Одно лицо на двоих

Глава 21. Год пролетел незаметно. Сынмин даже не понял, куда исчезли дни, недели, месяцы. Они слились в одну сплошную полосу — утро, кофе, Минхо, университет, прогулки по городу, споры о том, какой фильм лучше посмотреть вечером, поцелуи под одеялом, когда за окном шумел дождь. Иногда казалось, что они всегда были вместе — не год, а целую жизнь. Иногда казалось, что время летит слишком быстро и не успеваешь насладиться моментом. Сегодня Сынмин сидел на лекции, лениво записывая что-то в тетрадь, когда Минхо зашевелился рядом. Он посмотрел на парня — тот выглядел нормально, может быть, чуть бледнее обычного, но не настолько, чтобы вызывать беспокойство. — Минхо, точно всё хорошо? — спросил Сынмин, когда они вышли из аудитории. Он стоял возле парня, чувствуя, как внутри шевелится тревога. Минхо редко жаловался на здоровье — он был из тех людей, которые терпят до последнего, а потом падают и уже не встают. Сынмин хотел проводить его до остановки, может быть, поехать с ним, убедиться, что всё в порядке, приготовить чай с имбирем, укрыть одеялом. — Всё хорошо, Сынмин-и, — ответил Минхо, и его голос был таким мягким, таким тёплым, что тревога немного отступила. — Правда. Он наклонился и чмокнул Сынмина в лоб. Коротко, легко, почти невесомо. Так целуют, когда хотят сказать: «Не волнуйся. Я справлюсь. Всё будет хорошо». Сынмин кивнул, хотя внутри всё ещё оставался холодок беспокойства. Минхо улыбнулся, развернулся и пошёл к выходу из университета. Сынмин смотрел ему вслед, пока его фигура не скрылась за поворотом. Минхо соврал. Он соврал, что ему плохо. На самом деле он чувствовал себя прекрасно — может быть, даже слишком хорошо, потому что внутри всё кипело от волнения, предвкушения и страха. Он шёл по улице быстрым шагом, обгоняя прохожих, и его сердце колотилось где-то в горле. Он готовил сюрприз для Сынмина. Всё-таки прошёл год их отношений. Год с того момента, когда они перестали быть чужими, год с того дня, когда Сынмин сказал «да», даже не осознавая этого. Год, который изменил их обоих. Минхо решил начать с цветов. Он зашёл в маленькую цветочную лавку на углу, ту самую, мимо которой они проходили каждый день по дороге домой, но никогда не заглядывали внутрь. Продавщица — миловидная девушка с веснушками и добрыми глазами — улыбнулась ему, как постоянному клиенту, хотя он был здесь впервые. — Что ищете? — спросила она. — Пионы, — ответил Минхо. — Красивые. Самые красивые, какие у вас есть. Девушка кивнула, будто понимала, что речь идёт не просто о цветах. Она выбрала букет — не огромный, не вычурный, а нежный, воздушный, розово-белый, как рассвет. Пионы пахли сладко, чуть приторно, и этот запах напоминал Минхо о чём-то далёком, почти забытом. О детстве, может быть. О доме. О счастье. Он заплатил, вышел на улицу и вдохнул полной грудью. День был солнечным, прозрачным, золотым — первым настоящим осенним днём, когда воздух ещё не холодный, но уже не летний. Пионы в его руке качались на ветру, и лепестки шелестели, как будто шептали что-то важное. Теперь он пошёл в ювелирный магазин. Минхо стоял перед витриной и смотрел на кольца. Маленькие, изящные, сверкающие в свете ламп. Серебро, золото, платина — глаза разбегались. Он не знал, что выбрать. Не знал, какой палец мерить. Не знал, понравится ли Сынмину. Продавец — пожилой мужчина с седой бородой и цепким взглядом — терпеливо ждал, пока Минхо сделает выбор. — Кому ищете? — спросил он. — Девушке, жене, или же сес.. — Парню, — ответил Минхо, и это слово прозвучало гордо, даже вызывающе. Продавец не поменял лица. Только кивнул, будто слышал это тысячу раз. — У нас есть коллекция для пар. Можете подобрать одинаковые. Минхо кивнул. Он хотел одинаковые. Чтобы на их руках блестело одно и то же солнце, отражалось одно и то же золото. Чтобы все видели — они вместе. Навсегда. Он выбрал два кольца из белого золота — тонкие, гладкие, без камней. Простые, как их любовь. И сложные, как их любовь. Продавец упаковал кольца в маленькую бархатную коробочку, перевязал ленточкой. Минхо спрятал её в карман куртки и почувствовал, как внутри разливается тепло. Не только от солнца — от того, что он наконец решился. Вечером когда его любимый придёт домой. Минхо посмотрит в глаза Сынмину. Скажет то, что хотел сказать уже давно. И надеялся, что ответ будет «да». --- Из ювелирного магазина Минхо вышел с лёгким сердцем и тяжёлым карманом — не от денег, которых он не жалел, а от обещания, которое теперь лежало в маленькой бархатной коробочке. Он сунул руку в карман куртки, нащупал её пальцами, провёл по гладкой поверхности, по ленточке, завязанной аккуратным бантом. Коробочка была почти невесомой, но для Минхо она весила больше, чем все медали и кубки, которые когда-либо висели на его стене. Он вышел на улицу, вдохнул осенний воздух — прозрачный, чуть горьковатый от запаха первых опавших листьев — и направился к маленькому магазинчику через дорогу. Там, за пыльной витриной, уже несколько дней висели свечи, которые он присмотрел ещё на прошлой неделе. Он зашёл внутрь, выбрал самые лучшие — кремовые, с тонким ароматом ванили и корицы, те, что горели ровно и долго, не коптя. Продавщица, пожилая женщина с добрыми глазами и седыми волосами, уложенными в аккуратный пучок, улыбнулась ему, будто знала, зачем он их покупает. — Для девушки? — спросила она, заворачивая свечи в крафтовую бумагу. — Для парня, — ответил Минхо, и в его голосе прозвучала та же гордость, что и в ювелирном магазине. Женщина не удивилась. Только кивнула, улыбнулась шире и добавила в пакет маленький мешочек с сушёными лепестками роз — «для настроения», как она сказала. Минхо поблагодарил, положил свечи в рюкзак и пошёл дальше. Он знал, что не успеет приготовить ужин сам. Украшение комнаты, свечи, цветы, подготовка к сюрпризу — на это уйдёт всё время, а готовить он хотел не спеша, с душой, а не впопыхах. Поэтому ещё утром он заказал доставку из маленького ресторанчика, где они с Сынмином любили бывать по выходным — того самого, с деревянными столиками и приглушённым светом, где подавали пасту, от которой Сынмин всегда закатывал глаза от удовольствия. Минхо заказал всё, что любил его парень: карбонару с беконом, салат с рукколой и пармезаном, тирамису на десерт. И бутылку просекко — ту самую, которую они пили часто. Он вернулся домой, открыл дверь, и привычный запах квартиры обнял его, успокаивая. Коты встретили его громким мяуканьем — Суни тёрся о ноги, Дуни запрыгнул на тумбочку в прихожей, Дори важно восседал на подоконнике и смотрел на Минхо с высоты своего величия. Он начал украшать. Достал свечи — кремовые, тяжёлые, пахнущие ванилью и корицей — и расставил их по комнате. На подоконник, на тумбочку, на старый комод, который достался им от бабушки Сынмина. Зажёг их одну за другой, и комнату наполнил мягкий, трепетный свет — тёплый, золотистый, мерцающий. Тени плясали на стенах, и Минхо показалось, что комната стала больше, уютнее, почти сказочной. Он достал пионы — розово-белые, нежные, с тяжёлыми головками, которые клонились вниз под тяжестью лепестков. Поставил их в вазу — ту самую, хрустальную, которую Сынмин нашёл на блошином рынке и притащил домой, сказав, что «когда-нибудь она пригодится». Минхо тогда посмеялся, но вазу сохранил. И вот — пригодилась. Пионы пахли сладко, чуть приторно, и этот запах смешивался с ароматом свечей, создавая атмосферу чего-то особенного, торжественного, почти нереального. Минхо отступил на шаг, оценивая результат. Не хватало только еды и… кольца. Он поставил на стол две тарелки — белые, с золотым ободком, которые они купили на распродаже вместе, когда только начали жить вместе. Разложил приборы, сложил салфетки треугольниками, как учила мама. Поставил бокалы для просекко — высокие, тонкие, почти прозрачные. В дверь позвонили. Минхо вздрогнул, выпрямился, поправил футболку. Он посмотрел на часы — до прихода Сынмина оставалось ещё полчаса, может быть, чуть меньше. Значит, это доставка. Он открыл дверь. На пороге стоял молодой парень в форменной куртке, с большим термопакетом в руках. За его спиной темнела лестница, на площадке горела тусклая лампочка, и где-то внизу хлопнула дверь подъезда. — Здравствуйте, — сказал парень, чуть запыхавшись — видимо, поднимался бегом. — Доставка из ресторана «Маленькая Италия». Заказ для Ли Минхо? — Да, это я, — ответил Минхо, принимая пакет. Он был тяжёлым — паста, салат, десерт, бутылка просекко — всего столько, что хватило бы на маленькую армию. Или на них двоих, голодных после долгого дня. Парень протянул ему чек, и Минхо расписался, стараясь не испачкать бумагу дрожащими пальцами. Волнение накатывало волнами — то отпускало, то снова накрывало с головой. — Спасибо, — сказал Минхо, слегка кланяясь. — Большое спасибо. — Пожалуйста, — улыбнулся парень. — Хорошего вечера. Минхо закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он смотрел на комнату — на свечи, на пионы, на накрытый стол — и чувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, почти болезненное. Любовь. Страх. Надежда. Всё смешалось в один тугой ком, который не давал дышать. — Ты справишься, — сказал он себе вслух. — Ты справишься. Коты смотрели на него с недоумением — они не привыкли к такому количеству свечей и цветов. Суни осторожно обнюхал пионы и чихнул. Дуни запрыгнул на стол, и Минхо пришлось согнать его оттуда, поймав за шкирку и усадив на пол. — Не лезь, — сказал он строго. — Сегодня особенный вечер. Дори, как всегда, был выше этого. Он важно прошествовал мимо, даже не взглянув на угощение, и устроился на подоконнике, свернувшись калачиком рядом с горящей свечой. Минхо достал из пакета контейнеры, поставил их на стол, открыл крышки. Аромат пасты с беконом наполнил комнату, смешиваясь с запахом пионов и ванили. Он разлил просекко по бокалам — пузырьки поднимались кверху, лопались, оставляя на стекле тонкую пенку. Он сел на стул, посмотрел на дверь. Сынмин придёт с минуты на минуту. И Минхо не знал, что скажет. Не знал, как встанет на колено. Не знал, как посмотрит в глаза. Но знал, что сделает это. Потому что Сынмин был его жизнью. Его домом. Его будущим. --- Сынмин открыл дверь своим ключом. Замок щёлкнул привычно, поворачиваясь в его руке, и дверь со старым, но таким родным скрипом отворилась. Он сбросил рюкзак с плеча ещё на пороге, не дожидаясь, пока закроет дверь. Ему скорее хотелось домой — туда, где было тепло, где его ждали, где он мог убедиться, что с Минхо всё в порядке, что ему не плохо. День был долгим. Лекции тянулись одна за другой, профессора что-то рассказывали, студенты что-то записывали, но Сынмин почти ничего не слышал. В голове крутилась одна мысль: Минхо ушёл, сказав, что ему нехорошо. А Минхо никогда не жаловался. Минхо терпел молча, стискивал зубы, прятал боль за усмешкой и самоуверенностью. И если он сказал, что ему плохо, значит, всё действительно было серьёзно. Сынмин уже приготовился к тому, что войдёт в квартиру и увидит Минхо, лёжащим на диване под одеялом, с градусником под мышкой и кружкой чая на тумбочке. Он уже мысленно перебирал лекарства в аптечке, решая, что дать в первую очередь, и прикидывал, успеет ли сбегать в круглосуточную аптеку до того, как та закроется. Но когда он вошёл в дом, в нос ударил незнакомый запах. Сладкий, тёплый, чуть пряный — он плыл по коридору, обволакивал, заставлял замереть на пороге и втянуть воздух глубже. Ваниль? И корица? Сынмин замер, пытаясь понять, откуда этот запах и что он здесь делает. Они никогда не жгли аромасвечи. Минхо говорил, что это «для девчонок», а сам предпочитал запах кофе по утрам и выпечки по выходным. — Минхо? — позвал Сынмин, снимая обувь. Кроссовки полетели в угол, носок зацепился за пятку, и он чуть не упал, но удержал равновесие, схватившись за стену. Сердце колотилось где-то в горле — от беспокойства, от неожиданности, от этого странного, нетипичного запаха, который не вписывался в их обычный вечерний ритуал. В проёме кухни появился Минхо. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и улыбался. Не своей обычной ухмылкой — хищной, самоуверенной, от которой у Сынмина подкашивались колени, — а другой, мягкой, почти застенчивой, какой Сынмин видел её всего несколько раз. Глаза Минхо блестели в полумраке, и он смотрел на Сынмина так, будто тот был единственным человеком на свете. Сынмин посмотрел на парня. На его рубашку с расстёгнутыми верхними пуговицами. На его волосы — уложенные, но уже растрёпанные, будто он постоянно проводил по ним рукой от волнения. На его руки — одна в кармане, другая лежала на косяке, и Сынмин заметил, что пальцы чуть дрожат. — Что ты тут начудил? — спросил Сынмин, и в его голосе смешались удивление и любопытство. — Почему так вкусно пахн... Он не успел договорить. Минхо перебил его. Не словами — жестом. Он поднёс палец к губам Сынмина, легонько прижал, заставляя замолчать. Кожа была тёплой, чуть шершавой, и от этого прикосновения по телу пробежали мурашки. — У меня для тебя сюрприз, Сынмин-и, — сказал Минхо тихо, и в его голосе не было обычной самоуверенности. Только волнение, надежда и что-то ещё, чему Сынмин не мог найти названия. Сынмин выпрямился, медленно, чувствуя, как внутри всё замирает. Сюрприз. Минхо не любил сюрпризы — ни делать, ни получать. Он был человеком простых, понятных вещей: уют, еда, секс, споры о фильмах. Если он говорил «сюрприз», значит, случилось что-то действительно важное. Минхо взял руку Сынмина в свою. Ладонь была горячей, чуть влажной от волнения. Пальцы переплелись, сжались — не больно, но ощутимо. Сынмин почувствовал, как его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Минхо повёл его на кухню. Шаги были медленными, почти торжественными. Коридор, по которому они проходили сотни раз, сейчас казался другим — длиннее, темнее, загадочнее. Из кухни струился тёплый, золотистый свет, и запах ванили и корицы становился всё сильнее. Сынмин не спрашивал, куда они идут. Не задавал вопросов. Он просто шёл, сжимая руку Минхо, и чувствовал, как внутри нарастает предвкушение. Не страх — нет. Что-то другое. Трепет. Ожидание чего-то большого, важного, того, что изменит их жизнь. Они вошли на кухню. И Сынмин замер. Комната была неузнаваема. Стол, за которым они завтракали каждый день, был накрыт белой скатертью — той самой, которую они купили на распродаже и так ни разу не использовали. На скатерти стояли свечи — кремовые, тяжёлые, с мягким, мерцающим пламенем, которое отбрасывало золотистые блики на стены и потолок. В хрустальной вазе стояли пионы. Нежные, розово-белые, с тяжёлыми головками, которые клонились вниз, будто кланялись им. Тарелки с золотым ободком, бокалы для просекко, приборы, разложенные с идеальной симметрией. В центре стола — две тарелки с едой. Паста, салат, десерт. И бутылка просекко, уже открытая, с торчащей пробкой. Сынмин перевёл взгляд на Минхо. Он стоял рядом, сжимая его руку, и улыбался. В его глазах отражался свет свечей, и Сынмин вдруг понял, что сейчас произойдёт что-то, о чём он даже не смел мечтать. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а в голове шумело так, будто там поселился целый улей. Он смотрел на Минхо — на его мягкую улыбку, на его блестящие глаза, на его дрожащие пальцы, которые сжимали его руку, — и не мог поверить, что это происходит наяву. — Минхо... — выдохнул он, и голос сорвался. — Мы же обсуждали, что годовщину будем праздновать в выходные дни. Слова вырвались сами, даже не обдуманные. Просто попытка отсрочить неизбежное, ухватиться за привычное, за обыденное, за то, что не требовало от него такой огромной, почти непосильной эмоциональной отдачи. Он не был готов. Он думал, что у него есть ещё два дня, чтобы подготовиться, чтобы успокоить сердце, чтобы придумать, что сказать и как себя вести. Минхо покачал головой, и его улыбка стала шире. — Тише, — сказал он, и в его голосе звучала такая нежность, что у Сынмина перехватило дыхание. — Я помню. Я сделал сюрприз, Минни. Минни — маленький, домашний, тёплый. Сынмин сначала возмущался, потом привык, а теперь каждый раз, когда слышал это слово, внутри разливалось что-то сладкое и тягучее. — Значит, ты обманул меня, что тебе плохо? — спросил Сынмин, и в его голосе смешались удивление, лёгкая обида и что-то ещё — восхищение, наверное. Минхо кивнул. Просто, без капли сожаления. Его улыбка стала чуть виноватой, но не раскаянной. Он знал, что делает, и не жалел об этом. — Садись, — сказал Минхо, подводя его к столу. Сынмин сел. Ноги были ватными, руки дрожали, и он чувствовал себя так, будто падает в пропасть, но падение было приятным — мягким, тёплым, обещающим что-то огромное и важное. Он смотрел, как Минхо взял цветы из вазы — те самые пионы, розово-белые, нежные, с тяжёлыми головками, которые пахли детством и счастьем. Отряхнул воду с стеблей, поправил лепестки, которые сбились от его неловких движений. А потом он встал рядом с Сынмином. Близко. Так близко, что Сынмин чувствовал тепло его тела даже через ткань рубашки. Чувствовал его дыхание — горячее, прерывистое. Чувствовал, как он волнуется, как дрожат его пальцы, когда он поправляет цветы. Минхо начал говорить. — Я не умею говорить красиво, — сказал он, и его голос был низким, чуть хриплым, будто он сдерживал слёзы. — Ты знаешь. Я не поэт, не писатель, не музыкант. Я не умею подбирать слова, не умею складывать их в предложения так, чтобы они звучали как песня. Он замолчал, сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Но я хочу, чтобы ты знал. Я хочу, чтобы ты слышал это каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Он посмотрел на Сынмина, и в его глазах отражался свет свечей — золотистый, мерцающий, живой. — Ты изменил мою жизнь, — сказал он. — Ты пришёл в неё, когда я был никем. Когда я врал всем и себе. Когда я думал, что любви не существует, что это просто слова, которые люди говорят, чтобы получить то, что хотят. Он провёл пальцами по лепесткам пионов, будто искал в них поддержку. — А потом ты посмотрел на меня. Не на маску, не на образ, не на брата, которым я притворялся. А на меня. Настоящего. Сломанного. Испуганного. И не отвернулся. Голос Минхо дрогнул, и Сынмин почувствовал, как к его собственным глазам подступают слёзы. — Ты был первым, кто сказал мне «я люблю тебя» и не потребовал ничего взамен. Первым, кто остался, когда узнал всё. Первым, кто не сбежал, когда я показал свою тьму. Минхо опустился на одно колено. Сынмин замер. Сердце остановилось, потом забилось где-то в ушах, в висках, в кончиках пальцев. Он смотрел на Минхо — на его дрожащие руки, на его влажные глаза, на его губы, которые шевелились, произнося слова, которые Сынмин не мог разобрать из-за шума в голове. В одной руке Минхо держал цветы — пионы, которые казались такими хрупкими, такими нежными, такими красивыми. В другой — маленькую бархатную коробочку, синью, перевязанную белой ленточкой. — Ты — моё утро, — сказал Минхо. — Ты — мой кофе, мой смех, мой дом. Когда я с тобой, я забываю, что такое страх. Я забываю, что такое одиночество. Я забываю, что такое боль. Он открыл коробочку. Внутри, на белой атласной подушке, лежали два кольца. Белое золото. Тонкие. Гладкие. Без камней. Простые. Как их любовь. — Я хочу просыпаться рядом с тобой каждый день, — сказал Минхо. — Я хочу слышать твоё дыхание, когда ты спишь. Я хочу чувствовать твою руку в своей, когда мы идём по улице. Я хочу спорить с тобой о том, какой фильм лучше, и мириться на кухне в два часа ночи. Он смотрел на Сынмина снизу вверх, и в его глазах блестели слёзы. — Я хочу быть твоим. Только твоим. Навсегда. Он протянул коробочку, и кольца блеснули в свете свечей. — Ты выйдешь за меня, Сынмин-и? — спросил он, и его голос сорвался. — Будешь моим навеки? Сынмин не мог говорить. Слова застряли в горле, и он просто кивнул. Кивал, и кивал, и кивал — быстро, отчаянно, будто боялся, что Минхо не поймёт, не поверит, передумает. Голова ходила ходуном, волосы падали на глаза, а он даже не убирал их — боялся пропустить хоть секунду этого момента. Слёзы потекли по щекам. Горячие, солёные, такие долгожданные. Сынмин не вытирал их — они катились по лицу, падали на губы, на подбородок, на руки, которые дрожали так сильно, что он не мог их унять. Он чувствовал, как они текут, и не хотел останавливаться. — Да, — выдохнул он наконец. Голос был хриплым, срывающимся, чужим. — Да. Да. Да. Тысячу раз да. Минхо рассмеялся. Сынмин смотрел на него сквозь пелену слёз — на его глаза, которые блестели, на его губы, которые дрожали, на его руки, которые, кажется, тряслись так же сильно, как и его собственные. Минхо смеялся, и в этом смехе было столько облегчения, столько счастья, столько любви, что Сынмин заплакал ещё сильнее. — Я так волнуюсь, — прошептал Минхо, и в его голосе не было привычной самоуверенности. Только страх. Только надежда. Только любовь. Он положил букет на пол — осторожно, будто боялся повредить лепестки. Пионы легли на на пол возле ног Сынмина, розово-белые, нежные, пахнущие летом и счастьем. Потом взял одно кольцо из бархатной коробочки. Белое золото блеснуло в свете лампы, отражая маленькие искры, похожие на звёзды. Минхо поднёс кольцо к руке Сынмина. Его пальцы дрожали, когда он взял запястье парня. Сынмин чувствовал, как пульс бешено колотится под его пальцами. Минхо тоже слышал — по тому, как расширились его глаза, по тому, как он сглотнул и облизал губы. — Я так волнуюсь, — повторил он, и Сынмин почувствовал, как его собственное сердце готово выскочить из груди. Оно колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Минхо начал надевать кольцо. Медленно, очень медленно. Он боялся сделать больно, боялся, что металл застрянет, боялся, что Сынмин передумает в последнюю секунду. Но кольцо скользнуло легко — идеально, будто было создано для этого пальца, для этой руки, для этого человека. Сынмин смотрел на золотой ободок, который обвил его безымянный палец, и не мог поверить. Это было реально. Это происходило. Минхо сделал ему предложение. Он перевёл взгляд на коробочку в руке Минхо. — Дай сюда, — сказал он, протягивая руку. Минхо отдал коробочку. Пальцы Сынмина тряслись так сильно, что он едва не уронил её. Он достал второе кольцо — такое же, как его, белое золото, гладкое, без камней. — Боже, мои руки так трясутся, — пробормотал он, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. Он взял руку Минхо. Его ладонь была горячей, влажной от волнения, и Сынмин вдруг понял, что они оба боятся. Оба не верят, что это происходит. Он надел кольцо. Минхо выдохнул — долго, шумно, будто выдыхал весь воздух, который копился в лёгких годами. Кольцо село идеально. Сынмин впился в его губы. Не нежно, не осторожно — жадно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Минхо ответил, его руки легли на лицо Сынмина, пальцы зарылись в волосы, притягивая ближе. Они целовались так, будто завтра не наступит, будто этот момент был единственным, что имело значение. Поцелуй становился глубже, жарче, требовательнее. Сынмин чувствовал, как Минхо поднимается с колена, как тянет его вверх, на себя, как его руки скользят по спине, прижимают ближе. Минхо хотел поднять его. Сынмин знал это по тому, как напряглись мышцы его рук, по тому, как он изменил угол поцелуя, по тому, как его пальцы сжали ягодицы. Но Сынмин оторвался от его губ. — Я знаю, что ты задумал, — сказал он, смеясь. Голос был сбитым, губы припухшими, щёки красными. Сынмин смотрел на Минхо — на его растрёпанные волосы, на его счастливые глаза. — Но я голодный, — добавил он, и смех вырвался наружу. Минхо замер. Секунду смотрел на него, не веря. Потом рассмеялся — громко, от души, запрокинув голову. — Ты невыносим, — сказал он. — Знаю, — ответил Сынмин, обвивая его шею руками. — Но ты меня любишь. — Люблю, — кивнул Минхо, притягивая его ближе. — Даже когда ты прерываешь самый важный момент ради еды. Он провёл тыльной стороной ладони по лицу Сынмина — медленно, едва касаясь, будто боялся повредить, будто гладил что-то очень дорогое и хрупкое. Ладонь скользнула по щеке, по скуле, по влажным дорожкам от слёз, которые ещё не успели высохнуть. Пальцы задержались на губах, и Минхо провёл по ним подушечками, чувствуя, как они дрожат под его прикосновением. — Я тоже голодный, — сказал он, и голос его стал низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Я так хочу тебя, что готов съесть. — Он наклонился к уху Сынмина и прошептал эти слова — горячо, почти неслышно, чувствуя, как по телу парня пробегает дрожь. Губы почти касались мочки, и Сынмин чувствовал, как каждый звук отдаётся где-то глубоко внутри, заставляя сердце биться быстрее, а дыхание сбиваться. Щёки парня залились румянцем ещё больше. Он и так был красным — от слёз, от смеха, от счастья, от этого бесконечного волнения, которое никак не отпускало. Но сейчас его лицо горело так, будто он стоял у открытого огня. Жар поднимался от груди к шее, от шеи к щекам, от щёк к ушам, и он знал, что сейчас выглядит так же красно, как пионы, которые всё ещё лежали на ковре в гостиной. — Минхо... — выдохнул Сынмин, и это прозвучало не как имя, а как мольба. — Что? — Минхо отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В его взгляде смешались желание, нежность и какая-то хитрая, довольная искра. — Передумал насчёт ужина? — Нет, — ответил он, чувствуя, как улыбка расползается по его лицу. — Но ты можешь меня съесть на десерт. Слова сорвались с губ сами, неожиданно даже для него самого. Сынмин не знал, откуда в нём взялась эта смелость — может быть, из кольца, которое согревало палец, может быть, из счастья, которое переполняло грудь, готовое выплеснуться наружу в любой момент. Он смотрел на Минхо и видел, как его зрачки расширяются, как взгляд становится темнее, тяжелее, как по телу пробегает едва заметная дрожь. Минхо ухмыльнулся. Той самой ухмылкой — хищной, довольной, собственнической. От этой ухмылки у Сынмина всегда подкашивались колени, и сейчас она подействовала как обычно — ноги стали ватными, сердце ухнуло куда-то вниз, а в животе запорхали бабочки. Минхо провёл руками по плечам парня — медленно, чувственно, будто изучал каждый сантиметр, каждую линию, каждый изгиб. Пальмы скользнули по ключицам, задержались на груди, потом двинулись вниз, по рёбрам, по животу, обхватили талию. Сынмин выдохнул, чувствуя, как каждое прикосновение оставляет за собой огненный след. Руки Минхо опустились ниже — по спине, по пояснице, сжали ягодицы. Сильно, требовательно, собственнически. Пальцы впились в мягкую плоть через тонкую ткань штанов, и Сынмин почувствовал, как электрический разряд пронзил всё тело, от позвоночника до кончиков пальцев. — Договорились, мой сладкий мальчик, — прошептал Минхо, и его голос был таким низким, таким хриплым, что у Сынмина перехватило дыхание. Минхо сжал ягодицы так сильно, что Сынмин тихо простонал — не от боли, от удовольствия, от того, как его тело отзывалось на каждое движение любимых рук. Звук вырвался сам, без разрешения, и Сынмин почувствовал, как щёки заливаются краской. — Уже не терпится перейти к десерту, — сказал Минхо, и в его голосе зазвучала та самая нотка, которая заставляла Сынмина забывать обо всём на свете. — Давай ужинать, мой будущий муженёк. Он поцеловал Сынмина в губы — коротко, но так, что Сынмин почувствовал вкус обещания. Потом отпустил, развернулся и сел за стол, оставив Сынмина стоять с бешено колотящимся сердцем и гудящим от возбуждения телом. --- Он медленно выходил, почти до конца, и снова входил — резко, глубоко, заставляя Сынмина выгибаться и кричать. Кровать скрипела в такт его движениям, пружины ходили ходуном, и где-то в углу слышалось тихое мяуканье — коты, разбуженные шумом, не понимали, что происходит, но не решались войти. Минхо был внутри него. Весь. Полностью. Так глубоко, как только можно. Сынмин чувствовал его каждой клеточкой своего тела, каждый удар сердца отдавался в том месте, где они были соединены. Он чувствовал, как член Минхо пульсирует внутри, как напряжены его бёдра, как тяжело он дышит. И это было прекрасно. Это было то, ради чего стоило жить. Сынмин стонал в волосы своего будущего мужа. Громко, отчаянно, не сдерживаясь. Из него выходили все гласные звуки — они смешивались в один непрерывный, тягучий стон, который разносился по всей комнате, отражался от стен, возвращался обратно, усиливая ощущения. Он не контролировал себя. Не мог. Каждый толчок Минхо выбивал из него новый звук, и он не хотел их сдерживать — хотел, чтобы Минхо слышал, как ему хорошо. Хотел, чтобы весь мир слышал, как он любит этого человека. Минхо вбивался в него. Не медленно, не нежно. А так, как они любили. Жёстко, глубоко, почти безжалостно. Именно так — как в тот самый первый раз, когда он брал Сынмина в том доме, на выпускном. Сынмин вспомнил ту ночь — как он стоял у дерева, как Минхо подошёл к нему, как повёл наверх, как вошёл в него впервые. Тогда было больно, страшно, неправильно. Но сейчас — сейчас это было правильно. Потому что сейчас он знал, кто перед ним. Потому что сейчас он любил этого человека. Потому что сейчас этот человек был его будущим мужем. Слёзы текли из глаз Сынмина. Не от боли — от счастья. От того, что они есть друг у друга. От того, что они прошли через всё — через ложь, через боль, через предательство, через отчаяние — и остались вместе. От того, что Минхо сдержал своё слово. Он сказал: «Я буду ждать». И ждал. Он сказал: «Я тебя никому не отдам». И не отдал. Он сказал: «Я люблю тебя». И доказал это — каждым днём, каждым взглядом, каждым прикосновением. Минхо наклонился и поцеловал его слёзы — солёные, горячие, настоящие. Облизал щёки, веки, ресницы. Потом поцеловал в губы — глубоко, властно, заставляя отвечать. Сынмин вцепился в его плечи, ногти впились в кожу, и он чувствовал, как Минхо вздрагивает от этого, как его мышцы напрягаются ещё сильнее. — Я люблю тебя, — выдохнул Минхо ему в губы. — Я так тебя люблю. Ты даже не представляешь. — Представляю, — ответил Сынмин сквозь слёзы. — Потому что я люблю тебя так же. Минхо ускорился. Движения стали быстрее, резче, глубже. Кровать скрипела так, что, казалось, сейчас развалится. Но им было всё равно. Существовали только они. Только их тела. Только их любовь. Сынмин кончил первым. Выгнулся, закричал, вцепился в Минхо так, что, наверное, оставил синяки. Его тело содрогалось в конвульсиях, и он чувствовал, как внутри пульсирует член Минхо, как он сжимается вокруг него, как Минхо продолжает двигаться, растягивая его оргазм. Минхо кончил следом. Горячая струя заполнила Сынмина, и он почувствовал, как по телу разливается тепло — не физическое, от семени, а какое-то другое, глубокое, настоящее. Минхо рухнул на него, тяжелый, мокрый от пота, и Сынмин обнял его, прижал к себе, уткнулся лицом в его мокрые волосы. Они лежали так долго. Молча. Только дыхание, только стук сердец. — Минхо? — позвал Сынмин. — М? — Мы теперь всегда будем вместе? — Всегда, — ответил Минхо. — Обещаю. Сынмин закрыл глаза и улыбнулся. В комнате пахло сексом и любовью, потом и счастьем. Они лежали, обнявшись, и думали о том, что завтра начнётся новый день. Что нужно будет вставать, идти в университет, делать домашние задания, решать проблемы. Но это было завтра. А сегодня — только они. — Минхо? — М? — Спасибо тебе. — За что? — За то, что ты есть. За то, что ты не сдался. За то, что ты меня любишь. Минхо поднял голову и посмотрел на него. В его глазах отражался лунный свет, и они были такими тёплыми, такими родными. — Я буду любить тебя всегда, — сказал он. — Даже когда мы состаримся. Даже когда у нас будут морщины и седые волосы. Даже когда мы не сможем каждый день заниматься любовью. Я буду любить тебя. Сынмин засмущался. До корней волос, до кончиков пальцев, до пяток. Жар залил щёки, уши, шею, грудь — он чувствовал, как горит всё тело, как сердце колотится где-то в горле, как слова застревают в языке, потому что всё, что он мог сказать, казалось недостаточным. Неправильным. Слишком простым для такого момента. Минхо говорил это так спокойно, так уверенно, будто речь шла о погоде или о том, что они будут есть на завтрак. Но в его глазах — тёмных, глубоких, влажных — Сынмин видел, чего стоило ему это обещание. Видел страх, который он прятал за усмешкой. Видел любовь, которую он никогда не умел выражать словами, но которая сейчас выплёскивалась из него, заполняя всю комнату, весь мир, всю вселенную. — Дурак, — прошептал Сынмин, чувствуя, как губы расплываются в улыбке. — Ты дурак, Минхо. Самый большой дурак на свете. — Твой дурак, — поправил Минхо, и в его голосе появилась знакомая усмешка. Сынмин легонько стукнул его по ягодице — не сильно, скорее символически, чтобы хоть как-то выпустить наружу эту смесь смущения, счастья и любви, которая переполняла его. — Давай слезай с меня, — сказал он, чувствуя, как его тело всё ещё прижато к телу Минхо, как он всё ещё чувствует его внутри, как тяжело дышать от этого веса. — Ты тяжёлый. — Не слезу, — ответил Минхо, утыкаясь носом в его шею. — Ты мой. Теперь официально. Можешь привыкать. — Ещё не официально, — возразил Сынмин, но его руки уже обвивали спину Минхо, прижимая ближе. — А что это? — Минхо поднял руку, показывая кольцо. — Просто украшение? Сынмин посмотрел на их руки — на свою, лежащую на спине Минхо, и на руку Минхо. Два кольца из белого золота. Его будущий муж. Этот человек, который лежал сейчас рядом, прижимая его к себе так, будто боялся потерять, — он был его. И Сынмин был его. И это было правильно. Это было единственное, что имело значение. Минхо поцеловал шею парня, слегка покусывая, игриво, оставляя влажные следы. Его губы двигались медленно, от ключицы к уху, от уха к кадыку, от кадыка к ямочке за ухом. Сынмин чувствовал, как его дыхание становится глубже, как сердце начинает биться быстрее, как по телу разливается то самое тепло, которое он знал так хорошо. — Знаешь... — начал Минхо, не отрываясь от шеи. Голос его был низким, хриплым, с той особенной интонацией, от которой у Сынмина всегда подкашивались колени. — От мысли, что ты теперь мой навеки... Я снова возбудился. Сынмин слышал усмешку Минхо — тихую, довольную, собственническую. Эта усмешка вибрировала на его коже, смешивалась с поцелуями, проникала в кровь, разносясь по всему телу. Минхо так и не вышел из него. Всё это время — пока они говорили, пока смеялись, пока смотрели на кольца — он оставался внутри. Сынмин чувствовал, как его член пульсирует, как он постепенно становится твёрже. Минхо сделал маленький толчок. Совсем маленький, едва заметный — но Сынмин почувствовал его всем телом. Выдохнул, зажмурился, вцепился в плечи Минхо. — Ах... — вырвалось у него непроизвольно. — Вот так, — прошептал Минхо ему в ухо. — Вот так я хочу тебя слышать. Он сделал ещё один толчок — чуть глубже, чуть сильнее. Сынмин застонал, запрокидывая голову, открывая шею для поцелуев. — Минхо... — выдохнул он. — Мы же только что... — А я хочу ещё, — ответил Минхо, и в его голосе не было стыда. Только желание. Только любовь. Только "ты мой, и я хочу тебя чувствовать". Он начал двигаться — медленно, плавно, не выходя до конца. Его член скользил внутри, и Сынмин чувствовал каждое движение, каждый сантиметр, каждый поворот. Сынмин стонал — тихо, счастливо, обнимая Минхо за шею, прижимая его к себе. Его пальцы зарылись в мокрые волосы, запутались в них, не желая отпускать. Каждый толчок отдавался во всем теле теплом, каждый вздох Минхо смешивался с его собственным дыханием, и в этой тихой, интимной симфонии не было ничего лишнего. Он чувствовал, как его сердце бьется в унисон с сердцем Минхо. Как их тела двигаются в одном ритме, как мысли исчезают, оставляя только ощущения — тепло, близость, любовь. Вот оно. Счастье, которое Сынмин всегда хотел иметь. То, о котором он боялся даже мечтать. То, что казалось невозможным, недостижимым, выдуманным. Чтобы его любили. По-настоящему, без условий, без страха, без оглядки на то, что скажут другие. Чтобы у него был любимый человек, который будет рядом всегда. Не только в хорошие дни, но и в плохие. Не только когда смешно, но и когда больно. Не только когда легко, но и когда кажется, что мир рушится. И этот человек был здесь. Внутри него. Вокруг него. С ним. Слезы снова подступили к глазам — не от боли, не от страха, а от переизбытка чувств, от того, что слова не могли передать и десятой доли того, что творилось у него внутри. — Я... Я люблю тебя, — прошептал Сынмин сквозь стоны, и голос его дрожал, срывался, но в нем была такая сила, такая правда, что, наверное, ее можно было услышать за стеной. — Сильно. Он сжал Минхо в объятиях так сильно, как только мог, вжимая его в себя, боясь, что если ослабит хватку, то этот момент исчезнет, растворится, окажется сном. — Я не отпущу тебя, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала клятва. Не обещание — клятва. Та, которую не дают просто так. Та, которую произносят один раз в жизни, и она остается с тобой навсегда. Минхо замер на секунду. Поднял голову, посмотрел на Сынмина. В его глазах блестело что-то влажное, и Сынмин не знал, были ли это слезы или просто отражение лунного света. — Глупый, — сказал Минхо, и голос его был хриплым, сбитым. — Я и не собираюсь уходить. Он поцеловал Сынмина — нежно, медленно, вкладывая в этот поцелуй все, что не мог сказать словами. Сынмин ответил, и они снова задвигались — тихо, плавно, как будто время остановилось и у них была целая вечность. Они кончили почти одновременно, смотря друг другу в глаза, и Сынмин впервые в жизни почувствовал, что такое настоящее, абсолютное счастье. Не то, которое мимолетно, как вспышка фотоаппарата. А то, которое остается с тобой навсегда, которое греет изнутри даже в самые холодные дни, которое дает силы жить, дышать, идти дальше. Минхо упал на него, тяжелый, мокрый от пота, и Сынмин обнял его, прижал к себе, уткнулся носом в его макушку. — Ты мой, — прошептал он. — Только мой. — А ты мой, — ответил Минхо. — И ничей больше. Они лежали так долго. Молча. Слушая дыхание друг друга, чувствуя, как бьются сердца — сначала быстро, возбуждённо, потом медленнее, спокойнее, в унисон. В комнате было тихо, только где-то далеко за окном слышались редкие машины, только коты возились в коридоре, только их дыхание — ровное, глубокое, синхронное. Минхо лежал на груди у Сынмина, уткнувшись носом в его ключицу. Его волосы щекотали подбородок, и Сынмин иногда проводил по ним рукой — просто так, потому что хотелось касаться. Потому что теперь это было разрешено. Всегда. Им было плевать на всё. И на всех. На родителей, которые не приняли. На брата, который остался в прошлом. На друзей, которые крутили пальцем у виска. На соседей, которые косились на них в лифте. На продавщиц в магазине, которые перешёптывались за спиной. На мир, который ещё не научился принимать таких, как они. Им было плевать. Потому что они нашли друг друга. Потому что они прошли через ложь, через боль, через предательство и отчаяние — и остались вместе. Потому что они держались за руки, когда хотелось разжать пальцы и упасть. Потому что они смотрели в глаза, когда хотелось опустить взгляд и сбежать. Это была их любовь. Не такая, как у всех. Неправильная, как говорили некоторые. Грешная, как шептались за спиной. Невозможная, как думали многие. Но она была. Настоящая. Живая. Дышащая. Сынмин чувствовал, как сердце Минхо бьётся под его ладонью — ровно, сильно, уверенно. Он чувствовал, как его собственное сердце отвечает ему тем же ритмом, как они сливаются в одно целое, как исчезают границы между «я» и «ты», остаётся только «мы».