Пунктирная линия

Их переписка становилась всё глубже, всё интимнее, всё опаснее. Они обменивались голосовыми сообщениями, и голос Макса — низкий, чуть хрипловатый, с лёгкой картавинкой на букве «р» — заставлял Ангелину закрывать глаза и улыбаться в темноте, прижимая телефон к уху. А её голос — чуть насмешливый, с тёплыми нотками и иногда проскальзывающей грустинкой — будил в Максиме такое острое желание немедленно сорваться и поехать куда угодно, хоть на край света, лишь бы увидеть ту, что говорит с ним так. Они обменивались фотографиями — не лица, нет, до этого пока не дошло. Макс прислал ей фото заката над Невой, пойманного в объектив телефона по пути с работы. «Смотри, — написал он, — сегодня небо как на твоих картинах. Я вспомнил тебя». Ангелина прислала ему фотографию своего рабочего стола — кисти, краски, чашка с недопитым чаем и рыжий кот, нагло развалившийся на эскизах. «Это не мой, — пояснила она. — Это соседский, приходит ко мне позировать. Требует плату рыбой». Однажды ночью, когда ноябрьский ветер завывал за окном и срывал последние листья с деревьев, разговор зашёл о самом сокровенном. О том, о чём не говорят при свете дня. «Лина, я никогда никому этого не говорил, — написал Максим, глядя в потолок и поглаживая спящего на груди Ньютона. — Но мне иногда кажется, что вся моя физика, все эти формулы, законы, задачи — это просто способ убежать от самого себя. От одиночества. Я успешный, уверенный в себе мужик в глазах других, кандидат наук, любимчик учеников, а по факту — прихожу в пустую квартиру и разговариваю с котом. До недавнего времени». Пауза. Потом продолжение: «А теперь я прихожу домой и бегу к телефону. Проверяю, нет ли от тебя сообщения. И если есть — день удался. Если нет — весь мир тускнеет. Ты это со мной сделала. И я даже не знаю, как ты выглядишь. Это безумие какое-то. Но самое страшное — мне это безумие нравится». Ангелина перечитывала эти строки, и сердце её колотилось где-то в горле. Она узнавала себя в каждом его слове. «Я понимаю тебя, Макс, — ответила она. — Я тоже часто чувствую себя одинокой в толпе. Особенно в этой школе. Там все какие-то... чужие. Есть подруга, но и она не знает меня настоящую. Не знает, что я могу рыдать над грустным фильмом, что я боюсь темноты, что иногда мне хочется всё бросить и уехать рисовать в какую-нибудь деревню, к чёрту на кулички. Только ты это знаешь. Только тебе я могу рассказать всё. Иногда мне кажется, что я люблю тебя, Макс. Люблю твой ум, твою доброту, твой голос, твои шутки, даже твои дурацкие физические аналогии. И это пугает до чёртиков, потому что я даже не знаю, какого цвета у тебя глаза». Она отправила сообщение и замерла. Первая сказала это слово. Люблю. Боже, что она делает? Это же безумие — любить человека по ту сторону экрана, виртуальный образ, собрание пикселей и букв. Максим увидел это сообщение, и мир вокруг перестал существовать. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом понеслось вскачь, как сумасшедшее. Ньютон недовольно мявкнул, когда хозяин резко сел на кровати, едва не сбросив его на пол. Она сказала это. Она сказала это первой. «Лина, — его пальцы дрожали, когда он набирал ответ, стирал, набирал снова. — Лина, я тоже... Я чувствую то же самое. Я люблю тебя. Я люблю твой смех, твои рассуждения о свете, твою нежность, твою злость на несправедливость. Я люблю тебя всю, хотя и знаю только твою душу. Давай больше не будем тянуть. Пожалуйста. Я хочу увидеть тебя. Хочу смотреть в глаза женщине, которую люблю. Хочу знать, совпадает ли твой запах с тем, что я себе придумал. Хочу услышать твой смех вживую. Назначь место и время. Я прилечу, прибегу, приползу. Только скажи». Ангелина долго смотрела на экран, по щекам текли слёзы — слёзы счастья и страха, перемешанные в один солёный коктейль. А вдруг он разочаруется? А вдруг я ему не понравлюсь в реальности? А вдруг я не понравлюсь себе в его глазах? «Давай в субботу, — наконец написала она, решившись, как прыгают с обрыва в воду. — В кафе «Бродячая собака» на Итальянской. В семь вечера. Я буду с чёрной папкой для рисунков. Там мои последние работы. Я покажу тебе их. Настоящие. Как и я сама». «Я буду ждать. Спокойной ночи, моя Лина. Моя любимая. До субботы». «Спокойной ночи, Макс. До субботы». Они легли спать самыми счастливыми людьми на свете, не подозревая, какую бомбу замедленного действия они только что заложили под собственную жизнь.

***

Наступила суббота. Ангелина проснулась раньше будильника от нервного возбуждения. Сердце колотилось, как у зайца. Она перемерила весь гардероб — от строгих платьев до джинсов и свитеров. Она хотела выглядеть идеально. Хотела, чтобы он, увидев её, не разочаровался. Чтобы образ, который он себе нарисовал, совпал с реальностью. Остановилась на тёмно-зелёном платье, под цвет глаз, с глубоким вырезом, облегающем фигуру. Распустила длинные чёрные волосы по плечам, сделала макияж — любимые стрелки, подчеркнула глаза и скулы. Взглянув на себя в зеркало, осталась довольна. — Он должен оценить, — прошептала она своему отражению. — Он просто обязан. Схватила чёрную папку с рисунками — теми самыми, о которых они говорили, эскизами закатов и городских пейзажей, и выбежала на улицу. Максим тоже готовился тщательнее, чем к защите докторской. Перемерил три рубашки, остановился на тёмно-синей, надел свою любимую кожаную куртку, побрызгался парфюмом, который обычно берёг для особых случаев. Ньютон, сидя на тумбочке в прихожей, наблюдал за сборами с философским спокойствием кота, который всё видел и всё понимает. — Ну, брат, — сказал ему Максим, поправляя воротник. — Или пан, или пропал. Сегодня решается моя судьба. Ньютон моргнул, что, видимо, означало «удачи, дурак». Максим вышел на улицу. Вечерний Петербург встретил его мелкой моросью, мокрым асфальтом, отражающим огни фонарей, и запахом близкой Невы. Он поймал такси и поехал на Итальянскую. Кафе «Бродячая собака» было уютным местом в подвальчике, с приглушённым светом, старыми фотографиями на стенах и запахом хорошего кофе и свежих круассанов. Здесь любили собираться художники, поэты, музыканты — те, кому важно было не столько поесть, сколько поговорить, поспорить, почувствовать себя частью творческой тусовки. Максим вошёл ровно в семь. Сердце грохотало где-то в ушах. Он обвёл взглядом зал, выискивая девушку с чёрной папкой. В голове проносились тысячи картинок: блондинка, брюнетка, высокая, миниатюрная, с короткой стрижкой, с длинными волосами... И тут он увидел её. Она сидела за столиком у окна, спиной к нему. Чёрные, длинные, гладкие волосы рассыпались по плечам, тёмно-зелёное платье облегало шикарную фигуру. Рядом с ней на стуле действительно лежала чёрная папка для рисунков. Та самая. Максим сделал шаг вперёд, чувствуя, как ноги становятся ватными. Она была прекрасна. Даже со спины. Даже не видя лица, он уже понимал — это она. Его Лина. Женщина у окна, словно почувствовав его взгляд, медленно обернулась. Их глаза встретились. И в ту же секунду мир для обоих перестал существовать. Рухнул. Разлетелся на миллион осколков, острых, режущих, убивающих. За столиком сидела Ангелина Юрьевна Изосимова. Та самая невыносимая училка ИЗО, с которой они грызлись два года. Та, чью работу он назвал мазнёй при детях. Та, кто ненавидела его больше всех на свете. А перед ней стоял Максим Николаевич Левин. Тот самый физик-хам, который вчера чуть не довёл её до инфаркта в кабинете. Тот, кого она проклинала последними словами. Тот, кого она считала своим главным врагом. Ангелина побледнела так, что зелень глаз стала почти неестественной, светящейся в полумраке кафе. Максим же, наоборот, покрылся багровыми пятнами, словно его ударили по лицу. Папка с рисунками выпала из её ослабевших рук и с гулким стуком упала на пол, рассыпав листы. — Ты... — выдохнула Ангелина. Голос её сел, превратился в хриплый шёпот. — Вы?! — Максим не узнал собственного голоса. — Это ты? Лина? Ты — Лина? В одно мгновение, в одну эту страшную секунду рухнули три недели счастья, нежности, доверия, смеха, признаний. Рухнули, разбившись вдребезги об эту чудовищную, невозможную реальность. Ангелина вскочила, опрокинув стул. В её глазах больше не было любви, не было надежды, не было той тёплой Лины, которая писала ему нежные сообщения. Только обжигающая, ледяная ненависть, смешанная с такой острой болью, что, казалось, её можно было резать ножом. — Это шутка такая?! — закричала она на весь зал, не замечая, что на них оборачиваются посетители. — Ты всё это время знал? Решил поиздеваться надо мной? Прийти на свидание, чтобы потом в школе потешаться над «училкой-неудачницей»? Долго вы планировали эту подлость, Максим Николаевич? — Я не знал! — Максим тоже повысил голос, шагнув к ней. Он был в таком шоке, что мысли путались. — Клянусь тебе, не знал! Чем хочешь поклянусь! Ты думаешь, я бы пошёл на это добровольно? Думаешь, я хотел влюбиться в ту, с кем воюю? — Не смей! — закричала она, пятясь к выходу. — Не смей говорить про любовь! Ты вчера при детях называл мою работу мазнёй! Ты уничтожил меня! А сегодня говоришь про любовь? — Это было вчера! — он схватил её за руку, не давая уйти. — А до этого три недели я любил тебя, не зная, кто ты! Я полюбил твою душу! Твои мысли! Твой голос! Какая разница, кто ты в реальной жизни? — Разница? — она вырвала руку, и по её щекам текли уже не просто слёзы, а настоящие ручьи, смывающие тушь. — Ты называл мои картины мазнёй! Ты унижал меня перед детьми! Ты кричал на меня в учительской! Ты тот, кого я ненавижу больше всего на свете! И ты посмел влюбиться в меня? Или я должна влюбиться в тебя? Это жестокий розыгрыш? Скажи! — Это не розыгрыш! — закричал он в отчаянии. — Это судьба! Идиотка! Неужели ты не понимаешь? Мы созданы друг для друга! Нас столкнули, чтобы мы наконец поняли! — Не смей меня оскорблять! — она замахнулась, но он перехватил её руку. — Я не оскорбляю! Я пытаюсь до тебя достучаться! — Поздно! — она вырвалась и выбежала на улицу, в ледяной ноябрьский дождь. Максим рванул за ней, на ходу бросая деньги растерянной официантке. — Ангелина, постой! — крикнул он, настигнув её на мокром тротуаре Итальянской. Он схватил её за плечо, разворачивая к себе. Дождь мгновенно промочил их насквозь, волосы Ангелины облепили лицо, платье прилипло к телу, но она, казалось, не замечала холода. — Послушай меня, пожалуйста! Я правда не знал! Я полюбил тебя! Тебя! А не виртуальную куклу! Какая разница, кто ты по паспорту? — Разница в том, — крикнула она ему в лицо, задыхаясь от слёз и дождя, — что я ненавижу тебя! Ты для меня — враг! Ты всё, что я презираю в мужчинах! Ты грубый, наглый, бестактный... И ты посмел стать моим Максом? Ты посмел залезть мне в душу, чтобы потом разбить её? — Я не хотел её разбивать! Я хотел её согреть! — Молчи! — она вырвала плечо и отшатнулась, вжимаясь в мокрую стену дома. — Ты убил его. Ты убил Макса. Того, кого я любила. Его больше нет. Есть только ты. А тебя я ненавижу. Она побежала прочь, растворившись в серой пелене дождя и вечернего тумана. Её силуэт исчез за поворотом, и Максим остался стоять один посреди пустой улицы, не чувствуя ледяных струй, хлещущих по лицу. Он только что потерял всё. Любовь всей своей жизни, даже не успев её обрести. — Ангелина... — прошептал он в пустоту. И дождь заглушил его шёпот.