Пунктирная линия

Неделя пролетела незаметно, словно её и не было. Ангелина летала на крыльях. Она переписывалась с Максом каждый вечер, иногда до двух часов ночи, забывая о сне и о том, что завтра снова в школу. Они говорили обо всём на свете: от квантовой физики, которую она, естественно, не понимала, но слушала его с упоением, просто наслаждаясь тем, как он увлечённо объясняет, до импрессионизма, в котором он оказался полным профаном, но жадно впитывал каждое её слово, задавал вопросы, спорил и снова спрашивал. Она узнала, что он любит чёрный кофе без сахара, терпеть не может овсянку, обожает кошек и джаз, особенно Майлза Дэвиса. Что у него есть младшая сестра, которая живёт в Новосибирске, и он очень по ней скучает. Что он боится высоты, но ни за что в этом не признается. Что его любимое время года — поздняя осень, когда город становится серо-графитовым, как грифель. Он узнал, что она рисует только под классическую музыку, лучше всего под Вивальди или Баха. Что она терпеть не может хамство и ложь. Что обожает дождь. Что каждое лето ездит в деревню к бабушке под Псков и пишет там этюды. Что боится пауков до истерики. Что её любимый художник — Михаил Врубель, потому что он чувствовал мир так остро, что это граничило с безумием. — Ты тоже иногда чувствуешь слишком остро? — спросил он однажды вечером, перейдя на «ты» естественно, будто они были знакомы сто лет. — Всегда, — призналась она. — Это моя работа и моё проклятие. Видеть красоту в трещинах на асфальте и сходить с ума от того, что другие этого не замечают. — Я замечаю, — ответил он. — Всё, что ты мне показываешь, я стараюсь увидеть твоими глазами. У меня не всегда получается, но я стараюсь. И от этих простых слов у Ангелины сладко замирало сердце. Единственное, что омрачало её существование в реальном мире, был Левин. В пятницу разразилась новая буря, и, оглядываясь назад, Ангелина понимала: это было только начало. В тот день у неё был кружок рисования для старшеклассников, и она попросила детей принести натурные объекты — что-то необычное, фактурное, с историей. Старые часы, интересные коряги, керосиновые лампы, всё, что могло стать героем натюрморта. Один парень, Саша из десятого класса, принёс старый, допотопный осциллограф. Ламповый, с круглым зелёным экраном, облупившейся краской и потрëпанный временем. Красивая, фактурная вещь. — Ангелина Юрьевна, можно я его нарисую? — Саша осторожно поставил прибор на стол. — Мне папа дал, у него с института ещё с советских времён сохранился. Говорит, рабочий до сих пор. — Конечно, Саш, отличная вещь! — восхитилась Ангелина, обходя осциллограф со всех сторон. — Смотрите, какая форма, какой свет падает на стекло! Здесь можно писать хоть месяц — не надоест. Ребята, обратите внимание, как интересно... Она не успела договорить. Дверь в кабинет распахнулась без стука, и на пороге возник Максим Николаевич Левин. Высокий, широкоплечий, в своей неизменной чёрной водолазке, он выглядел как грозовая туча, ворвавшаяся в солнечный день. — Так, всем стоять! — рявкнул он, и голос его эхом разнёсся по кабинету. Дети замерли с кистями в руках. — Саша, ты где взял этот прибор? — Дома, — растерялся парень, испуганно глядя на учителя физики. — Это папин... — Папин? — Левин подошёл к столу и бережно, почти благоговейно, коснулся рукой старого осциллографа. — Это же С1-19, редчайшая модель! Вы хоть понимаете, что это не просто железка? Это история науки! Таких экземпляров в рабочем состоянии почти не осталось! Он на вес золота! Левин резко развернулся к Ангелине, и в его карих глазах горел ледяной огонь настоящего учёного, защищающего святыню от вандалов. — Вы хоть понимаете, Ангелина Юрьевна, что этот прибор требует бережнейшего обращения? Это ламповая техника, там высокое напряжение! И вы его под детские этюды приспособили? А если они его уронят? А если разобьют экран? Вы хоть представляете его историческую ценность? Ангелина вспыхнула так, что, кажется, щёки загорелись огнём. Как он смеет при детях разговаривать с ней таким тоном? Как он смеет врываться в её кабинет, на её урок и устраивать разнос? — Во-первых, Максим Николаевич, извольте не орать в моём кабинете, — ответила она, чеканя каждое слово. Голос её звенел от сдерживаемой ярости. — Во-вторых, мальчик принёс эту вещь с согласия отца. В-третьих, здесь урок рисования, а не ваш физический практикум. И если для вас этот осциллограф — просто историческая ценность и вес золота, то для нас это — форма, фактура, игра света и тени! Именно такие вещи с историей и вдохновляют на творчество! — Вдохновляют?! — Левин буквально кипел, желваки на его скулах ходили ходуном. — Вы бы лучше детей не «вдохновлять» учили, а мозги включать! Может, работа с этим прибором разбудит в них интерес к настоящей науке, а не к вашей мазне, которая никому не нужна в современном мире! Тишина в кабинете стала абсолютной. Казалось, даже дождь за окном перестал стучать. — Что ты сказал? — Ангелина встала из-за стола, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Её зелёные глаза метали настоящие молнии. — Что ты сказал про мою работу, Левин? — То, что слышала, — отрезал он, но в глазах уже мелькнуло сомнение. Он понял, что перешёл черту. Но гордость, дурацкая мужская гордость, не позволяла отступить. — Хватит детям голову забивать своими художествами. Им ЕГЭ сдавать, в институты поступать. Физика, математика — вот что им нужно. А твои рисовалки... — Пошёл вон отсюда! — закричала Ангелина так, что, кажется, стекла задрожали. — Немедленно! Пока я не сказала то, о чём потом пожалею! Дети сидели, боясь пошевелиться. Никто никогда не видел Ангелину Юрьевну в такой ярости. Левин сверкнул глазами, бросил последний взгляд на осциллограф, словно прощаясь с ним, развернулся и вышел, громко, до дребезжания, хлопнув дверью. Ангелина стояла, тяжело дыша. Руки тряслись. Перед глазами всё плыло. Она с трудом дотерпела до конца урока, механически поправляя работы детей, не видя их, не слыша их вопросов. А когда прозвенел звонок, она выскочила в коридор и столкнулась с Левиным нос к носу. Он стоял у окна, явно поджидая её. — Изосимова, — начал он примирительно, сделав шаг к ней. В его голосе не было обычной язвительности, только усталость и желание загладить вину. — Послушай, я погорячился. Насчёт... насчёт мазни это лишнее. Я признаю. Просто этот прибор... — Молчи, — оборвала она его, чувствуя, как внутри всё кипит от злости на этого невыносимого хама и одновременно... от странного, совершенно неуместного волнения, когда он оказывается так близко. От него пахло кофе, табаком и чем-то ещё, тёплым и мужским, отчего внутри всё переворачивалось. — Просто молчи. Ты всё испортил. Как всегда. Ты даже не представляешь, как сильно ты всё испортил, Левин. Она выбежала на лестницу, мечтая только об одном: скорее домой, в свою нору, к ноутбуку, к своему Максу. Только он мог её успокоить. Только его голос, пусть даже в сообщениях, мог смыть эту липкую грязь сегодняшнего дня. Вечером она написала ему: «Макс, у меня был ужасный день. Просто чудовищный. Поссорилась с одним коллегой, с которым у нас давняя война. Он просто невыносимый, грубый, бестактный болван! Сегодня он при детях назвал мою работу мазнёй, сказал, что искусство никому не нужно. Испортил настроение на всю неделю, убил весь запал. Скажи, почему в мире так много мужчин, которые не умеют уважать чужой труд? Которые считают, что только их профессия важна, а всё остальное — так, баловство?» Ответ пришёл почти мгновенно, будто он ждал её сообщения: «Лина, мне очень жаль. Правда. К сожалению, такие люди есть везде, в любой профессии. Это не от профессии зависит, а от воспитания и душевной глухоты. Но, пожалуйста, не суди по нему обо всех. Не позволяй одному хаму убивать твоё вдохновение. Я, например, представляю, как много ты работаешь. Я вижу это по твоим картинам, по твоим мыслям, по тому, как ты описываешь мир. И я уверен, что твой труд бесценен. Выдохни. Послушай музыку. Налей себе чаю. И знай, что есть человек, который очень хочет тебя поддержать, пусть и виртуально. Который считает, что без искусства мир был бы мёртвой схемой». Ангелина улыбнулась сквозь слёзы, которые наконец позволила себе выплакать. Её Макс. Какой же он чуткий, какой понимающий. И как не похож на этого грубияна Левина, который сегодня чуть не довёл её до инфаркта. «Спасибо тебе, — написала она. — Ты даже не представляешь, как мне сейчас нужны были эти слова. Ты мой спасательный круг». «А ты мой свет в окне, — ответил он. — Спокойной ночи, Лина. Пусть завтра будет лучше». В этот же вечер Максим, сидя на кухне с чашкой остывшего кофе и гладя урчащего Ньютона, думал о своей несносной коллеге. «Чёрт, зря я так с ней. Она, конечно, стерва ещё та, но работу свою любит бешено. Дети её обожают. И слова про мазню... это было подло. Надо завтра извиниться по-человечески». Но тут пришло сообщение от Лины, жалоба на коллегу-хама, и все мысли о работе, об Изосимовой и о дурацком извинении мгновенно улетучились. Он снова погрузился в спасительный диалог с той, кто понимала его лучше всех на свете. С той, кто стала для него необходима, как воздух. Он и представить не мог, какой страшной иронией обернутся его собственные слова. Не мог знать, что утешал сейчас ту самую женщину, которую час назад уничтожил при детях. Что «хам и болван», о котором она писала, — это он сам, Максим Левин. Истина, которая ждала их обоих, была страшнее любого школьного конфликта. Но что будет дальше?...