Пунктирная линия

Утро субботы началось для Ангелины с того, что она проснулась от собственного крика. Ей снилось, что она бежит по пустому коридору, а в конце стоит Максим, но чем быстрее она бежит, тем дальше он становится. И когда она почти догнала его, он обернулся, посмотрел на неё пустыми глазами и сказал: «Ты опоздала». Она села на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Телефон молчал. Ни одного сообщения от него. Вчера его не было в школе. Она прождала весь день, выглядывая в коридор, надеясь увидеть знакомую фигуру. Но он не пришёл. Сергей Петрович сказал, что Максим взял отгул — сослался на плохое самочувствие. «Плохое самочувствие», — горько усмехнулась Ангелина. — «Это я виновата в твоём плохом самочувствии». Она не знала, что делать. Ехать к нему? Боялась, что прогонит. Писать? Боялась, что не ответит. Звонить? Боялась услышать равнодушный голос. В итоге она просто сидела дома, смотрела в стену и ждала. Чего? Не знала. Около полудня раздался звонок в дверь. Сердце пропустило удар. Она вскочила, подбежала к двери, замерла. А вдруг это не он? А вдруг он? — Кто там? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Открой, — раздался голос Максима. Усталый, хриплый, но его. Она открыла дверь. Он стоял на пороге — небритый, с красными глазами, в мятой рубашке. В руках держал букет — не хризантемы, не розы, а простые полевые цветы, какие-то нелепые, собранные на скорую руку. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответила она, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Можно войти? Она отступила, пропуская его. Он вошёл, остановился в прихожей. Поставил букет на тумбочку. — Я... — начал он, но она перебила. — Не надо. Дай я первая скажу. Он кивнул. — Я дура, — выпалила она. — Я полная, абсолютная, законченная дура. Я испугалась, я накрутила себя, я увидела то, чего не было, и обвинила тебя. Ты не виноват. Ты никогда не был виноват. Это я всё время ищу повод, чтобы сомневаться, потому что боюсь, что это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Она замолчала, перевела дыхание. — Я не хочу тебя терять, — продолжила она тише. — Я не хочу, чтобы мы расставались. Я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу, чтобы мы были вместе. Всегда. И я обещаю... я обещаю, что буду работать над собой. Что не буду больше срываться на тебе. Что попытаюсь тебе доверять. — Ангелина, — сказал он, делая шаг к ней. — Нет, подожди, — она подняла руку. — Я ещё не всё сказала. Я знаю, что обещала это уже сто раз. И знаю, что ты можешь не поверить. Имеешь право не верить. Но я буду доказывать. Каждый день. Каждый час. Я сделаю всё, чтобы ты понял: я люблю тебя. Я не хочу тебя терять. Он смотрел на неё, и в его глазах стояло что-то — усталость, надежда, боль. — Я тоже люблю тебя, — сказал он. — И я тоже не хочу тебя терять. Но, Ангелина... я не могу постоянно ходить по краю. Я не могу бояться, что каждое моё слово или действие будет истолковано против меня. — Не будет, — пообещала она. — Я клянусь. — Ты клялась уже. — Знаю. И я знаю, что мои клятвы ничего не стоят. Но я буду доказывать делом. Он молчал долго. Так долго, что Ангелина начала бояться, что он развернётся и уйдёт. Но он не ушёл. Вместо этого он шагнул к ней и обнял. Не крепко, не страстно — осторожно, словно боялся, что она сломается. — Я тоже виноват, — сказал он в её волосы. — Я должен был оттолкнуть её сразу. Должен был быть жёстче. Должен был подойти к тебе в тот же вечер и объяснить, а не писать сообщения. — Ты писал, — возразила она. — А я не отвечала. Я сама виновата. — Давай просто признаем, что мы оба дураки, — сказал он, и в голосе проскользнула слабая усмешка. — Я согласна, — она подняла голову, посмотрела на него. — Дураки. Но любимые. — Любимые, — повторил он и поцеловал её — легко, почти невесомо. А потом они просто стояли в прихожей, обнявшись, и молчали. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что слова были не нужны. Они проговорили весь день. Сидели на кухне, пили чай, и говорили, говорили, говорили — о страхах, о сомнениях, о том, что каждый из них носит в себе. Он рассказал, как боялся, что она не откроет дверь. Она рассказала, как боялась, что он не вернётся. Он признался, что вчера у него было полдня желания всё бросить и уехать куда-нибудь далеко. Она призналась, что всю ночь не спала, потому что боялась, что он исчезнет навсегда. — Знаешь, — сказал он под вечер. — Эта ссора показала мне одну важную вещь. — Какую? — Что без тебя я не могу. Даже когда злюсь. Даже когда обижен. Даже когда хочу всё бросить. Я всё равно думаю о тебе. Каждую минуту. — Я тоже, — тихо сказала она. — Каждую минуту. Он взял её за руку, сжал пальцы. — Давай больше никогда не ссориться? — Не ссориться? — она усмехнулась. — Это мы не умеем. — Тогда давай ссориться, но не расставаться. Даже на ночь. — Договорились, — она сжала его руку в ответ. — Даже на ночь. Ночь они провели вместе. Не было той бешеной страсти, что в прошлый раз, когда они мирились после ссоры. Была тихая, глубокая нежность. Он гладил её волосы, она целовала его плечи. Он шептал что-то ласковое, она улыбалась в ответ. И когда они наконец уснули, сплетённые в объятиях, Ангелина поняла, что этот разрыв, эта боль, эти дни отчаяния были нужны. Чтобы понять: они не могут друг без друга. Никогда. Утром в воскресенье она проснулась от того, что он смотрел на неё. — Ты чего не спишь? — спросила она сонно. — Смотрю на тебя, — ответил он. — Боюсь, что если закрою глаза, ты исчезнешь. — Я никуда не исчезну, — она улыбнулась и потянулась к нему. — Куда я от тебя денусь? Он поцеловал её — долго, сладко, с той нежностью, которая бывает только после большой ссоры, когда понимаешь, как хрупко счастье. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я тебя, — ответила она. И это было начало их новой главы. Не безоблачной — они знали, что ссоры ещё будут. Но теперь они знали и то, что смогут через всё пройти. Вместе.