Сборник пост-философии

«Презираю эти конченные автобусы», — думал Фридрих Ницше, когда в очередной раз ехал в автобусе. На улице было жаркое лето. Асфальт чуть ли не топился под гнётом сорока градусов. Даже деревья выглядели лениво в этот день. Он, стоя среди потной, жирной толпы людей, держался за верхний поручень. Его прижимали со всех сторон. Сзади был какой-то дед, упирающийся прямо в пятую точку. А спереди пухлая, сорокалетняя бабка, от которой воняло котами. Билетерша была такой широкой, что даже в одно предложение не влезает. Ницше был уверен: работодатели берут самых жирных билетерш. Ницше потянулся к окну, чтобы открыть его. Но бабка запищала как десять её тонущих кошек: — НЕ НАДО ОТКРЫВАТЬ ОКНО, ДУЕТ! Рука сразу отдалилась от ручки. Из-за жары непонятно, ведь Ницше уже был красным, но сейчас он был готов взорваться со злости. Не хватит матов в немецком словаре, чтобы описать такие чувства. А автобус продолжает шататься. И до конечной долго ехать. С каждым толчком капли пота текут ниже и ниже. Даже в мысли лезут эти люди. На улице оранжевая осень. Начинает холодать, но недостаточно чтобы ледяной ливень превратился в снег. На каждом квадрате дороге есть слякоть, а деревья полысели. «Осень — лучшее время для самоубийства» — подумал Ницше. Но убиваться не собирался, ему ещё долго мучаться в автобусах. Усатый философ сидит на мокром сидении у окна. Под ним ботинки, от которых раскалываются куски сухой грязи. Температура стабильная в своей нестабильности. Как только становиться жарко — на остановке открывают двери, и холод возвращается. Школьники не могут додуматься снять рюкзаки. Об этом же не учат в школе — снимать рюкзаки в автобусе. Сидят у дверей как стадо, как хранители ворот блять. На улице все накрыто белым одеялом. Холодрыга жёсткая, мороз до мозга костей. Деревья совсем оголились, лишь снег их укрывает. Этот же снег сейчас топится у двери автобуса. Укрытый в футболку, свитер и пальто, Ницше находился в очередном полном автобусе. Но зима по всей видимости была разная в каждого — кто-то ходил в одной ишь кофте, а кто-то надевал пять шуб. Одним из таких индивидуумов оказалась тётя рядом с Ницше. Худой она не была, а в добавок зачем-то надула пуховик, занимая пол-автобуса. Без понятия, что хуже: низкая температура поручня, или пуховик, который мешает схватиться за этот поручень. Зато через слои одежды кожа не соприкасается. На улице тает снег. Тепло приход назад, но как всегда: утром холод зимы, в обед — тепло лета. По этой же причине куртки из автобусов не исчезли, их просто держат все в руках. А деревья начинают зеленеть. Фридриху повезло занять сиденье. Но не повезло с пассажиром рядом. Молодой человек слушал музыку в проводных наушниках, а наушники были китайскими: «О-о-о! Медведи на велосипеде. Шапка-ушанка, водка, радуга, дети.» Так что, эту музыку слышал весь автобус. У Ницше ноги вспотели в зимних сапогах. Он наблюдал за каплями на окне, и делал ставки, которая из них победит. А до остановки ещё как минимум два болота, пять мам с колясками и три группы школьников не дающих пройти другим пассажирам. «Презираю эти конченные автобусы», — думал Фридрих Ницше, когда в очередной раз ехал в автобусе.