Пепел и Серебро

Утро после бессонной ночи выдалось серым и хмурым, под стать настроению. За окнами моросил дождь — мелкий, нудный, бесконечный, — превращая Летний Замок в идеальное место для меланхолии. Капли барабанили по стеклам, стекали мутными дорожками, размывали очертания сада за окном. Небо затянуло свинцовыми тучами, и даже яркие гобелены на стенах казались потускневшими, выцветшими. Но Эйрис не позволяла себе раскисать. Она сидела перед зеркалом, пока Мелара колдовала над её волосами — заплетала сложную косу, укладывала короной вокруг головы, вплетала серебряные нити, — и рассматривала синяки на шее. За ночь они приобрели неприятный фиолетово-жёлтый оттенок, переходящий в зеленоватый по краям. Настоящий букет, художественное произведение из пальцев Эйриона. Цвета осени, мать её. — Принцесса, — осторожно начала Мелара, орудуя гребнем и косясь на её отражение в зеркале. Голос у неё был виноватый, будто это она оставила синяки. — Может, приложить ещё мазь? У мейстера есть хорошая, с арникой и кровохлёбкой. А то к вечеру... — К вечеру я буду в своей комнате, — отрезала Эйрис, разглядывая своё лицо в зеркале. Под глазами залегли тени — следствие бессонной ночи, полной кошмаров и лихорадочных мыслей. — Никто не увидит. Мелара вздохнула, но промолчала. Умная женщина — понимала, что лезть не стоит, что у принцессы свои тайны, свои демоны. Только вздыхала тяжко, по-матерински, и заплетала косу ещё аккуратнее, будто хотела защитить её хотя бы так.

***

В малом зале уже собрались почти все. Дейрон сидел во главе стола рядом с отцом и выглядел так, будто спал в одежде — мятый камзол, спутанные серебряно-рыжеватые волосы, немытые, нечёсаные, и характерный запах перегара, густой, кислый, который не могли перебить даже благовония, тлеющие в углах зала. Рядом с ним стоял кубок — тяжёлый, серебряный, с чеканкой, — и он то и дело к нему прикладывался, не обращая внимания на тяжёлые взгляды Мейкара. — Ты хоть завтракать будешь? — спросил отец с плохо скрываемым раздражением. Голос сухой, как потрескавшаяся земля. — Уже, — Дейрон кивнул на кубок, даже не поднимая глаз. Эймон фыркнул в свою книгу — он всегда фыркал, когда старший брат делал что-то идиотское, — Эйгон хихикнул, прикрывая рот ладошкой, а девочки, ничего не понимая, продолжали уплетать кашу, синхронно двигая ложками. Эйрис села на своё место — то самое, с краю, вчерашняя ловушка — и оглядела стол. Эйриона не было. Сердце сначала ёкнуло от облегчения, расслабилось, отпустило напряжение в плечах. А потом — от странного, непрошенного разочарования, которое она тут же задушила на корню, растоптала, закопала поглубже. Не смей. Даже не думай. — Эйрис, — окликнул её Эймон, отрываясь от книги. Поверх очков он смотрел серьёзно, испытующе. — Ты обещала помочь мне с валирийскими текстами после завтрака. — Помочь? — она подняла бровь. — Ты же у нас умник. Самый умный из всех. — Некоторые свитки требуют... свежего взгляда, — уклончиво ответил он, и Эйрис уловила в его взгляде что-то странное. Словно он хотел сказать больше, но не мог при всех. Словно за этими словами пряталось что-то важное. — Хорошо, — кивнула она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — После завтрака. Эйгон весь завтрак стрелял глазами то на неё, то на дверь, явно нервничая. Дважды ронял ложку — с грохотом, на каменный пол, — за что получил от Дейлы тычок локтем под ребра. — Да что с тобой? — фыркнула девочка, вытирая забрызганное кашей платье. — Ничего, — буркнул Эйгон и уставился в тарелку, покраснев до корней волос. Дейрон тем временем допил третий, кажется, кубок и начал рассказывать какую-то историю про турнир в Штормовом Пределе, путая имена и события, перескакивая с одного на другое. Мейкар слушал с каменным лицом — желваки ходили под скулами, — но не перебивал. Видимо, махнул рукой на старшего сына. Безнадёжен. Эйрис внимательно наблюдала за всеми. Семья как семья — со своими скелетами в шкафу, со своими тайнами, со своей болью. Пьющий старший брат, который топит в вине непонятно что. Тихий книжный червь, который видит слишком много. Мелкий хулиган, который боится собственного брата. Две малышки, пока ещё не тронутые всей этой грязью. Отец, для которого они все — разочарование, кроме одного. Кроме Эйриона. Но сегодня ей предстояло узнать о них гораздо больше. И, возможно, найти союзников.

***

Библиотека Летнего Замка оказалась настоящим сокровищем. Высокие стеллажи из тёмного дерева уходили под самый потолок, теряясь в полумраке, — казалось, они тянутся бесконечно, уходят в другие миры. Книги в кожаных переплётах, свитки в тяжёлых тубусах, фолианты размером с небольшую собаку. Пахло старым пергаментом, воском от свечей, пылью и ещё чем-то неуловимым — знанием, наверное, накопленным веками. Эймон сидел за огромным дубовым столом, заваленным бумагами. Перед ним лежала стопка свитков — старых, пожелтевших, с обтрёпанными краями. Он выглядел маленьким и хрупким на фоне этого книжного великолепия, но глаза у него горели — умные, внимательные, совсем не детские. — Закрой дверь, — попросил он тихо, когда она вошла. Эйрис подчинилась. Тяжёлая дверь закрылась с глухим стуком, отсекая шум коридоров. — Что за тайны? — спросила она, садясь напротив. Деревянный стул скрипнул под ней. Эймон поднял на неё глаза. В полумраке библиотеки его лицо казалось старше, серьёзнее. — Я хотел поговорить без лишних ушей. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Ты изменилась, Эйрис. Сильно изменилась. Я занимался с тобой историей последние два года, я знаю, какой ты была. Тихая, пугливая, всегда в тени. А теперь... ты другая. Эйрис внутренне напряглась. Каждая мышца подобралась, приготовилась к защите. — Ударилась головой, — напомнила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мейстер сказал, это бывает. — Знаю. — Эймон не отводил взгляда. — И всё же... — Он внимательно посмотрел на неё, будто пытался заглянуть в душу. — Ты не помнишь валирийские тексты? Совсем? Ни одного символа? — Я... — она замялась. — Нет. Вообще. Пустота. — Хм. — Эймон вздохнул, поправил очки. — Тогда придётся учить заново. Это долго. Но я не за этим тебя позвал. Он отодвинул свитки в сторону, освобождая пространство между ними, и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд у него был — как у старого мудреца, запертого в теле ребёнка. — Будь осторожна с Эйрионом. Ты и так это знаешь, но... он стал хуже в последнее время. После твоего падения что-то сломалось. Он... — Я знаю, — перебила Эйрис. Говорить об этом было трудно, но необходимо. — Он приходил ко мне ночью. Вчера. Эймон побледнел. Кожа его стала почти прозрачной, фарфоровой. — Тронул? — спросил он тихо, одними губами. — Тронул. — Она машинально коснулась шеи, где под высоким воротом платья прятались синяки. — Синяки остались. Эймон долго молчал. Смотрел куда-то в сторону, на пляшущее пламя свечи. Потом протянул руку и накрыл её ладонь своей — жест удивительно взрослый, успокаивающий, защитный для одиннадцатилетнего мальчика. — Я не могу тебя защитить, — сказал он тихо, с горечью. — Я слабый, я буду мейстером, а не воином. У меня нет меча, нет силы. Но я могу помочь советом. И знаниями. Это тоже оружие. — Уже помогаешь, — улыбнулась Эйрис, сжимая его пальцы. — Расскажи мне о нём. Всё, что знаешь. Его привычки, слабости, страхи. Всё. Эймон удивлённо посмотрел на неё, приподняв бровь. — Ты хочешь с ним бороться? — Я хочу выжить. — Она сказала это просто, как факт. — А для этого надо знать врага. Изучить его, как ты изучаешь свои книги. Найти уязвимые места. Он кивнул, помолчал секунду, собираясь с мыслями, и начал рассказывать.

***

После библиотеки Эйрис отправилась искать Дейрона. Она обошла несколько залов, заглянула в его покои (пусто, только пустые кувшины и скомканная постель), спросила у слуг. Нашла его в старом дворике, под каменным навесом, куда не доставал дождь. Он сидел на каменной скамье, держа в руках пузатый глиняный кувшин, и смотрел на дождь. Вода лилась с неба сплошной стеной, разбивалась о камни дворика, журчала в сточных желобах. Воздух пах сыростью и увядающими цветами. — Опять пьёшь? — спросила она, садясь рядом. Камень под ней был холодным, даже сквозь ткань платья. — Опять, — согласился он, не поворачивая головы. — А ты опять лезешь не в своё дело. — Ты мой брат. — Она забрала у него кувшин, игнорируя вялую попытку сопротивления. — Твои дела — мои дела. — С каких пор? — С тех пор, как я упала с лошади и поняла, что жизнь коротка. — Она сделала глоток прямо из горла. Вино оказалось кислым, терпким, бьющим в нос, но бодрящим. — Расскажи мне о нём. — О ком? — Дейрон лениво повернул голову. — О нашем общем брате. Который оставляет синяки на шее. Он резко повернулся к ней. Весь. Его глаза, обычно мутные от выпивки, сонные, безразличные, вдруг стали удивительно ясными, острыми, как лезвие. — Тронул? — спросил он жёстко. В голосе не осталось ни капли пьяной расслабленности. — Тронул. Он выругался. Долго, красочно, с упоминанием всех семи преисподних, всех богов и предков Эйриона — а значит, и его собственных, и её — до седьмого колена. Слова звенели в воздухе, смешивались с шумом дождя. — Я говорил отцу, — закончил он, выдыхаясь. — Говорил, ещё год назад. Что с ним что-то не так. Что он опасен. Что он смотрит на тебя... не как брат. Но отец... — Дейрон махнул рукой, безнадёжно, обречённо. — Для него Эйрион — единственный, кто оправдывает надежды. Воин. Наследник его мечты. Сильный, жестокий, правильный. А мы с тобой... — Неудачники? — подсказала Эйрис. — Я — пьяница. — Он усмехнулся горько. — Ты — девочка. Эймон — книжный червь, слабак. Эгг — мелкий хулиган, вечно в проблемах. Девочки вообще не в счёт, они для замужества. — А Эйрион — любимчик. — Именно. Любимчик папочки. Наследник всего, что можно унаследовать. Они помолчали. Дождь усиливался, капли звонко стучали по каменным плитам дворика, по листьям плюща, обвивавшего колонны. Где-то вдалеке громыхнуло. — Я не могу тебя защитить, — сказал Дейрон наконец. Голос его снова стал пьяным, усталым, разбитым. — Я слабак. Я боюсь его не меньше твоего. Может, даже больше. Но... если что — я рядом. Просто... знай. Эйрис посмотрела на него — на этого спивающегося принца с пустыми глазами, на его мятый камзол, на небритые щёки, на дрожащие руки — и вдруг увидела в нём то, чего не замечала раньше. Боль. Огромную, разъедающую, как кислота, боль, которую он топил в вине, потому что не знал другого способа справиться. Боль от того, что он — старший, но никогда не будет первым. Ни для отца, ни для кого. Боль от видений, которые он не контролирует. — Спасибо, — сказала она тихо. — Это уже много. Он кивнул и снова потянулся к кувшину. Она отдала.

***

Вечером, укладывая девочек, Эйрис заметила, что Эйгон маячит в коридоре. Маленькая тень у стены, серебряные вихры торчат в разные стороны, глаза блестят в полумраке. Когда она вышла, прикрыв дверь в комнату сестёр, он взял её за руку — ладошка у него была холодная и чуть влажная — и отвёл в нишу у окна. Там было темно и тихо, только дождь барабанил по стеклу за спиной. — Я видел его, — прошептал Эйгон, прижимаясь к ней. — Он спрашивал про тебя. Где ты была, с кем говорила. — И что ты сказал? — Что ты была с Эймоном. В библиотеке. А потом с Дейроном. Во дворе. — Эйгон сжал её пальцы — сильно, до боли. — Эйрис, мне страшно. Он смотрит на тебя как... как на свою вещь. — Я знаю, — перебила она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но я справлюсь. Обещаю. — Как? — в его глазах стояли слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. — Как ты справишься? Он сильнее. Он злой. Он... — Ещё не знаю. — Она присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, и посмотрела в глаза. — Но придумаю. Я сильная, Эгг. Сильнее, чем кажусь. Я не та Эйрис, что была раньше. Я не сломаюсь. Он всхлипнул, но сдержался, закусил губу. Она наклонилась и поцеловала его в щеку — сухими губами, крепко. — Иди спать. И не рассказывай ему больше, чем нужно. Ладно? Если спросит — говори, что я была с девочками, или с мейстером, или просто гуляла. Не впутывайся. — Ладно, — кивнул он, вытирая нос рукавом, и убежал в темноту коридора.

***

Эйрис вернулась в свои покои поздно. Слуги уже ушли, оставив горящие свечи на столике и приготовленную ночную сорочку — тонкую, льняную, разложенную на кровати. Она медленно разделась. Платье упало на пол тяжёлой тканью, нижние юбки следом. Осталась только в тонкой рубашке, почти прозрачной в свете свечей. Подошла к зеркалу. Синяки на шее расползлись неприглядными пятнами — жёлто-фиолетово-зелёными, как старая ссадина. Следы пальцев. Его пальцев. Она коснулась их кончиками своих, вспоминая. Его хватку — жёсткую, собственническую. Его запах — дым, железо, что-то тёмное и сладкое. Его глаза — горящие фиолетовым огнём в темноте. «Что я делаю? — подумала она, глядя на своё отражение. — Я должна бежать. Должна просить защиты у отца, у мейстера, у кого угодно. Должна...» Но вместо этого она просто смотрела на себя в зеркало и думала. Нет. Бежать бесполезно. Отец не защитит — он на стороне Эйриона, даже если не признаёт этого вслух. Мейстер бессилен — он лекарь, не воин. Слуги ничего не смогут сделать против принца крови. Остаётся только одно — выживать самой. А для этого нужно включить голову. Холодный, расчётливый ум, который помогал ей в прошлой жизни выпутываться из самых дурацких ситуаций. «Так, — сказала она себе, глядя в фиалковые глаза в зеркале. — Панику отставляем. Страх — в сторону. Думаем. Что я знаю об Эйрионе? Он одержим мной — или телом этой девочки, в котором я сейчас нахожусь. Он считает меня своей собственностью. Он силён, жесток, но не глуп — совсем нет. Он умеет ждать, умеет играть. Он чувствует, что я изменилась, и это его одновременно и настораживает, и притягивает. Мои союзники? Эймон — умный, осторожный, с доступом к информации. Дейрон — слабый, пьющий, но в глубине души ненавидящий Эйриона и способный на поддержку. Эйгон — мелкий, но наблюдательный и готовый помогать. Даже девочки — возможно, через них можно влиять на ситуацию, создавать видимость нормальной семейной жизни. Моё оружие? Я — другая. Я не та пугливая девочка, которую он привык видеть. Я смотрю ему в глаза. Я не скулю. Я говорю "нет". Это ново для него, это интересно. Пока ему интересно — он не перейдёт к открытому насилию. Надо пользоваться этим окном возможностей. Чего он хочет? Обладания. Полного, безраздельного. Чтобы я признала его власть, чтобы добровольно пришла к нему. Чтобы я сказала "да" сама. Значит, надо играть. Отступать, но не сдаваться. Давать ему ровно столько, чтобы он не терял интерес, но не переходил черту. Использовать его одержимость как щит — пока он хочет меня "целой", он не сломает. А там... там посмотрим. Может, появится выход. Может, приедет кто-то из родственников. Может, отец очнётся. Может, сам Эйрион переключится на что-то другое. Главное — не паниковать. Главное — держаться.» Дзынь. Звук донёсся от двери. Тонкий, металлический, знакомый. Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как засов медленно отодвигается — снаружи, тонким лезвием, просунутым в щель. Опять. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, но Эйрис заставила себя дышать ровно. Она ждала этого. Знала, что придёт. И была готова — насколько вообще можно быть готовой к Эйриону. Дверь открылась. На пороге стоял он. В этот раз он просто стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. В свете свечей его глаза казались почти чёрными, только в глубине горели те самые фиолетовые искры — пульсировали, как живое сердце. Дождь за его спиной шумел особенно громко. — Ждала? — спросил он тихо. Голос низкий, обволакивающий. — Надеялась, что не придёшь, — ответила она, ненавидя себя за то, что голос всё-таки дрогнул на последнем слове. Он усмехнулся — медленно, опасно — и шагнул внутрь. Дверь за ним закрылась сама собой, отрезая путь к отступлению. — Врёшь. Он подошёл ближе. Остановился в шаге. Слишком близко. Она чувствовала жар его тела даже на расстоянии, запах дыма и чего-то тёмного, сладкого, опасного, от чего кружилась голова. — Сегодня ты много бегала, — сказал он, разглядывая её. Взгляд скользил по лицу, по шее, по фигуре, просвечивающей сквозь тонкую ткань рубашки. — С Эймоном шепталась в библиотеке. С Дейроном пила вино под дождём. С Эггом секретничала в нише. — Ты следишь за мной? — спросила она, глядя ему в глаза. Страх был, но где-то глубоко, под слоем холодного расчёта. — Я приглядываю. — Он протянул руку и коснулся её подбородка — пальцы горячие, сухие, — заставляя поднять лицо. — Ты моя. Моя сестра. Моя половина. Забыла? — Я ничего не забыла, — выдохнула она, глядя ему в глаза. — Я просто... — Просто что? Его пальцы скользнули с подбородка на шею, туда, где синели синяки. Он провёл по ним подушечками — почти нежно, почти ласково, но от этого прикосновения по телу пробежала дрожь, которую она не могла контролировать. — Красиво, — сказал он задумчиво, разглядывая свою работу. — Моя метка. — Твоя собственность, — усмехнулась она с горечью. — Знаю. Клеймо. Он вдруг убрал руку и отошёл на шаг. Эйрис выдохнула — и тут же напряглась снова, потому что он начал раздеваться. Медленно, глядя ей в глаза, не отрывая взгляда, он стянул через голову мокрую от дождя тунику. Отбросил в сторону. Торс оказался бледным, гладким, но с уже наметившимися мышцами — семнадцать лет, почти взрослый мужчина, тренированный, сильный. На груди, чуть ниже ключицы, виднелся старый шрам — белесый, неровный, заметный на бледной коже. — Смотри, — сказал он, подходя ближе и беря её руку. Она не сопротивлялась — замерла, как кролик перед удавом. Он приложил её ладонь к шраму, прижал. Кожа у него была горячая, сердце билось под пальцами — часто, сильно. — Знаешь, откуда это? — Откуда? — голос сел почти до шёпота. — Ты. Когда нам было десять. Мы играли у пруда, и ты толкнула меня на камни. Я рассек грудь, кровь была, как из ведра. — Он усмехнулся воспоминанию. — Ты плакала потом три дня. Боялась, что я умру. Эйрис сглотнула. Она ничего этого не помнила, абсолютно ничего из жизни настоящей Эйрис, но тело, кажется, отреагировало — пальцы дрогнули на его коже, ладонь сама погладила шрам. — Ты всегда была моей, — продолжил он тихо. Голос его звучал как заклинание. — С самого рождения. Мы спали в одной колыбели, пока нас не разлучили кормилицы. Мы дышали одним воздухом. Я чувствовал тебя всегда, даже когда ты была в другой комнате. А теперь ты вдруг решила, что можешь быть отдельно. Что можешь быть сама по себе. — Я не решила. — Она смотрела в его глаза, пытаясь не утонуть. — Я просто... — Просто что? Он сжал её запястье, прижимая её ладонь к своей груди сильнее. К сердцу, которое билось тяжело и часто — бум-бум-бум — под её пальцами. — Чувствуешь? — спросил он хрипло. — Это ты. Ты там. Всегда была. И всегда будешь. Эйрис смотрела на него и не могла отвести взгляд. В его глазах было что-то пугающее — одержимость, граничащая с безумием, с помешательством. И в то же время... что-то такое, от чего внутри всё переворачивалось, сжималось в тугой узел и разжималось снова. — Эйрион, — выдохнула она. — Я не... Он заставил её замолчать поцелуем. Жёстким, требовательным, собственническим. Его руки грубо притянули ее к нему. Его губы впились в её, язык скользнул в рот, и на мгновение она забыла, как дышать, забыла, кто она и где. Его руки сжали её талию, сползая на бедра, притягивая ближе — так близко, что она чувствовала каждую линию его твердого тела сквозь тонкую ткань, чувствовала жар его кожи, биение его сердца. Она должна была оттолкнуть его. Должна была закричать, вырваться, позвать на помощь, ударить, укусить, сделать хоть что-то. Вместо этого её руки сами поднялись и легли ему на грудь. Не отталкивая. Просто... касаясь. Гладили его кожу, скользили по мышцам, цеплялись за плечи и шею. Он оторвался от её губ ровно настолько, чтобы прошептать, касаясь губами её губ: — Видишь? Тоже хочешь. — Нет, — выдохнула она, но голос прозвучал неубедительно даже для неё самой. Слабо, хрипло, почти согласно. — Врёшь. — Он усмехнулся, провёл большим пальцем по её нижней губе, оттянул, отпустил. Глаза его горели торжеством. — Но мне нравится, как ты врёшь. Красиво. Его рука скользнула ниже, по спине, прижимая её к себе так, что она почувствовала, как сильно он её хочет — всем телом, каждой клеткой. Воздух между ними плавился, звенел от напряжения. — Я могу взять тебя прямо сейчас, — прошептал он ей в губы, глядя в глаза, его руки грубо сминали кожу ее бедер. — Здесь. На этой кровати. И никто не помешает. Никто не придёт. Никто не спасёт. — Не можешь, — выдохнула она, глядя в его глаза. — Почему? — Потому что я не позволю. Он замер. Весь, каждой мышцей. Посмотрел на неё с новым выражением — не злость, не ярость, а что-то другое. Любопытство? — Не позволишь? — переспросил он тихо. — Не позволю. — Она упёрлась ладонями ему в грудь, создавая хоть какое-то расстояние между ними. — Ты сильнее, да. Ты можешь сделать это силой. Прямо сейчас. И я не смогу тебя остановить. — Тогда в чём проблема? — В том, что тогда ты сломаешь то единственное, что у нас есть. — Что у нас есть? — Он склонил голову, разглядывая её с неподдельным интересом. — То, что я не боюсь тебя. — Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — То, что я смотрю тебе в глаза. То, что я — единственная, кто видит в тебе не только чудовище. Если ты возьмёшь меня силой, этого больше не будет. Останется только страх. А ты сам сказал — страх тебе надоел. Ты хочешь другого. Ты хочешь, чтобы я сама... Она замолчала, не договорив. Он смотрел на неё долго, очень долго. Секунды тянулись, как резиновые. Потом вдруг рассмеялся — тихо, хрипло, почти беззвучно, но в этом смехе не было насмешки, его ладони на секунду сильнее сжали кожу ее бёдер. — Ты опасная, — сказал он. Голос его звучал странно — уважительно, что ли. — Опасная и умная. Откуда ты взялась? — Упала с лошади, — ответила она, глядя ему в глаза. — Врёшь, — улыбнулся он. Улыбка у него была — медленная, опасная, но в ней появилось что-то новое. — Но я подожду. Пока ты сама не скажешь мне правду. Он отступил на шаг. Поднял тунику с пола, накинул на плечи. На пороге обернулся. — Спокойной ночи, сестра. Завтра продолжим. Дверь закрылась. Засов с лязгом встал на место — снаружи. Эйрис стояла посреди комнаты, дрожа всем телом. Губы горели огнём. Кожа горела там, где он касался. Между ног пульсировало что-то тёплое, требовательное, запретное. — Чёрт, — выдохнула она в пустоту. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку. Сердце колотилось где-то в горле. Мысли путались, скакали, как бешеные. Он псих. Он опасен. Он чуть не... Но почему я не оттолкнула его сразу? Почему мои руки сами легли ему на грудь? Почему внутри всё горит? Она провела пальцами по губам. Вкус его поцелуя всё ещё чувствовался — терпкий, дымный, сладкий. — Настя, — прошептала она в подушку, мокрую от слёз и всего остального. — Ты совсем дура. Ты влипла по самую макушку. Ты пропала. Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной и постыдной части души, маленький голосок шептал: А может, это именно то, что тебе нужно? Может, это и есть твоя история? Твоя война? Она зарылась лицом в подушку и застонала — глухо, протяжно, отчаянно. За стенами шумел дождь. А в коридоре затихали шаги — медленные, уверенные, опасные. Утро обещало быть очень, очень интересным.