company property

      Ван И с детства не понимал, почему людей нельзя убивать.       — Их нельзя кормить за десять-двенадцать часов до убоя, — непринуждённо рассказывал отец, протирая нож, — а вот воды давать надо много, чтобы кишечник очистился.       Взгляд животного был пустым и смирённым. Ван И безразлично смотрел в бетонную стену напротив, ничего не чувствуя.       — Обычно им перерезают горло или бьют ножом между третьим и четвёртым ребром. — отец подошёл ближе и похлопал сына по плечу; Ван И с привычным ему отвращением увернулся от жеста. — Пошли, я покажу.       Подойдя к подвешенной свинье ближе, Ван И всё ещё не мог вычленить из себя никакого чувства; разве что, лёгкий дискомфорт из-за запаха. Но тут было тихо: тише, чем дома, тише, чем где-либо ещё и от этой тишины по телу расползалась приятная, стерильная пустота. Разум Ван И уже давно не был настолько чист, его зрение давно не было настолько чётким и сфокусированным — всё это не могло не вызвать тень восторга, когда он принимал нож из рук отца и примерялся к точке, в которую нужно бить.       — Удар должен быть быстрым и точным. — отец слегка отступил назад, чтобы не загораживать источник света. — Научиться возможно только на практике. Я верю в тебя, Ван И.       Игнорируя неприятное копошение в груди, вызванное этими словами, Ван И сконцентрировал всю силу восьмилетнего ребёнка в правой руке и нанёс удар.       Он мало что помнил о том дне, кроме одного — кричащего осознания, что со смертью приходит тишина.       Его семья зарабатывала на жизнь тем, что рубила свиней и продавала их мясо. Это не являлось каким-то табу: его отец свободно приходил на семейные застолья в фартуке с пятнами крови, его мать любила тискать поросят и целовать их в отвратительно розовые пятачки, прекрасно зная, что стоит им вырасти и как следует отъесться, они по частям перекочуют ей на тарелку. Всё это не вызывало ни у кого диссонанса; а если и вызывало, то Ван И об этом не знал. Не то, чтобы он спрашивал, конечно. В конце концов, ему тоже не было жаль их жизней, он просто никак не мог понять, почему этого нельзя делать с другими животными. С людьми, например.       В научной классификации человек принадлежит к царству животных, потому что имеет все ключевые признаки этой группы. Это уже сами люди, вооружившись философией, решили, что они могут отделиться от этого царства исключительно по праву своего интеллекта. Лично Ван И не был согласен, что человек обязательно являлся умнее животного: он всегда мог заставить собак на заднем дворе замолчать, кинув им объедки мяса, всегда мог заставить принесённую на убой свинью успокоиться, прикоснувшись к определённым частям её головы. С людьми всё было гораздо сложнее. Они словно сами не понимали, чего конкретно хотят.       Его родители хотели, чтобы у них был нормальный сын.       Они считали его больным. Сам Ван И никогда не чувствовал в себе этой болезни, но, раз ему об этом говорили все, кому не лень, то дело наверняка было всё-таки в нём. Но Ван И по прежнему не считал себя больным. Он начал говорить поздновато, да и то с небольшим успехом — слова не имели для него смысла, являлись просто труднопонимаемыми каракулями, которые никак не могли уместить в себе мысли Ван И. Ему окончательно перехотелось делать это лет в девять, когда он, вложив все силы в борьбу с нервозностью, подошёл к отцу с просьбой перестать шуметь, за что оказался жестоко высмеян и отправлен в свою комнату, — которую он делил с двумя младшими братьями, — делать уроки. Больше своему отцу он не сказал ни слова. Да и не то чтобы отец был особо в нём заинтересован, чтобы заметить это. Никто особо не был заинтересован.       Именно отец научил его убивать. Странно, что никому никогда не приходило в голову, что лишение жизни есть лишение жизни и техники, которые применяются на животных, могут быть также легко применены и на людях. Возможно, они всеми силами закрывались от этого осознания, пытаясь спустить себе с рук свои же грехи — странно, что Ван И вообще рассчитывал встретить понимание в этом окружении. Но это всё же была его семья. Это были люди, от которых Ван И унаследовал гены и мог ли он вообще найти своё место в мире, если не отыскал его рядом с ними? Это должно было быть грустно, но если эта грусть и была, то она доходила до него лишь слабым эхом — как и все остальные эмоции.       — Ты молодчина! Уверен, что именно ты станешь моим лучшим преемником.       В тот момент отец ещё не знал, с каким ужасом будет смотреть на сына годы спустя и как яростно будет отрекаться от зла, которое сам и породил.       Ван И всё ещё не понимал, почему ему нельзя убивать людей. Окружающий шум наполнял всё его тело, подкатывая к горлу тошнотой, копошась под кожей невыносимым раздражителем и давя, давя, давя на Ван И, почти что схлопывая его в неопознанное месиво. Совсем ребенком он от всех этих звуков он начинал плакать; потом к нему пришло желание убивать. Как люди без капли сожаления прихлопывали жужжащего под ухом комара, так и он свежевал мясо, представляя на его месте то своих родителей, то братьев, то сестёр, то ещё кого. Он хорошо управлялся с ножом. Он не знал, способен ли он однажды в действительности повернуть его лезвие против себе подобного. Он не знал, насколько это в самом деле допустимо, если каждый в порыве ярости способен угрожать убийством или желать кому-то смерти.       Ван И редко спал по ночам. Его пытались лечить от бессонницы, как пытались лечить и от немоты, и от приступов истерики, и от нежелания заводить себе друзей. Ван И предпочёл бы чтобы они все просто позакрывали свои рты. Он ненавидел врачей, ненавидел их прикосновения, их холодное давление на его кожу, все их приспособления, больше похожие на пыточные. Он ненавидел их бессильно, потому что он являлся всего-навсего маленьким ребёнком, чьё выживание полностью зависело от старших людей, которые в тайне были рады почувствовать себя полноценными на фоне недочеловека Ван И. Просто такой себе странноватый родственник, в семье ведь не без урода. Жалко его родителей, но ведь у них и без него ещё есть дети.       — Мне кажется, что твои братья слишком нежные для этой работёнки. Понятия не имею, как я их такими воспитал. То ли дело ты!       Ван И не спал ночами из-за чужого храпа и воспалённо обдумывал, как бы ему выбраться. Он сомневался, что в университетском общежитии ситуация была бы лучше, а для съёма отдельного жилья нужны деньги — деньги, которые он мог бы заработать на семейном бизнесе, но ведь тогда его семья всё равно была бы рядом. Он чувствовал себя в ловушке. Чувствовал себя так, словно был неправильно вставленным фрагментом пазла, который обречён портить общую картину мира и жить с до боли зудящим чувством неудобства. Он прятал голову в подушке до тех пор, пока не начинал задыхаться, а его мозг всё вращался и вращался от мыслей, не способный найти утешения ни в одном закоулке этого неправильного черепа.       Ван И становилось спокойнее только когда он рубил свиней. Лишённое жизни тело всегда было тихим.       — Только не делай такое страшное лицо, когда рубишь, а то люди о тебе не то подумают.       Ван И каждое утро вставал в школу и распугивал одноклассников бледностью своей кожи, что переходила в синеватый цвет под глазами. Это была очередная вещь, с которой он ничего не мог поделать.       Школа казалась ему бесполезной. Хорошие оценки в школе нужны для того, чтобы поступить в университет, а потом найти прилежную работу. Ван И работа перейдёт в руки по наследству, потому что его семья владеет этим бизнесом, а если он сам в чём-то и хорош, то только в обращении с ножом. Это готовы подметить все, пусть даже и в сопровождении нервного смеха, ведь, да, какой нормальный ребёнок вообще будет проситься на скотобойню вместо прогулок с друзьями? Ван И это приносило утешение. Ему не нравилась вонь крови, но это было лишь мелким неудобством по сравнению со звуками. Отец хвалил его за старания, но чем старше Ван И становился, тем больше понимал, насколько это было лицемерно. Отец его хвалит, а потом прямо за стенкой будет жаловаться тётке на то, как его разнеженный младший сын выбегает из дома, когда слышит пылесос. Ван И хотелось всадить нож ему под рёбра больше, чем кому-либо ещё.       — Что, совсем зверюшку не жалко, да? Ну ты даёшь…       В общем то, с годами начинка Ван И особо не менялась: он слегка оброс тем, что называют взрослостью, но глубинное непонимание вещей так и осталось прочно сидеть в его ядре. Но, к большому удивлению, поменялось кое-что другое — отношение окружающих. Если раньше в школе Ван И пытались избегать, изредка говоря ему какой-то бред в спину или пытаясь отнять канцелярию, — это они делать перестали после того, как он прижал к горлу одного из смельчаков остриё шариковой ручки, — то сейчас на него начали смотреть. Смотреть не мимолетными взглядами, полными страха и отвращения, а чем-то, стоящим опасно близко к восхищению. В окружении него стал множиться шёпот, томные вздохи и хихиканья — от всего этого шума горло Ван И сжимал жестокий дискомфорт. Он едва сдерживал желание снова напасть на кого-то, чтобы остальные снова не хотели даже делить с ним одно помещение.       Ван И долго гадал, в чём же дело, пока не прислушался к сальному щебетанию своей старшей родственницы: «Как же ты вымахал!», «Ну прям жених!», «А лицо то какое, ну точно во дворе все девки твои!».       Ван И разглядывал своё отражения без особого понимания, что смотрит на самого себя. Он осознал, что взросление подарило ему высокий рост и правильные черты лица — элементы внешности, которых было достаточно для того, чтобы многие провожали его зачарованным взглядом. Это было странно. Ван И не знал, как ему это использовать; он даже не знал, как соотнести эти факты с самим собой. Сам для себя он был лишь набором этих фактов, которые то и дело что противоречили друг другу. Он пытался вычленить из этого хоть что-то, пытался прислушиваться к себе, но не мог услышать никакого эха. Он был пуст, как выпотрошенная туша. Как призрак человека, чья душа уже давно расщепилась в пространстве, но какая-то её часть намертво прилипла к граням этого мира, продолжая влачить своё бессмысленное существование.       Он был совершенно пуст и это почему-то завлекало незнакомых ему людей видеть в нём то, чего в нём совершенно не было.       Но Ван И даже не подозревал, до какого абсурда это может дойти.       — Ван И, смотри! — его племянница подскочила перед ним, держа в руках телефон. — Вся лента ФОМО в твоих фотках!       Он сощурил глаза от яркого света, впиваясь сухими глазами в изображения самого себя. Он замечал, что клиенты в их магазине и люди в кафе поблизости периодически фотографировали его исподтишка, но не придавал этому особого значения, считая, что ситуация является контролируемой пока его никто не трогает. Как же глупо было с его стороны забывать, что нормальные люди — существа социальные, а, значит, любые слухи, любые сплетни, любые мало-мальски интересные новости передавались от одного к другому, как огонь по деревьям в лесном пожаре. Племянница дёргала его за штанину, лепеча что-то про популярность и автограф, пока сам Ван И пытался побороть волны ужаса, набегающие на его грудь. Как хорошо, что все эмоции, которые ему доводится испытывать в основном поверхностные.       Но в их мире ничего не проходит просто так. В их мире у каждого на запястье есть цифра, определяющая твой уровень пригодности к нему.       Цифра Ван И начала стремительно расти.       Удивительно, как легко люди могут вверить свою веру первому встречному. Удивительно, что таких людей оказалось настолько много, что Ван И уже не знал точно, действительно ли в его лице было что-то настолько привлекательное или сила веры, подчиняясь стадному инстинкту, заставляла каждого видеть в нём своё определение красоты. Как жаль, что его внутренности она перестроить всё же не в состоянии — ну, или дело в том, что все эти люди приходят в восторг от «загадочной ауры», которую якобы источает его внутренняя кривизна. Ван И впору бы радоваться тому, что он больше не являлся объектом насмешек, но все эти липкие взгляды напоминали ему о том, что как бы то ни было он всё же оставался объектом. Возможно, ничем другим он быть и не мог.       — Мне кажется, с Ван И я слегка переборщил… Хотя он с самого детства был каким-то не таким. Помнишь, что врачи говорили?       Его семья начала относиться к нему добрее; впрочем, «добрее» подразумевало их личное представление этого слова. Впрочем, сам Ван И не мог сказать, что по-настоящему значит доброта, ведь её источника в его теле просто не было: он никогда искренне не хотел уменьшить боль животных, которых убивал, никогда не хотел никого утешить или приласкать. Его самого, он уверен, тоже никто никогда всерьёз не хотел утешать, просто сейчас, благодаря вере, он вырос в их глазах до размера обычного человека, что чувствовалось также противоестественно, как приписывание животным человеческих качеств. Особенно его раздражал отец со своим: «Я всегда знал, что из Ван И что-то да выйдет, сам воспитал!».       Ты воспитал убийцу, подумалось Ван И, который однажды может вцепиться тебе в горло.       Но даже на этом всё не закончилось. Вера в него начала расти — логично, что Комиссия захочет взять это под свой контроль.       Сам Ван И родился ровно в год её создания, но слышал рассказы старших родственников о том, как страшно было жить во времена Зеро. Казалось, что этот страх был выжжен у людей на костях, в их ДНК, которое теперь разрасталось и в их детях — почти никто не возражал власти Комиссии, предпочитая временами неудобный порядок до смерти пугающим беспорядком. Самому Ван И, в общем то, было всё равно; было всё равно до того момента, пока его еле стоящая на ногах от волнения мать подбежала к нему размахивая телефоном и сбивчиво лепеча о том, что с Ван И попросил встречи агент Майти Глори — геройского агентства, в котором состоял сам Э-Соул.       — Это твой шанс построить карьеру! — пропищала мать; её лицо нечётко мелькало на фоне пёстрого узора обоев. — Ты обязан с ним встретится! Господи, у него ещё и голос такой приятный…       Ван И не хотел ни с кем встречаться. Больше всего в данный момент он хотел спать. К восемнадцати годам он успел обзавестись собственной комнатой, но шторы там были всё такими же тонкими, а лунный свет — таким же бьющим в глаза. Он надолго засыпал только по праздникам, или если до этого не спал настолько долго, что его организм уже не мог вынести бодрствования. Сегодня был именно такой день, но кого вообще когда-либо устраивало его самочувствие? Спать нужно ночью, а шанс обзавестись солидной карьерой выпадает хорошо если раз в жизни, особенно для человека без университетского образования. Ван И еле как пережил школу, после которой сразу же попал в водоворот семейного бизнеса, который в конечном итоге выбросил его на этом берегу.       — Ваш ребёнок умный, но не проявляет никакого интереса к учёбе. Пожалуйста, займитесь его воспитанием…       Ван И глубоко вздохнул, молча прошёл мимо своей лепечущей матери, чтобы смыть с тела запах крови и мёртвых туш. Через два часа он нашёл себя сидящим за столом его любимого кафе напротив агента МГ и прячущем глаза в тарелке перед собой.       — Меня зовут Шан Де. — представился агент, выпуская наружу свой глубокий уравновешенный голос. — Я пришёл с контрактом от Майти Глори. Ван И, не хочешь стать героем по настоящему?       Ван И стянул с вилки кусок мяса, тщательно пережёвывая. Он не знал, что небольшая волна популярности уже успела сделать из него героя; по крайней мере, если для того, чтобы быть героем достаточно лишь этого, то их мир точно обречён. Не то, чтобы Ван И было до этого дело. Шан Де упёрся в него своим неморгающим взглядом, явно ожидая ответа. Наверное, он был глубоко деловым человеком, который не привык тратить своё время впустую и предпочитал максимально короткие разговоры по делу. Что ж, Ван И вряд ли мог дать ему даже что-то короткое: в последние года при каждой редкой попытке что-то сказать его слова терялись где-то на пути к горлу, превращаясь в тяжёлый ком. Словно всё его тело было слишком переполнено шумом, чтобы выдавить из себя новый.       — Наше агентство может обеспечить тебе прибыльную геройскую карьеру. — спокойно, но слегка устало продолжил Шан Де после затянувшейся паузы.       Ван И тяжело сглотнул, слегка поморщившись от текстуры еды. Его пальцы сжались у края тарелки, борясь с крадущимся по позвоночнику напряжением.       — В конце концов, если не контролировать такую веру, как у тебя, то она может в конечном счёте тебе навредить. — голос Шан Де наконец-то слегка дрогнул, выдавая раздражение того самого делового человека.       Ван И замер с вилкой на полпути ко рту. Напряжение пробралось сквозь его ребра и тяжело стиснуло сердце. Он всё же поднял взгляд, хотя всё внутри него этому противилось. Первая мысль: Шан Де был красив. Он держал ровную осанку, его широкие плечи заострял красный пиджак, а скулы выигрышно смотрелись на контрасте с выбритыми висками. Когда Ван И впервые увидел его, то, почему-то, не мог не вспомнить о своём отце. Возможно, всё дело в различиях: Шан Де был очень тихим, уравновешенным, а черты его лица так приятно складывались в ровные геометрические формы, что Ван И хотелось помедлить с отводом глаз. У него мелькнула мысль, что он сам очень вовремя сходил на стрижку ведь, по словам других, такая длинна волос идёт ему намного больше. Шан Де этого, вероятно, даже не заметил. Он был больше заинтересован в своей визитке, которая терпеливо лежала на столе между ними, ожидая, когда Ван И закончит свою тарелку и соизволит ответить. Из-за этого безразличия Ван И стал ещё голоднее.       Почему-то ему крайне не хотелось разочаровывать этого человека.       Он снова боязливо опустил взгляд и потянулся за визиткой. Её минималистичный стиль успокаивал почти так же, как безэмоциональное лицо напротив: на ней читался только номер телефона и европеизированный вариант имени агента — Шанд. Такое твёрдое, приятное для произношения слово. Ван И мысленно повторил его несколько раз, сбрасывая внутреннее напряжение. Шанд, Шанд, Шанд. Звук, с каким камешек мог бы ударяться о воду. Узел в горле слегка ослаб, даря телу возможность слегка расслабиться — как же давно оно не могло этого сделать. Как же давно в жизни Ван И не было ничего настолько ровного и гладкого, ничего настолько тихого: Шанд забронировал всё кафе для их разговора и сам по себе он был очень спокойным человеком, не склонный ёрзать на месте или шуршать своей одеждой.       Ван И снова мельком взглянул на чужое лицо и подметил лёгкую складку меж бровей, выражающую всё накопленное за это время нетерпение.       Ван И очень хотелось ему ответить.       — Что ж, — нахмуренные брови Шан Де скрылись за прядями его волос когда он поднялся, резко отодвинув стул; Ван И вздрогнул от этого звука, — позвони, когда определишься. Но, помни, Майти Глори — это самое успешное геройское агентство современности…       — Согласен. — выпалил Ван И, впившись ногтями себе в ладонь. — Я… Подпишу контракт.       Во рту тут же стало сухо. Ван И уже не мог и вспомнить, когда в последний раз пользовался голосом; возможно, где-то месяц назад. С окончанием школы у него отпала последняя необходимость пытаться выдавить из себя речь, ведь семья давно привыкла к его молчаливости, а работать за прилавком магазина его никто не отправлял — он отвечал только за разделывание туш. А что ему придётся делать, будучи героем? Ван И глубоко сомневался, что сможет ужиться в роли, отличной от роли мясника, а тем более сомневался, что сможет ужиться в роли человека. Сможет ли вера людей заполнить существенные пробелы в его личности так, что никто никогда и не узнал бы, что с Ван И в действительно что-то не так? Возможно, эта блеклая надежда и была одной из основных причин того, почему он вынудил свой голос согласиться; ещё одна причина была в том, что Шан Де всё ещё очень, очень не хотелось разочаровывать.       — Да кто вообще может в него верить? Нормальным людям таких цифр надо добиваться усилиями, а он вообще непонятно чем занят…       Во взгляде Шан Де впервые мелькнуло что-то, напоминающее признание. Его тело, уже настроенное на уход, снова повернулось в сторону собеседника, теперь выражая куда большее расположение; расположение бизнесмена, у которого получилось заключить выгодную сделку. Он лёгкой походкой приблизился к Ван И, остановившись прямо около его стула и легко похлопал его по плечу — высшая степень одобрения, на которую может быть способен настолько холодный человек. Ван И всегда куда проще переносил холод, чем жару. Тепло теряет свой смысл, когда становится излишним; а когда его недостаёт, то даже малейшее поднятие температуры способно согреть.       — Молодец, правильный выбор. — похвала вырвалась из уст Шан Де ровно, как и любые другие слова.       Ван И терпеть не мог смотреть кому-то в глаза, поэтому он смотрел на едва заметную одобрительную улыбку. Его ладони стали неприятно влажными. Рука Шан Де всё ещё была на его плече, но Ван И не имел ничего против, что было совершенно не в его характере. Справедливости ради, это касание не имело ничего общего с тошнотворной толкотнёй в общественном транспорте или противными объятиями старших родственников — это было тем, к чему хотелось тянуться. Кожа Ван И горела под двумя слоями одежды.       — Я обещаю помочь тебе всем, чем смогу. — казалось, что рука Шан Де сжала плечо чуть сильнее. — Майти Глори предоставит тебе новое жильё и стартовый капитал, который поможет твоему развитию как героя.       Новое жильё. У Ван И пересохло в горле от восторга.       — Нам нужно будет определиться с твоим геройским образом и твоей будущей геройской деятельностью. — пальцы Шан Де скользнули выше, к шее, а потом медленно ушли вниз и спали с плеча. — Кем бы ты хотел быть? Мы, конечно, не модельное агентство, но с твоей внешностью могли бы что-то придумать…       Ван И потянулся к телефону, поняв, что больше не сможет говорить. Стыд поднялся вверх по его телу, делая лицо горячим, когда он набирал в заметках одно единственное слово. Увидев его, брови Шан Де медленно поползли вверх, а он сам как-то разом стал ещё более уставшим, чем был до этого. Но не успел Ван И испугаться, как тот снова ухмыльнулся с ещё пущей снисходительностью и легко покачал головой, отведя взгляд к окну. На его профиль упали косые лучи солнца, переливаясь бликами на прядях у виска. К Ван И резко пришла мысль, что через двадцать лет этот человек уже не будет так выглядеть. Возможно, его уже вообще не будет, потому что покушения на жизнь СЕО не являлись редким явлением и время от времени оказывались успешными. В конце концов, правило «людей нельзя убивать» на эти слои общества не распространялось.       — Ты же мясник, да? — внезапно спросил Шан Де и не дожидаясь ответа продолжил: — Мы сможем с этим работать.       Он хотел сказать что-то ещё, но его отвлекла вибрация телефона, к которому он тут же потянулся, вынув из кармана. Ван И успел заметить на заставке улыбающегося мальчика, которому не могло быть больше пяти. Наверняка, у Шан Де была и семья: кольца на пальце не видно из-за перчаток, но по возрасту уже вроде как полагается. Ван И не слишком разбирался в таком. Шан Де смахнул что-то на экране и с тихим вздохом убрал телефон обратно, слегка морщась, будто бы от головной боли. Открыв глаза, он снова посмотрел на Ван И: его зрачок купался в карей радужке, однотонной, отлично сочетающейся с цветом волос. В нём вообще всё сочеталось как нельзя кстати, он был сложен строго из деталей одного набора, не путая взор и не заставляя глаза болеть.       Тогда Ван И на миг почудилось, что впервые в жизни он встретил человека, который может оказаться похожим на него самого.       Тогда Ван И ещё не был Гостблейдом и не знал, какой горькой иронией это может стать в будущем.       — Я встречусь с тобой позже, чтобы обсудить всё. Поговорим в моем офисе.       С этими словами Шан Де оставил Ван И одного в заведении, наедине с одной единой мыслью: «Было бы очень плохо, если бы Шан Де умер.»       Тогда Ван И действительно ещё не знал многого.       Например, он не знал, что напечатанное слово «убийца» на его телефоне очень скоро станет единственным исчерпывающем описанием его личности. Он не знал, что очень скоро его семья от него откажется, но ему посчастливится создать свою собственную, на долгие годы забыв о трепещущем чувстве, которое кровотоком распространялась по всему телу от живота при виде Шан Де. Он не знал, что потеряет и эту семью, как потеряет ещё очень многое в попытках доказать самому себе, что выбранный им в глубоком юношестве путь является единственным верным. Ведь если твой разум и не понимает, почему людей нельзя убивать, то вот твоё тело знает это прекрасно: оно не станет игнорировать кровь на твоих руках, оно не может не сдаться под приступом тошноты или дрожи, когда по твоему приказу совершает то, что по всем социальным нормам совершать не должно. В конце концов, все эти правила не распространялись на высшие слои общества, которые активно будет зачищать Ван И, став Гостблейдом.       Ван И не знал, что сказанные им сегодня слова будут последним, что он скажет за долгие годы.       Он не знал, что через два десятка лет пожелает смерти человека, которого сейчас хотел запомнить живым и нетронутым.

*

      Гостблейд раньше не знал, что такое горе.       У него было много родственников и некоторые из них умирали. Он ничего не чувствовал. Да и что тут почувствуешь, когда смерть почти ежедневно обитает на твоих ладонях, а эти люди тебе совершенно безразличны. Гостблейд вырос и смерть по-прежнему жила на его коже: её остатки прятались в брызгах крови, в трупном запахе, в предсмертных хрипах, в проклятиях. Он искренне верил, что ни одно из них не сможет его настичь, ведь он лишь оружие в руках своего агентства; в руках тех, кто действительно желал всем этим людям смерти. К сожалению, люди были не настолько избирательны в свои последние мгновения.       — Я молюсь, чтобы твои грехи тебя удушили.       Людей действительно можно убивать; это даже легче, чем кажется. Просто нужно быть готовым встретить последствия.       Гостблейд стоял над едва живым телом своей дочери. Его горло было сжато.       Он ничего не знал о горе, поэтому не знал, было ли это оно; в конце концов, Ноно всё ещё жива. Пока ещё жива, ведь нет никаких гарантий, что она сможет прийти в себя; нет никаких гарантий, что её разум и воспоминания останутся при ней. Гостблейд смотрит на белые простыни, на больничную робу, на пиликающие аппараты и сжимает зубы. Такого не должно было случиться. Он должен был уберечь её от этого, он должен был встать на её защиту, должен был, в конце концов, сложить голову на том корабле, если бы того требовала ситуация. Ему бы очень хотелось это сделать. Ему бы очень хотелось пролить свою кровь, если бы это могло хоть как-то помочь. Он бы с удовольствием проткнул своё сердце насквозь, будь в этом хоть какая-то польза.       Но он уже ничего не может сделать. Слишком поздно.       Он стоит над кроватью своей дочери. Он кладёт рядом цветы.       По его лицу не текут слёзы. Он даже не знает, какое на нём выражение. Он знает только то, куда направится дальше: в чей кабинет и с какими намерениями. Гостблейд редко прокрадывается к людям с целью отличной от убийства; в конце концов, он только это и умеет. Его обучили забивать животных с самого детства, алгоритм действий с людьми мало чем отличался. Он часто пробирался в чьи-то дома, кабинеты и палаты с намерением убить, но крайне редко чувствовал между своих рёбер настолько жгучую ненависть. От одной мысли о том, чью жизнь он собирался забрать его глаза застилала красная пелена, словно вся кровь в его жилах сконцентрировала свой ток лишь на то, чтобы стереть этого человека с лица земли. Лучше бы его никогда не существовало, лучше бы Гостблейд никогда его не знал.       — В конце концов, если не контролировать такую веру, как у тебя, то она может в конечном счёте тебе навредить.       Я ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя.       Больничный запах был везде: на его коже, одежде, в его волосах. Казалось, он струился за ним шлейфом и оставлял в пространстве прорези от всех тяжелых эмоций, которыми обычно кишат больницы. Люди бы скорее оборачивались на этот запах, чем на самого Гостблейда: он в маскировке, да и сам по себе был достаточно незаметен, если в нём не признавали героя из первой десятки. Призрак — существо, что по ошибке зависло между жизнью и смертью. Он настолько привык быть пустым ничем, что сейчас невольно ускорял шаг, пытаясь физически убежать от эмоций, к интенсивности которых не была приспособлена его душа; точнее то, что под душой обычно подразумевалось. Гостблейд никогда бы не сказал, что у него под рёбрами есть нечто подобное, но сейчас там определённо была злоба.       Он знает, что Шан Де часто ночует в своём офисе. Он отлично знает, как обойти все системы защиты и оказаться внутри, не подняв ни единой пылинки. В конце концов, они раньше работали вместе. Точнее, Гостблейд работал под его началом, принимая приказы и вспарывая животы людям, которых видел впервые в жизни. Но, тем не менее, профессия убийцы наградила его очень важным качеством: наблюдательностью. Умением подмечать детали и сохранять их в памяти до того момента, когда им будет необходимо всплыть на поверхность и стать очередным оружием на коже его ладони. Про Шан Де он в своё время подмечал многое; и сейчас, когда все инстинкты направили своё остриё на одну единственную цель, это пришлось ему как раз кстати. На одну единственную цель — убить Шан Де. Ощутить на ладонях его горячую кровь, проследить взглядом за остановкой его сердца, погрузиться в тишину, которую после себя оставляет смерть.       — Ван И, почему на тебе кровь? Что они заставляют тебя там делать?       Гостблейд пробрался внутрь тёмного помещения через окно и спрятался в пространстве между шкафом и стеной. Кабинет был пуст, но стоящая на столе открытая бутылка виски и разложенные вразброс документы сигнализировали о том, что Шан Де не ушёл далеко. Из распахнутого настежь окна сочился лунный свет: его отблески упали на рамку с фотографией, на которой Гостблейд разглядел кого-то улыбающегося и одетого в жёлтое. В темноте он видел даже лучше, чем при дневном свете, ведь солнце часто было слишком ярким для его глаз. В его памяти вспыхнул слабый отблеск воспоминания о мальчике с глазами Шан Де, — своего отца, — который погиб в следствии конфликта двух Э-Соулов несколько лет назад. Мальчике, который улыбался с заставки на телефоне Шан Де двадцать лет назад; мальчике, которого уже не было в живых.       Гостблейд сглотнул холодный комок, но весь разом обратился в тень, когда дверь кабинета скрипнула. Под его ладонью застыла рукоять тесака. Шан Де не торопясь зашёл, щёлкнув замком — ошибка, которая может стоить ему жизни, бежать будет некуда. Со своего укрытия Гостблейд мог видеть седину его висков и слегка помятый красный пиджак, заостряющий плечи точно так же, как и раньше. Он в целом мало изменился с того времени, за исключением очевидных возрастных черт. Гостблейд не хотел думать о том, как с возрастом изменился он сам. Он не хотел думать о том, что при виде этого человека вся его ненависть обрастала чем-то совершенно невыносимым, поэтому переключает своё внимание на оружие в ножнах. Он раскрывает их одним бесшумным движением, поворачивает кончик лезвия к себе и без лишних мыслей метает нож, выскакивая из укрытия.       Что-то сразу пошло не так.       Сила Веры, хоть и отнимала у Гостблейда возможность говорить, давала ему нечеловеческую скорость, силу и меткость, на которую он и рассчитывал. Ему даже не приходилось прилагать усилий — достаточно просто сделать вид, что ты в чём-то компетентен, чтобы люди тут же в это поверили. Но сейчас что-то изменилось. Запястье Гостблейда совсем уж неестественно дрогнуло, из-за чего траектория покосилась. Лезвие пролетело у виска Шан Де, врезавшись в стену позади. Гостблейд успел подметить то, как ловко Шан Де дёрнулся в сторону, перед тем, как бросится на него со вторым тесаком. Тот резанул по скуле. Шан Де снова уклонился и перехватил руку Гостблейда, выбивая тесак из запястья. Он звонко ударился о пол и откатился в сторону. Выдёргивая руку и ударяя коленом в живот, Гостблейд скользнул взглядом по голограмме на своём запястье: числа на ней странно мигали, идя помехами.       Он не заострил на этом внимания. Шан Де ударил его локтём в подбородок, отталкивая. Попытался ударить ещё раз, но Гостблейд увернулся, уходя в бок и попытался заломать чужую руку за спину. Шан Де подбил его под колено и они оба рухнули на пол. Из лёгких выбило воздух. Гостблейд попытался перевернуться, но Шан Де сделал это быстрее. Он сильно ударил Гостблейда кулаком по лицу, дезориентируя, и перехватил оба его запястья, прижимая их к полу над головой. Гостблейд сморгнул чёрные точки перед глазами и попытался вырваться. Шан Де держал крепко. Кончики пальцев немели под этой хваткой. Колени сильно сжимали бёдра. Чужой вес пригвоздил его тело к полу. Гостблейд поднял глаза вверх, почти ужасаясь тому, насколько злым было чужое лицо. Шан Де никогда на него так не смотрел: раньше в его глазах можно было найти только поверхностное осознание того, что Гостблейд существует. Никогда в них не было ни противного восхищения, ни отвращения, ни чего-либо другого.       Сейчас же там медленно закипала ярость.       Она на секунду затмилась промелькнувшим удивление, когда Шан Де посмотрел выше, на мигающие цифры под своими пальцами.       Сила Веры дала сбой. Гостблейд чувствовал это всеми своим организмом, будто бы один из жизненно важных органов резко перестал работать. Его тело, всё ещё сильное благодаря многочисленным тренировкам, поддерживающим форму, внезапно утратило важный источник энергии, становясь уязвимым. Оно не слушалось Гостблейда так, как должно было. Страх загнанного животного, переходящий в злость скрипнул на его зубах. Гостблейд дёрнулся, снова пытаясь вырваться, но Шан Де только сильнее стиснул пальцы. Сколько силы в нём было? Она тоже исходила из силы веры или была исключительно физической? Гостблейд и пошевелиться толком не мог.       — Что ты тут устроил? — прохрипел над ним Шан Де; кровь от пореза стекала к его подбородку.       Конечно, он не ждал ответа, но Гостблейда посетила граничащая с безумием мысль. Он облизнул свои пересохшие губы, набрал в лёгкие воздух и попытался сделать то, чего не делал уже долгие годы.       — Ты… — глаза Шан Де слегка округлились, когда он услышал его голос. — Твои клоны ранили мою дочь. Она в коме.       Шан Де не ослабил хватку, но явно был поражён. Его взгляд снова скользнул к чужому запястью, наблюдая за хаосом из чисел, чей голубой свет без остановки мигал, освещая его бледное лицо. Через мгновение это лицо снова исказила злоба. У Гостблейда сбилось дыхание, когда он подметил, насколько близко были их тела и то, как рубашка Шан Де расстегнулась на несколько пуговиц от резких движений. Одновременно с этим его грудь стянула злость, ускоряя пульс до загнанного биения в висках. Он хотел вцепиться в глотку этому человеку, но это чувство то и дело перебивалось отсутствием веры и другим, более глубоким, более въевшимся и грязным. Один взгляд на Шан Де поднимал из глубин Гостблейда нечто, что он хотел зарезать, исполосовать на мелкие части и вынуть из себя.       — Молодец, правильный выбор.       Оно никуда не уходило.       — Это ты во всём виноват, — прошипел Гостблейд. — Я тебя убью…       Из горла Шан Де вырвался невесёлый смешок. Этот звук вообще имел мало общего со смехом: люди обычно смеются когда им весело, когда выражают неловкость или хотят поиздеваться над кем-то. Ничего из этого не подходило Шан Де. В издаваемом им звуке было что-то близкое к безумию, к гневу, который пузырился у него прямо в горле, но не мог найти себе отпущения. Почему он вообще злится? Это Гостблейд должен быть зол. Он уже почти что собрал это негодование в слова, готовясь их выплюнуть, как тут Шан Де слегка сменил положение тела; их бёдра коротко столкнулись, отчего Гостблейд вздрогнул и длинно вдохнул. Шан Де приподнял брови. Он ещё раз хмыкнул, всё так же невесело — это уже было ближе к угрозе.       — Твои желания разительно расходятся с действиями. — Шан Де надавил на него своим весом и Гостблейд тихо заскулил, всё ещё поражаясь тому, что может издавать звуки. — Пришёл для того, чтобы убить меня, да? Скажи-ка, когда ты в последний раз действительно убивал кого-то по своей воле?       У Гостблейда в голове была пустота. Он поздно осознал, что Шан Де перестал силой удерживать его запястья и его хватка стала скорее чем-то номинальным. Гостблейд мог с лёгкостью вырваться, если бы захотел; мог снова схватить свой нож и на этот раз довести дело до конца и на этот раз без лишних колебаний всадить его под чужие рёбра. Проверить, есть ли там хоть что-нибудь. Но Гостблейд остался неподвижен, тяжело дыша и упираясь взглядом в чужую грудь, исполосованную складками мятой рубашки. Она тяжело вздымалась, точно море после сильного ветра.       — Ты всегда убивал, потому что тебе приказывали. — Шан Де окончательно отпустил чужие запястья и провёл кончиками пальцев по линии вен, заставив Гостблейда вздрогнуть. — Я не знаю, откуда в тебе изначально такая тяга, но я знаю, что если ты и хотел кого-то убить, то никогда бы не сделал это без приказа. Ты идеальный инструмент, Ван И, даже Рок это понял.       Пальцы Шан Де устремились к шее, легко царапая нежную кожу под челюстью и вдоль артерии. Ван И поймал себя на ускоренном дыхании. Со дна его пустой груди поднималось что-то грязное, что-то вроде накипи; что-то, что собиралось перекрыть ему дыхательные пути и подарить ужасно мучительную смерть. Кто же знал, что внутри этого истёртого контейнера есть хоть что-то, способное подняться. Через силу подняв взгляд выше, Гостблейд углядел в глазах напротив отражение собственной лихорадки. Взгляд Шан Де опасно искрился, переливаясь то слегка безумным возбуждением, то застарелым горем, наконец-то созревшим для того, чтобы залить глотку своим горьким соком. Он всегда являлся опасным человеком, но сейчас исходящая от него угроза пропитала воздух, как духота перед дождём.       — Да какой из тебя герой?! Ты монстр, у которого даже воли своей нет.       Задержавшиеся на горле руки на мгновение сжались, перекрывая Гостблейду кислород. Тот дрожаще выдохнул, чувствуя, как размывается зрение.       — Как ты вообще собрался жить без чужих приказов? — Шан Де наклонился ближе, давя пальцами сильнее. — Что ты вообще о себе возомнил? С чего ты взял, что способен меня убить?       Он ослабил хватку, словно давая разрешение на ответ. Гостблейд проглотил кашель и еле слышно прохрипел слова голосом, который больше не задавливала сила веры, но который всё равно оставался очень слабым и путанным:       — Моя… дочь…       Шан Де вздёрнул бровь, слегка сгоняя сдавливающую его лицо хмурость. Гостблейд чувствовал себя обнаженным и вспоротым под ним, особенно учитывая странную реакцию своего тела. Он мог бы убить его прямо сейчас. Отсутствие веры ему бы не помешало: в конце концов, с возрастом в его жизни образовалось слишком много свободного времени, которое он мог тратить разве что на домашние заботы и тренировки. Мешало ему нечто другое. Возможно, въевшееся в его тело бездействие, которое и без того разрушило в его жизни достаточно вещей. Возможно, слова Шан Де были правдой и Ван И в действительности не преследовал цели его убить.       Возможно, он пришел сюда за чем-то совершенно другим, за чем-то диаметрально противоположным; за тем, что Ван И не мог осознать даже в мыслях, но за тем, что могло осознать его тело.       — Передай своему боссу, что я с радостью сдохну, лишь бы не падать к его ногам как ты.       Шан Де невесело хмыкнул и покачал головой. Он нависал над Гостблейдом и долго-долго смотрел своими тёмными, как две дыры глазами. В темноте его радужка почти не отличалась цветом от зрачка. Под нижним веком просели глубокие тени, грубо подчёркивающие то, как осунулось его лицо. Его внешность действительно мало изменилась, но теперь он выглядел совсем уж нездорово, будто бы его точила изнутри терминальная стадия какой-то болезни. Должно быть, так и выглядело настоящее человеческое горе; должно быть, оно и было тем, что так подкосило Шан Де. Забрав его ребёнка, смерть явно прихватила с собой и пару-тройку его собственных жизненноважных частей.       И, всё же, они действительно похожи. Гостблейд знает, как страшно бывает заснуть, потому что по пробуждению не можешь не зацепиться за мысль, что это всё было лишь сном. Знает, как сложно в полной мере осознать то, что жизнь твоего ребёнка оборвалась раньше твоей. В конце концов, есть что-то глубоко неправильное в том, когда дети умирают раньше своих родителей.       Ноно ещё жива. Она всё ещё живая.       Внезапно Шан Де приподнялся и одним ловким движением заставил Гостблейда перевернуться на живот. Его скулу защекотал мягкий ворс ковра. Шан Де наклонился к его виску так, что у Гостблейда под ухом засвистело его прерывистое дыхание. От ощущения чужих вдохов и выдохов к коже поднялся температурным жар вместе с мурашками и лёгкой дрожью. Гостблейд не сопротивлялся ничему, как будто бы был смертельно ранен и уже смирился со своей участью жертвы. Он со многим в своей жизни смирялся, перед многим склонял голову, но сейчас это казалось не столько подчинением из отчаяния, сколько прямым продолжением всей истории взаимодействия его и Шан Де.       — Дочь? — Шан Де невесело, почти что истерически хмыкнул и резко схватился за волосы на затылке Гостблейда. — Хочешь обвинить меня в том, что с ней случилось? А тебе не приходило в голову, что самим своим существованием ты уже подвергаешь её опасности?       Гостблейд безвольно поднял голову, когда его потянули за пряди вверх и так же безвольно уронил её обратно, когда Шан Де впечатал его лицом в ковёр. От лба по вискам прошлась волна давящей боли, а нос был готов разломаться надвое от силы, с которой на его затылок давила чужая рука. Шан Де крепче схватился за ноющие пряди и снова приподнял чужую голову только для того, чтобы опять её опустить, на этот раз поелозив чужим лицом будто бы макая котёнка носом в его собственную лужу. Ворс больно оцарапал лоб Гостблейда, заставив того стиснуть зубы от неприятных ощущений, что распространялись от кожи по всему организму, вгоняя его в дрожь. Он был будто в бреду. Они оба были.       — У тебя хватило мозгов завести семью, когда ты занимался опаснейшей карьерой, но не хватило мозгов понять, что ты ставишь их под удар? — Гостблейд, невзирая на боль, резко дёрнул головой, встречаясь с его глазами своими, полными неопознанных комков эмоций. — Что, хочешь сказать, что это я тебя в это втянул?       Шан Де крутанул запястьем, снова впечатывая Гостблейда в ковёр.       — Я не разрешал тебе на меня смотреть. — по-настоящему зло выплюнул Шан Де. — Ты сам во всём виноват. Никто не заставлял тебя выбирать путь убийцы. Никто не заставлял тебя быть настолько безалаберным идиотом и не прийти на помощь в тот единственный момент, когда ты был действительно нужен. Ты ведь шёл туда, чтобы защитить её, да? Вызвался сопровождать экспедицию из большой любви к дочери? Ты действительно думаешь, что любишь её?       Конечно, любит. Если Гостблейд знал хоть одно чувство в этом мире, то это была любовь к дочери. Возможно, она не была такой, как у Чжань Лань или у Луо Тонга, но ведь это всё ещё была любовь. Это самое человечное, что только могло быть в Гостблейде, самое близкое к характеристике обычного, нормального человека. Он не был лучшим родителем; вероятно, он не был даже «хорошим» или просто «родителем», но разве он не старался? Конечно, его неполноценность не могла служить ему оправданием, но разве его попытки, пусть и скомканные, кривые в своей неестественности совсем ничего не стоили? Разве не является любовь родителя к ребенку чем-то само собой разумеющимся; чем-то тем, что может существовать в самых различных формах и проявлениях, но при этом все ещё оставаться любовью?       — Держись от неё подальше! — прошипела дочь покойного Лу Тонга; её взгляд был таким же злым, как и у стоящего позади неё мальчика с фиолетовым ирокезом. — Посмотри, что чего её довела твоя «любовь» и «забота»!       Гостблейд уверен, что любит Ноно. Ведь кем бы он был, если бы не любил её?       Шан Де не ждал ответа, но молчание Гостблейда, казалось, вывело его из себя ещё сильнее. Он выпутал свою руку из его волос и переместил её на чужие бёдра, резко дёргая их вверх. Оголившаяся кожа покрылась мурашками холода: в кабинете Шан Де никогда не было тепло. Казалось, что даже само его тело не источало ничего подобного. Шан Де опустился руками ниже, задев чувствительное место, отчего с губ Гостблейда сорвался шумный выдох. Едва совладав с дыханием, он снова поперхнулся воздухом когда в его слегка приоткрытый рот всунули два пальца. Капля слюны отвратительно стекла по подбородку вниз, пачкая кожу и ковёр.       — Это тебе нужно, а не мне. — прокомментировал свои действия Шан Де, толкаясь пальцами глубже. — Ты же за этим сюда на самом деле пришёл, да?       Он вынул свои пальцы из чужого рта и в следующий миг Гостблейд сжался от прострелившей его бёдра боли.       — Мне тебя даже в каком-то смысле жалко. — пальцы Шан Де согнулись внутри и от жжения в уголках глаз Гостблейда выступили слёзы. — Если бы мне было за что тебе мстить, то я бы не стал этого делать, потому что ты уже достаточно себя наказал. По своей же вине потерял всё то, что любил. Хотя свою дочку ты никогда и не любил.       Всё существо Гостблейда тут же воспротивилось этим словам, но он физически не успел сформировать никакого внятного возгласа перед тем, как Шан Де приподнялся и резко толкнулся внутрь, до предела усиливая жжение. Гостблейд бесконтрольно вцепился зубами в ковёр, пытаясь хоть как-то совладать с напряжением, что затапливало собой все его физические ощущения. Оно могло бы переполнить его, если бы в кабинете не было настолько темно и тихо: зажмуренные веки только изредка задевали косые лунные лучи. В любом случае это всё пустяк по сравнению с тем, что делал Шан Де. От его толчков Гостблейда несколько раз протянуло взад-вперёд по ковру, пока Шан Де не положил руку на заднюю часть его шеи, фиксируя и грубо сжимая позвонки.       — Ты любил идею того, что у тебя есть дочь. Тебя же совсем не интересовал тот факт, что она тоже живой человек со своей личностью и своим характером. — Шан Де говорил с лёгким придыханием. — Тяжело, когда дети взрослеют. Они рождаются, долго не могут жить без твоей помощи и мы волей-неволей смотрим на них, как на своё прямое продолжение, у которого не может быть своей воли. Но со временем они начинают отдаляться от нас, становиться более независимыми, показывать характер.       Пот скатился с виска Гостблейда, смешиваясь с дорожкой слёз. Он сильнее стиснул зубы, кончиком языка чувствуя текстуру ворса. Жар заполнил всё его тело, скапливаясь большим пульсирующим комом внизу живота, что с каждым новым движением сжимался всё сильнее, пропуская сквозь себя электрические вспышки. Гостблейд ужасно хотел, чтобы это закончилось, чтобы это вообще никогда не начиналось, но одновременно с этим ещё больше хотел продолжения. Он хотел, чтобы Шан Де закрыл свой рот, хотел, чтобы вместо слов оттуда потекла пузырящаяся кровь, но всё же продолжал слушать, не особо понимая причину своего бездействия. Не то, чтобы Гостблейд вообще когда-либо понимал себя.       Казалось, что Шан Де и не ожидал от него сопротивления. Наверное, как родители не могут поверить, что их ребёнок способен причинить им вред, так и СЕО до последнего уверенны, что их подчинённые не посмеют пойти против них. Даже если этот подчинённый уже и совсем не их подчинённых, даже если несколько минут назад им приходилось отбиваться и фактически бороться за свою жизнь. А, возможно, Шан Де уже было всё равно. Гостблейд впервые продолжил мысль, которая застряла в его голове с их самой первой встречи: они с Шан Де были изготовлены из одного материала. Они оба не понимали себя или даже не имели в себе того, что нужно понимать. Они оба пытались выстроить для себя жизнь только для того, чтобы в конечном итоге потерять всякий её смысл.       — С этим сложно смириться. Ты этого так и не сделал. — когда их бёдра снова столкнулись, Шан Де наклонился к чужому уху, холодя влажную кожу своим дыханием. — Ты же рад, что она оказалась в коме, да? Ты бы ещё сильнее обрадовался, если бы её и вовсе не стало, потому что из комы то она ещё может выйти. А ты этого не хочешь.       Гостблейд что есть силы зажмурил глаза, чтобы согнать вставший перед ними образ Ноно, улыбающейся и счастливой. Живой и здоровой. Какой же счастливой она была, когда рядом не было Гостблейда.       — Ведь это же так приятно: постоянно упираться в мысль, что ты уже ничего не можешь сделать. — голос Шан Де стал тише, встав на грани с лихорадочным бормотанием. — Бесконечно прокручивать в голове сценарии того, как бы ты мог поступить, как бы мог её спасти, прекрасно зная, что уже ничего не изменишь. Да если бы тебе и представилась возможность, ты бы всё равно ничего не изменил.       Пальцы Шан Де сжались настолько сильно, что Гостблейд снова начал задыхаться.       — Ведь чувство вины такое прекрасное, да? Это то, чему можно посвятить всю свою жизнь. Гнаться за местью, купаться в жалости и ненависти к себе ведь куда проще, чем быть хорошим родителем. Куда проще заставить мёртвого человека думать и принимать решения за тебя, чем делать этого самому. Очнись она, ты бы не знал, что с ней делать. Ты бы совершил точно такие же ошибки.       Шан Де навалился на него агрессивнее и Ван И до предела напряг челюсть, кусая ковёр и весь сжимаясь в предвкушении близящегося распада. Его кожа горела, его внутренности горели, его чувства скользили на грани приятных и неприятных, становясь слишком оголёнными, слишком обострёнными. Его голова шла кругом от недостатка воздуха. Из его рта вырывались звуки, похожие на всхлипы, которые он не мог подавить из-за их непривычности.       — Ты сам во всём виноват. Живи с этим.       Гостблейд позорно выгнулся, повинуясь каким-то первобытным инстинктам, и через несколько мгновений обмяк, полностью лишённый сил. Он чувствовал, как Шан Де двигается в нём ещё какое-то время прежде чем тот тоже замер и резко отпрянул, будто опомнившись. Он убрал руку и Гостблейд шумно закашлялся, пытаясь восстановить дыхание. По его бедрам потекла тёплая влага, отчего он тут же поморщился; наваждение медленно слезало с него, снова позволяя чувствовать брезгливость. Фрагменты мира постепенно собирались воедино: звуки соединялись с картинкой, к ним добавлялись запахи и ощущения. Шорох чужих движений, слабое освещение ночного неба, запах чужих духов, липкость кожи — Гостблейд чётко осознал всё и сразу, будто бы заново вернулся к жизни.       Он услышал, как Шан Де отдалился и вышел из унизительной позы, садясь на ковёр. Первым, что он отметил, был нож, который всё ещё лежал возле ножки стола и было потянулся, чтобы вернуть его в ножны, но замер, почувствовав чужое приближение. Не шевелясь, он поднял глаза вверх, различая уже одетого Шан Де, который натягивал перчатку на свою правую ладонь, смотря чётко на Гостблейда. В этом взгляде уже не читалось прежней злобы, бешенства или лихорадки; он снова опустошился, выражая собой только поверхностное осознание другого человека. У Гостблейда промелькнула мысль, что он бы предпочёл его злость.       — А, знаешь, — ткань перчатки натянулась, когда встретилась с кончиками пальцев, — у меня есть для тебя идея.       Шан Де подошёл ближе и присел на корточки рядом с Гостблейдом, накрывая того своей тенью.       — Хочешь ты того или нет, но твоя дочь ещё жива и теперь о её существовании знает гораздо больше людей. А, значит, её с большей вероятностью могут использовать против тебя.       Рука Шан Де медленно приблизилась к чужому лицу и коснулась виска, заправляя прядь волос за ухо. В груди у Гостблейда что-то перевернулось.       Тепло теряет свой смысл, когда становится излишним; а когда его недостаёт, то даже малейшее поднятие температуры способно согреть.       — Ян Мо очень переменчивый человек. Он сам сказал тебе разорвать контракт, но очень скоро может принять твою растущую независимость как угрозу. И если до тебя самого он добраться не сможет, то не побрезгует попытаться добраться до твоих близких.       Гостблейд почувствовал, как его позвоночник выпрямился.       — Так что я бы посоветовал себе обратить своё желание мести именно на него. — Шан Де убрал руку и выпрямился во весь рост. — Если хочешь доказать, что хоть что-то из того, что я сказал неправда, то иди и позаботься о том, чтобы твоей дочери ничего не угрожало. А лучше опереди эту угрозу. Он от тебя этого не ждёт — в его глазах ты собственность компании.       Шан Де совершенно спокойно повернулся к Гостблейду спиной, — множеством уязвимых точек, — и направился к выходу. Только лёгкая растрёпанность волос и наспех накинутая одежда могли стать доказательством того, что между ними совсем недавно произошло.       — Не потеряй и эту возможность. Другой уже может и не быть. — с этими словами он вышел, оставляя Гостблейда одного.       Из распахнутого окна лилась прохлада ночи, окутывая его ознобом. На коже застыла отвратительная плёнка пота вместе с синяками на рёбрах, лице и коленях, которые только сейчас вспомнили о том, что должны болеть. Гостблейд аккуратно потер ушибленную скулу и оглянулся в поисках того, чем можно вытереться. Короткая вылазка по ящикам стола подарила ему пачку салфеток, которыми он протёр свои бёдра и натянул штаны, закрепляя ремень с пустыми ножнами. Его тело чувствовалось так, будто было выпотрошено: пустое, даже ещё пустее, чем было всегда. О том, что оно ещё живое напоминало только сердцебиение: кажется, единственное, что бывало в Гостблейде неспокойным. Только чувствуя его скорость он мог определить, что о чём-то переживает или чего-то боится.       — Он не то, что не раскаивается, он вообще ничего не чувствует! Как хорошо, что он убрался из нашего дома.       Гостблейд обогнул стол, возвращаясь за своими отброшенными ножами и монотонно вкладывая их на свои места. Он подобрал сброшенный у шкафа плащ, накинул его на плечи и ступил на оконную раму, окуная тело в безразличную атмосферу ночи. Ветер растрепал его волосы почти так же, как чужая рука совсем недавно. Гостблейд поддался вперёд и в несколько прыжков оказался обеими ногами на земле; на безлюдной улице, где никто не мог стать ему свидетелем. Словно обитающая в Гостблейде пустота нашла себе выход наружу и простелилась на долгие километры вперёд; словно он действительно стал призраком, не способный отойти ко сну или вернуться к себе домой.       Его сердце продолжало биться о рёбра. Он приложил руку к левой половине груди, улавливая эту вибрацию. Все его чувства существовали только в этих вибрациях, не способные подняться выше и дойти до разума. Но они всё же были. То, что он являлся призраком ещё не означало, что у него совсем не было чувств. В конце концов, непонимание чувств не стирает их наличие — оно просто делает их необъяснимыми. Это было тем, чего Гостблейд не мог понять долгие годы, смотря на свои подрагивающие пальцы или подгибающиеся колени из клетки своего разума, в которой всегда царило полное безветрие, будто бы под толщей воды. Это было тем, что он понял, когда у него возникла необходимость вынимать из себя эти клочки того, что обычно зовётся эмоциями и накладывать их на слова.       Но Гостблейд не мог говорить. По крайней мере, до сегодняшнего дня.       Он отнял руку от груди и посмотрел на своё запястье: голограмма снова казалась чёткой, двигаясь по кругу в попытках вместить все свои цифры. Открыв рот, он, ожидаемо, не смог произнести ни звука: проклятие снова было активно. Но теперь оно уже не чувствовалось настолько всесильным. Во всяком законе возможно найти брешь, просто всё это время Гостблейд понятия не имел, где нужно её искать; а ведь всё оказался так просто. Он оглянулся к окну, из которого выбирался наружу. Окно, где был человек, который последним слышал голос Ван И перед тем, как сила веры отняла его. Шан Де бросил на него последний безразличный взгляд перед тем, как задёрнуть шторы.       Решение ведь всегда было таким простым: мы запоминаем людей из прошлого такими, какими они были в прошлом.       Ван И не мог заговорить для Нуоно, потому что на момент её рождения уже не мог этого делать. Единственными, кто ещё мог помнить его голос или просто сам факт, что он мог говорить были его семья и Шан Де. Когда мы взаимодействуем с людьми, которых не видели долгое время, то подсознательно ожидаем, что они остались такими же, какими и были когда-то. Вот что произошло: когда Шан Де смотрел на Гостблейда, он невольно вспоминал восемнадцатилетнего Ван И. Он ожидал увидеть его таким, как выросшие друзья детства, разделённые расстоянием, ожидают увидеть друг друга детьми. Они с Шан Де не были друзьями — теперь скорее наоборот, но всё ещё хранили воспоминания друг о друге. Ван И тошнило от него, он хотел его убить, но раболепие юношества, эта отвратительная тяга к человеку авторитетнее и старше, способному наконец-то найти тебе нужное применение путали ему голову.       Возможно, Ван И всю свою жизнь так или иначе искал способа оказаться использованным; искал хоть что-то, что могло помочь ему закрепиться в мире, где он волей-неволей вынужден был жить.       Гостблейд сильно тряхнул головой, отгоняя мысль. Он оттолкнулся пятками от земли и бегом направился к башне, кружляя в лабиринте из тёмных переулков, сохраняющих ему анонимность.       Он не убьёт Шан Де; по крайней мере, пока что. Пока не найдёт достойное применение этой лазейки в силе веры, пока достойно не использует его для защиты Ноно. Шан Де мог говорить что угодно, — в конце концов, большинство его слов были адресованы самому себе, — но Ван И никогда не пожелал бы навредить своей дочери, и он уж точно не позволит кому-то другому сделать это снова. Если для этого ему надо перерезать глотку Року — пусть так, по нему всё равно особо никто скучать не будет. Если нужно вмешаться в политическую грызню, став инструментом в руках чьей-то мести, то так тому и быть. Ван И теперь сам по себе, но он точно не справится с крупнейшим геройским агентством в одиночку.       И речь. Пока жив Шан Де, Ван И сможет найти способ поговорить с дочерью.       Если она сможет выйти из комы. Если в ней останется та, кого называли Ван Нуоно.       Ван И сощурил глаза от навязчивого освещения в холле Башни. Он почти что вслепую добрёл до лифта, зашёл внутрь и нажал на кнопку нужного этажа. Кажется, он по-настоящему устал: это была усталость, что копилась в нём долгие годы; усталость, которую нельзя было строго отнести ни к физической, ни к моральной. Его глаза с трудом открылись лишь для того, чтобы встретиться со своим же лицом в зеркале напротив. После стольких лет Ван И так и не ни соотнести себя с этим лицом, не понять, кому же оно в самом деле принадлежало: ему самому или его поклонникам? Как же наивно было с его стороны полагать, что с возрастом ему придут все ответы и станет хоть немного, хоть чуточку легче. Всё, что подарили ему годы — это возрастные изменения, разрушенную жизнь и усталость.       В конце концов, с течением времени Ван И совершенно не изменился.