательно — слишком внимательно для девятилетнего мальчика. В его глазах — янтарно-карих, не таких, как у остальных, доставшихся от кого-то из предков — мелькнуло что-то... понимающее? Настороженное? — Точно? — спросил он тихо, так, чтобы сестры, уже убежавшие вперед, не слышали. — Или это из-за... — он кивнул назад, в сторону обеденного зала. Эйрис моргнула. Из-за чего? А потом до нее дошло. Из-за Эйриона. — Все в порядке, Эгг, — сказала она мягко, машинально используя прозвище, которое слышала от слуг. — Правда. Все хорошо. Он недоверчиво сощурился, но промолчал. Только отпустил ее локоть и пошел рядом, чуть впереди, будто прокладывая дорогу. Комната девочек оказалась светлой, уютной, совсем непохожей на мрачную роскошь взрослых покоев. Высокие окна выходили в сад, и вечернее солнце заливало комнату золотистым, медовым светом, падало теплыми полосами на каменный пол. Две маленькие кроватки под легкими балдахинами из полупрозрачной ткани — розовой и голубой. Куклы на полках — тряпичные, деревянные, фарфоровые, с настоящими волосами и крошечными платьями. На стенах — вышитые гобелены с изображениями единорогов, цветов и почему-то огромного оранжевого дракона, который важно восседал на троне. Рей немедленно потащила Эйрис к сундуку с игрушками — тяжелому, окованному медью, но зато внутри полному сокровищ. — Смотри, смотри, это новая кукла! — Рей прижимала к груди тряпичную куклу с льняными волосами и вышитым улыбающимся лицом. — Ее бабушка прислала! У нее платье как настоящее, с кружевами, видишь? Видишь? Дейла, как старшая (на целый год — колоссальная разница в детском мире), сначала держалась солидно, стояла в сторонке с видом «я уже большая для кукол». Но через пять минут не выдержала — уселась на полу рядом с сестрами, запустила руки в сундук и уже перебирала кукольные наряды, что-то примеривала, откладывала, спорила с Рей, чья очередь играть в синее платье. Эйгон устроился в кресле у камина — камин был пуст, летом его не зажигали, в случае с Эйрис было исключение — и делал вид, что читает книгу. Большую, тяжелую, с потрепанным кожаным переплетом. Но Эйрис заметила, как он то и дело косится на их возню, как замирает, когда девочки слишком громко смеются, как на губах у него появляется тень улыбки, которую он тут же прячет. — А у этой куклы волосы как у тебя! — объявила Рей, приставляя тряпичную блондинку к лицу Эйрис. — Серебряные! Прямо как лунный свет! — Потому что мы Таргариены, глупышка, — фыркнула Дейла, вытаскивая из сундука деревянную лошадку. — У всех Таргариенов такие волосы. — Не у всех, — возразил Эйгон из кресла, не поднимая глаз от книги. — У дяди Бейлора темные. Как у его матери-дорнийки. — А у нас как у папы, — не сдавалась Дейла. — У папы светлые. Почти белые. Как у дракона. — У драконов нет волос, — захихикала Рей. — У них чешуя! — А у нас нет чешуи! — А у драконов есть крылья! А у нас нет! — А у нас есть драконы на гербе! Спор грозил перерасти в войну, но Эйрис вовремя вмешалась, разведя спорщиц в стороны. — Тише, тише. Обе правы. Эйрис слушала их щебетание, смотрела на раскрасневшиеся личики, на то, как Рей смешно морщит нос, когда спорит, как Дейла важно поправляет платье, делая вид, что она уже взрослая, и чувствовала, как отпускает напряжение, копившееся весь день. Весь этот бесконечный, выматывающий день. Здесь было безопасно. Здесь были просто дети — шумные, непосредственные, живые. Не придворные с холодными, оценивающими глазами. Не отец с его вечным недовольством и тяжелым взглядом. Не Эйрион... Мысль об Эйрионе кольнула где-то под ребрами — остро, больно, как заноза. Она отогнала ее. Потом. Подумает об этом потом. Не сейчас. — Расскажи сказку! — потребовала Рей, повисая на ее руке всем своим небольшим, но увесистым телом. — Ну пожалуйста! Ты так давно не рассказывала! — Я... — Эйрис замялась. Какие сказки тут рассказывают? Она понятия не имела. В ее мире были Колобок и Репка, были братья Гримм и Андерсен, но здесь? Здесь, где драконы когда-то были реальностью, а магия — не просто слово? — А вы какую хотите? — Про драконов! — хором завопили сестры, переглянувшись и мгновенно забыв о недавней ссоре. — Про драконов, значит... — Эйрис лихорадочно соображала, перебирая в памяти обрывки сказок, фильмов, книг. В голову лезли только «Игра престолов» и «Дом дракона» — кровь, инцест, предательства, смерть. Это явно не подходило для маленьких детей, которые смотрели на нее с таким доверчивым ожиданием. — Жил-был... дракон. Маленький дракончик. Совсем крошечный, размером с котенка. Он только вылупился из яйца и был совсем один... Она импровизировала на ходу, перекраивая в уме какую-то старую детскую сказку про утенка или слоненка на драконий лад. Про дракончика, который искал друзей, но все его боялись, потому что он был не такой, как все. Про то, как он помог птенцу, упавшему из гнезда, и как подружился с девочкой, которая тоже была одна. Девочки слушали, раскрыв рты. Рей прижимала куклу к груди и замирала в самые страшные моменты. Дейла делала вид, что ей неинтересно, но замирала так же, и глаза у нее становились огромными-огромными. Эйгон делал вид, что читает книгу, но Эйрис заметила, как он замер, перестал перелистывать страницы и сидит, прислушиваясь к каждому слову. Когда сказка закончилась (дракончик нашел друзей, научился летать и стал самым счастливым драконом в мире), Рей захлопала в ладоши, подпрыгивая на месте, а Дейла потребовала продолжения. — Завтра, — пообещала Эйрис, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Глаза слипались, голова гудела, а в висках пульсировала тупая боль. — Завтра обязательно расскажу еще. А сейчас вам пора спать. Уложить девочек оказалось целым приключением, достойным отдельной саги. Рей требовала еще сказку. Дейла — воды. Потом Рей снова хотела сказку, но уже про другого дракончика. Потом обе решили, что боятся темноты, хотя свечи в комнате горели ярко и весело. Потом Рей вспомнила, что не поцеловала свою любимую куклу на ночь. Потом Дейла обнаружила, что под кроватью кто-то прячется, и пришлось заглядывать под кровать и доказывать, что там никого нет. Эйрис терпеливо выполняла все требования, поправляла одеяла, подтыкала края, целовала в лобики — сначала Рей, потом Дейлу, потом снова Рей, потому что та обиделась, что сестру поцеловали дольше. И наконец, когда их дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным, когда ресницы перестали вздрагивать, а ручонки разжались, выпуская игрушки, она осторожно поднялась и на цыпочках выбралась в коридор. Эйгон ждал ее там, прислонившись к каменной стене. В полумраке коридора его серебряные волосы казались пепельными, а глаза — совсем темными, почти черными. Он смотрел на нее и молчал. — Проводишь меня? — спросил он наконец. В его голосе не было просьбы, скорее утверждение. Эйрис кивнула. Они пошли по тихим коридорам Летнего Замка. Замок готовился ко сну — слуги гасили свечи в редких настенных подсвечниках, оставляя только дежурные огни, где-то вдалеке перекликались стражники, звонко стучали подкованными сапогами по каменным плитам. В открытое стрельчатое окно задувал теплый летний ветер, пахнущий цветами, травой и чем-то еще, неуловимым, сладким, свободным. — Ты правда ничего не помнишь? — вдруг спросил Эйгон. Эйрис вздрогнула, споткнулась на ровном месте. — Что? — После падения. Ты... изменилась. Она посмотрела на него. В полумраке коридора его лицо казалось старше, взрослее. В глазах горело что-то острое, внимательное, цепкое. Совсем не детское. Слишком взрослое для девятилетнего мальчика. — Все говорят, я изменилась, — осторожно сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Потому что это правда. — Эйгон остановился и повернулся к ней. Встал прямо напротив, загораживая дорогу. — Раньше ты была... тихая. Всегда тихая. Боялась всего. Особенно... Он замолчал, опустил глаза. Но Эйрис поняла. — Эйриона, — закончила она за него. Эйгон кивнул. Медленно, словно нехотя. Словно признаваться в этом было стыдно. — А теперь ты... другая. Ты не боишься. Ну, или боишься, но не показываешь. — Он нахмурился, сдвинул светлые брови к переносице. — Ты ему улыбалась сегодня. За обедом. — Я не улыбалась, — возразила Эйрис, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Я просто... я просто смотрела. — Улыбалась, — упрямо повторил Эйгон. — Немного. Краешком губ. Когда он сел рядом. Я видел. Я все вижу. Эйрис прикусила губу. Вот черт. Этот ребенок замечает больше, чем все взрослые вместе взятые. Больше, чем мейстер с его профессиональным взглядом, больше, чем служанки с их женской интуицией, больше, чем отец с его вечной подозрительностью. — Эгг, — сказала она мягко, беря его за плечи — узкие, детские, но уже с проступающими мышцами. — Я не знаю, что происходит. Правда. Я ничего не помню. Но я... я чувствую, что все изменилось. И я не хочу бояться. Ни его, никого. Я устала бояться. — А зря, — буркнул Эйгон, отводя взгляд куда-то в сторону, в темноту коридора. — Его надо бояться. — Ты боишься? Он промолчал. Но его молчание было красноречивее любых слов. Маленькие пальцы теребили край рубашки, губы были плотно сжаты, а в глазах застыло что-то... горькое. Эйрис вздохнула и притянула его к себе, обнимая. Сначала он напрягся — всем телом, каждой мышцей, — но через секунду обмяк и уткнулся носом ей в живот, в теплое платье, пахнущее розами и воском. Совсем ребенок. Просто ребенок, который слишком рано научился бояться. — Я разберусь, — прошептала она ему в макушку, вдыхая запах его волос — чистый, детский, с легкой ноткой дыма от свечей. — Обещаю. Я никому не дам тебя в обиду. — Себя береги, — буркнул он в ее платье, не поднимая головы. — Он на тебя смотрит как... как дракон на добычу. Я таких взглядов насмотрелся. У охотников, когда они на оленя смотрят. — Я заметила. Она поцеловала его в макушку, зажмурившись на секунду, и мягко отстранилась. — Иди спать. Завтра увидимся. Эйгон кивнул, бросил на нее последний долгий взгляд и скрылся за дверью своей комнаты. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Эйрис постояла минуту, глядя на закрытую дверь, на тонкую полоску света под ней, на медный молоток в виде драконьей головы. Потом медленно пошла дальше. В свои покои.

***

Мелара уже ждала ее. — Принцесса, вы сегодня поздно, — всплеснула она руками, но без осуждения, скорее с материнской тревогой. — Давайте-ка раздеваться и в постель. Вам еще рано так засиживаться, мейстер сказал — покой, покой и еще раз покой. Эйрис позволила себя раздеть, стянуть тяжелое платье — Мелара ловко управлялась со шнуровкой, с крючками, с бесчисленными застежками, — надеть тонкую льняную сорочку, прохладную и мягкую от многочисленных стирок. Мелара усадила ее перед зеркалом и начала распутывать волосы — длинные, серебряные, уже почти привычные на ощупь. Гребень скользил легко, расчесывая прядь за прядью, распутывая узлы, даря странное, почти гипнотическое спокойствие. — У вас красивые волосы, — сказала Мелара, заплетая их в свободную косу на ночь. Пальцы у нее были ловкие, теплые, двигались привычно, годами отработанными движениями. — У всех Таргариенов такие, но у вас особенно. Как лунный свет. Моя бабка говорила, что это боги поцеловали ваш род. — Спасибо, — машинально ответила Эйрис, но мысли ее были далеко. Он сказал, что придет. Проведать. Она смотрела на свое отражение в зеркале — в тусклом свете свечей оно казалось призрачным, нереальным. Фиалковые глаза, бледная кожа, серебряные волосы. Красивая. Пугающе красивая. И абсолютно чужая. Чужая самой себе. «Я в теле его сестры. Он смотрит на меня как на свою собственность. И он идет сюда. Сейчас.» — Мелара, — сказала она, когда служанка закончила с волосами и поправила свечи на столике. — Можешь идти. Я сама управлюсь. — Вы уверены, принцесса? Может, я посижу с вами? Вы какая-то бледная... — Да. Я очень устала. — Эйрис постаралась улыбнуться как можно естественнее. — Запру дверь и сразу лягу. Иди, отдыхай. Мелара поколебалась секунду, но потом поклонилась и вышла. Ее шаги затихли в коридоре. Эйрис подождала минуту, прислушиваясь. Тишина. Потом встала и подошла к двери. Массивная, дубовая, с тяжелым железным засовом — настоящая средневековая защита. Она задвинула засов. Проверила — держит крепко. Дернула для верности — ни миллиметра люфта. Потом подошла к окну. Выглянула вниз. Высоко. Четвертый, кажется, этаж, а внизу — каменный двор, серые плиты, колодец. Не выпрыгнешь. Даже если очень захочется. Она вернулась к кровати, села на край, сжала руки в замок на коленях. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. Он не сможет войти. Дверь заперта. Он уйдет. Все будет хорошо. Она почти поверила в это. Тишина в комнате звенела, как натянутая струна. Свеча мерцала, отбрасывая пляшущие тени на стены. Где-то за окном ухнула сова. Прошла минута. Две. Пять. Эйрис уже начала расслабляться, уже перевела дыхание, уже почти улыбнулась своей глупой панике, когда услышала. Шаги в коридоре. Медленные. Уверенные. Тяжелые. Они приближались, и с каждым шагом сердце Эйрис ухало все сильнее, все быстрее. Шаги остановились прямо у двери. Тишина. Эйрис замерла, глядя на дверь во все глаза. В комнате стало так тихо, что она слышала только собственное сердце — бум-бум-бум — и свое дыхание — хриплое, испуганное. Потом ручка дернулась. Раз. Другой. Дверь жалобно скрипнула, но не поддалась. Эйрис выдохнула, но легче не стало. Ручка дернулась сильнее — кто-то с той стороны налег на дверь всем телом. Засов жалобно скрипнул, металл застонал, но выдержал. Тишина. И вдруг — тихий, почти ласковый голос сквозь дуб: — Эйрис. Открой. У нее перехватило дыхание. Голос был тихим, даже мягким, но в нем звучало что-то такое, отчего по коже побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. — Я... я уже сплю, — выдавила она. Голос дрожал, срывался, звучал жалко и испуганно. Дура, нужно было молчать. Тишина. Потом тихий смешок — низкий, вибрирующий, обволакивающий. От этого смеха внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. — Ты не спишь, сестра. Я знаю. Пауза. Долгая, тягучая, как патока. — Открой. Я не кусаюсь. «Врешь,» — подумала Эйрис лихорадочно, вцепившись в одеяло побелевшими пальцами. — «Ты только этим и занимаешься. Ты — воплощенный укус. Ты — опасность с серебряными волосами и фиалковыми глазами.» — Завтра, — сказала она как можно тверже, хотя голос предательски дрожал. — Завтра увидимся. Уже поздно. С той стороны двери повисла тяжелая, давящая тишина. Такая, что Эйрис слышала только собственное сердце — бум-бум-бум — и шум крови в ушах. А потом — тихий, скрежещущий звук. Металл о металл. Она похолодела. Засов... засов медленно отодвигался. Снаружи. Кто-то с той стороны просунул тонкое лезвие в щель между дверью и косяком и двигал засов миллиметр за миллиметром. Медленно, методично, неумолимо. Эйрис вскочила. Метнулась к двери, вцепилась в засов обеими руками, пытаясь удержать, пытаясь помешать. Бесполезно — сила была не на ее стороне. Пальцы скользили по холодному металлу, ногти царапали железо, но засов неумолимо полз в сторону. Последний скрежет — и засов поддался. Выскользнул из паза. Дверь медленно, со скрипом, открылась. На пороге стоял Эйрион. В свете единственной свечи он казался выходцем из кошмара — или из темной легенды. Серебряные волосы взлохмачены, падают на лоб тяжелыми прядями, глаза горят фиолетовым огнем — настоящим, живым, пугающим, — на губах — медленная, опасная, сытая улыбка. В руке он держал тонкий кинжал — длинный, узкий, с темной рукоятью. Тот самый, которым только что возился с засовом. Он шагнул внутрь. Всего один шаг, но пространство комнаты сразу сжалось, стало тесным, душным. Дверь за ним закрылась сама собой — от порыва ветра или от его воли, непонятно. — Я же сказал, что приду, — произнес он тихо, почти ласково. — А ты решила запереться. Эйрис попятилась, наткнулась спиной на резной столбик кровати и замерла. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, ладони мгновенно вспотели, стали холодными и липкими. — Эйрион, — выдохнула она. — Поздно. Уходи. Уже ночь. — Не хочу. Он не спешил. Не набрасывался, не угрожал. Подошел к столу, небрежно бросил кинжал — тот со звоном упал на деревянную поверхность, скользнул по столешнице и замер у подсвечника. Потом медленно, очень медленно повернулся к ней. В тусклом свете свечи его глаза казались черными, бездонными. Только где-то в глубине горели те самые фиолетовые искры — пульсировали, как живое сердце. — Ты заперлась, — сказал он, делая шаг к ней. Один шаг. Второй. — От меня. В своей собственной комнате. Заперлась. — Я хотела спать, — выдавила Эйрис. — Врешь. Еще шаг. Теперь между ними было не больше метра. Она чувствовала его запах — дым, железо, и что-то еще, темное, сладкое, опасное. — Ты боишься меня, сестра. — Он произнес это с каким-то странным удовлетворением, почти с наслаждением. — Раньше ты боялась, но пряталась по-другому. Скулила. Плакала. А сейчас... засов. Интересно. — Я просто устала. — Устала. — Он усмехнулся. — Устала от меня? Или от себя? От того, что чувствуешь, когда я рядом? Он шагнул вперед, и расстояние между ними исчезло полностью. Эйрис вжалась в столбик кровати спиной, но отступать было некуда — дерево врезалось в позвоночник, но это была единственная опора, не дающая упасть. Его рука поднялась и легла ей на плечо. Тяжелая, горячая. Пальцы сжались — не больно, но ощутимо. Предупреждающе. — Ты дрожишь, — заметил он, приближая лицо. Теперь между их лицами было не больше ладони. — Это хорошо. Страх — честная эмоция. Страх не врет. — Я не боюсь, — выдохнула она, глядя ему в глаза. Врать было глупо — дрожь выдавала ее с головой, — но гордость, дурацкая, неуместная гордость не позволяла признать очевидное. — Врешь, — повторил он с явным удовольствием. Его пальцы на плече сжались сильнее — уже больно, до синяков. — Врешь старательно. Мне нравится. Второй рукой он вдруг схватил ее за подбородок — резко, грубо, — заставляя смотреть прямо в глаза. Пальцы впились в кожу, сдавили челюсть — наверняка останутся синяки, завтра придется прятать их под высоким воротом, под слоем пудры, под чем угодно. — Ты изменилась, — сказал он тихо, вглядываясь в ее лицо с пугающей интенсивностью. Глаза его горели, сканировали каждую черточку, каждую эмоцию. — После падения. Сильно изменилась. Раньше ты скулила при моем приближении. Плакала. Просила пощады. А сейчас стоишь. Смотришь в глаза. Дерзишь. — Он чуть склонил голову, разглядывая ее как диковинную зверушку, как редкий экспонат. — Может, удар по голове пошел тебе на пользу? — Может, — выдавила Эйрис сквозь его пальцы. Голос прозвучал глухо, сдавленно. Он усмехнулся. — Дерзишь. Тоже новое. Раньше ты только мычала и плакала. Его рука на подбородке разжалась, но тут же переместилась — на шею. Пальцы сомкнулись вокруг горла. Не душа, нет — просто сжимая, просто давая почувствовать, что он может. Что в любой момент, если захочет, если надавить чуть сильнее... Эйрис замерла. Воздух перестал поступать в легкие. Не потому что он перекрыл дыхание — от страха. От его близости. От его запаха, от его глаз, от его пальцев на ее коже. — Смотри на меня, — приказал он тихо. Она смотрела. Не могла не смотреть. Его глаза горели. В них было что-то первобытное, хищное, нечеловеческое. Голодное. Дикое. — Ты моя, — сказал он просто. Как факт. Как данность. — Моя сестра. Моя половина. Помнишь? Она не помнила. Она вообще ничего не помнила из того, что было до. Из жизни настоящей Эйрис, той, что упала с лошади и, кажется, не выжила. Но кивнула — насколько позволяли его пальцы на горле. — Хорошо. — Он чуть ослабил хватку, но не убрал руку полностью. Пальцы теперь просто лежали на шее, поглаживали кожу большим пальцем — опасно-ласково. — А теперь скажи: кто ты? Вопрос повис в воздухе. Эйрис смотрела в его глаза и лихорадочно соображала. Он не знает. Он не может знать. Он просто чувствует изменения, чувствует, что что-то не так, и пытается понять. Проверяет. Это шанс. — Я Эйрис, — сказала она твердо. Насколько позволял сдавленный голос. — Твоя сестра. Которая упала с лошади и ударилась головой. Которая устала бояться. Он смотрел на нее долго, очень долго. Целую вечность. Пальцы на горле чуть поглаживали кожу — опасно-ласково, гипнотически. — Устала бояться, — повторил он. — Интересно. А чего ты хочешь теперь? — Чтобы ты ушел. Он рассмеялся. Коротко, хрипло, без веселья. — Дерзко. Но я не об этом. Чего ты хочешь на самом деле? Чего хочет та, что смотрит на меня волком, а не дрожит? Та, что заперлась от меня? Чего ты хочешь, Эйрис? Эйрис молчала. Она не знала, что отвечать. Чего она хочет? Выжить. Найти способ вернуться домой, в свою уютную однушку с ноутбуком и вечно голодной кошкой. Не сойти с ума в этом жестоком, прекрасном, чужом мире. И еще... еще чтобы он перестал на нее так смотреть. Потому что от этого взгляда подкашиваются колени, немеют пальцы, а в груди разгорается что-то горячее, опасное, неправильное. — Молчишь, — констатировал он. — Тоже ответ. Его рука на горле сжалась сильнее — на секунду, на грани боли, на грани удушья. Эйрис вцепилась в его запястье обеими руками, пытаясь ослабить хватку, впилась ногтями в кожу, но куда там — он был намного сильнее. Каменный. Несгибаемый. — Помни, — прошептал он, приближая лицо вплотную. Его губы почти касались ее губ. Так близко, что она чувствовала его дыхание, видела каждую крапинку в его глазах, каждый завиток ресниц. — Ты моя. Что бы с тобой ни случилось, где бы ты ни была, кем бы ты ни стала — ты моя. И я никому тебя не отдам. Он резко отпустил ее горло — разжал пальцы, как будто обжегся. Эйрис, потеряв опору, сползла по столбику кровати вниз, на пол. Схватилась за горло руками, хватая ртом воздух — жадно, со всхлипами, с кашлем. Перед глазами плыли круги. Эйрион смотрел на нее сверху вниз — красивый, опасный, невозможный. Серебряные волосы блестели в свете свечей, глаза горели фиолетовым огнем, на губах играла та самая медленная, страшная улыбка. — Спи, — сказал он. — Завтра долгий день. Он подошел к столу, небрежно, одним движением забрал кинжал, сунул за пояс. Подошел к двери, остановился на пороге, обернулся. — И не запирайся больше, — добавил тихо. — Бесполезно. Дверь закрылась. Засов с лязгом встал на место — сам, без чьей-либо помощи, просто магия этого проклятого мира. Эйрис сидела на холодном каменном полу, дрожа всем телом, и трогала шею. Пальцы нащупали горячую, пульсирующую боль — там уже наливались синяки, завтра будет что скрывать под высоким воротом, под слоем ткани, под любой одеждой. — Черт, — прошептала она в пустоту. — Черт, черт, черт. Она подползла к кровати, кое-как, на дрожащих руках, забралась под тяжелое одеяло, свернулась калачиком, подтянув колени к груди. Закрыла глаза. Но сон не шел. Перед глазами стояло его лицо. Его глаза, горящие фиолетовым огнем. Его пальцы на ее горле. Его шепот: «Ты моя». Его губы в миллиметре от ее губ. Она ненавидела его. Боялась его. До дрожи, до холодного пота, до остановки сердца. И где-то глубоко внутри, в самой темной и постыдной части души, она чувствовала, как этот страх и ненависть переплетаются с чем-то другим. С чем-то, что заставляло сердце биться чаще, а кожу — гореть там, где он прикасался. С чем-то, от чего щеки пылали в темноте. — Дура, — прошептала она в подушку, мокрую от слез. — Дура ты, Настя. Захотела приключений? Захотела бэд боя? Получила по самые помидоры. По самую макушку. По самые... Голос сорвался. И она провалилась в беспокойный, тяжелый сон, полный фиолетовых глаз и горячих пальцев на коже.