За толщей стекла

Кафе над кортами клуба «Tennis Tales» жило своей привычной вечерней жизнью. После окончания финальных игр женского турнира-сателлита здесь было оживленно — участницы в спортивных костюмах сидели небольшими группами, оживленно жестикулируя, обсуждая прошедшие матчи, чьи-то ошибки и невероятные розыгрыши. Организаторы в строгих рубашках сверялись с расписанием на завтра, склонившись над планшетами у стойки. Друзья и тренеры потягивали кофе, лениво поглядывая вниз, на опустевший первый корт, где еще недавно кипела борьба. Гул голосов смешивался со звоном чашек и тихой, ненавязчивой музыкой, льющейся из динамиков, создавая тот особый уют, который бывает только в спортивных клубах поздним вечером, когда основные страсти уже отшумели. Стеклянная стена, отделявшая кафе от игровой зоны, была огромной, во всю длину помещения. Вдоль нее тянулась стойка с высокими барными стульями — лучшее место в доме для тех, кто хотел видеть все, что происходит внизу. Сейчас большинство стульев пустовало — финал закончился, и зрители либо разошлись, либо спустились поздравить игроков. Только Эмма Свон сидела на самом крайнем стуле, у самого стекла, поджав под себя ногу и почти прижавшись лбом к прохладной поверхности. В обоих наушниках играл ее личный плейлист — Билли Айлиш сменялась Isabel LaRosa, а потом полилась нежная, обволакивающая мелодия — «Eyes don't lie». Эмма любила эту песню за ее интимность, за то, как она создавала ощущение, что ты в своем собственном маленьком мире, отгороженном от всех. Мир за стеклом был отдельной вселенной, и в этой вселенной сейчас была только одна значимая фигура. Внизу, на корте, Реджина Миллс заканчивала свой финальный матч. Эмма смотрела, не отрываясь, забывая моргать. Как Реджина двигалась — плавно, текуче, смертоносно точно. Каждое ее движение было выверено до миллиметра, отточено годами тренировок. Когда она готовилась к подаче, то на секунду замирала, подбрасывая мяч, и в этой секунде было столько напряжения, что у Эммы перехватывало дыхание. Удар — и мяч пушечным ядром улетал на сторону соперницы, оставляя ту в недоумении. Ее подача была мощной, профессиональной — Эмма видела, как соперница с трудом успевала к мячу, как иногда просто не могла найти нужный угол для приема. Но иногда, когда сопернице все же удавалось ответить, Эмма замечала кое-что интересное: некоторые удары Реджины можно было бы принять. Можно было бы даже ответить сильнее. Эмма знала это по себе — ее собственные удары справа иногда вырывались из-под ракетки с такой бешеной силой, что мяч врезался в корт пушечным ядром, и даже опытные соперницы только разводили руками. А ее резаные удары... они летели так низко и так близко к сетке, что добежать до них было практически невозможно — мяч словно приклеивался к линии и падал замертво. Она смотрела на игру Реджины и чувствовала странное единение — они были разными, но говорили на одном языке. Языке тенниса. Языке, где удар — это слово, а розыгрыш — целое предложение. И Реджина говорила на этом языке безупречно, как поэт, как музыкант, как кто-то, кто вложил в этот спорт душу. И от этого внутри разливалось что-то теплое, тягучее, пугающее. Чувства, которые Эмма боялась назвать. Она даже думать боялась, что они могут значить. Потому что это было неправильно. Потому что Реджина была женщиной. И Эмма… Эмма тоже была девушкой. В их стране об этом не говорили. Это осуждали, это было чем-то постыдным и невозможным. В школе Эмма слышала, как парни перешептывались, когда видели двух девушек, идущих под руку. Как они кривили губы, как бросали колкие фразы. Это было табу, о котором не говорили вслух, но которое висело в воздухе, как тяжелое облако. Но когда Эмма смотрела на Реджину, ей казалось, что внутри просыпается что-то такое, чему нет названия, но оно есть. Оно существует. Оно живет в груди, в кончиках пальцев, в том, как учащается пульс, когда Реджина делает особенно красивый удар. И от этого было одновременно тепло и страшно. Неужели она такая? Неужели есть еще такие, как она? Или она одна на весь мир? Иногда, очень редко, Реджина поднимала голову. Она смотрела куда-то вверх, на стеклянную стену, за которой сидели зрители. И пару раз — Эмма готова была поклясться — их взгляды встречались. Всего на секунду. На долю мгновения. Но в эти секунды Эмма чувствовала, как воздух заканчивается в легких, как сердце пропускает удар, как все мысли улетучиваются, оставляя только одно: «Она смотрит на меня. Она видит меня». Правда ли это было? Или просто игра воображения? Эмма не знала. Но каждый раз, когда Реджина случайно бросала взгляд в ее сторону, девочка поспешно отводила глаза, делая вид, что смотрит в блокнот, что рисует, что пишет — что угодно, лишь бы не выдать себя. А когда Реджина снова возвращалась к игре, Эмма украдкой, из-под ресниц, продолжала наблюдать, чувствуя, как щеки заливает теплый румянец. На столе перед ней лежал раскрытый блокнот. Обычный, в черной обложке, с пожелтевшими от времени страницами. Рядом — простая синяя ручка и огрызок карандаша, которым Эмма иногда делала наброски. Она взяла ручку и, все еще глядя на корт, одним глазом следя за игрой, начала писать. Строчки ложились на бумагу неровно, торопливо, но искренне, как мысли, которые невозможно сдержать. Она писала, и слова лились сами собой. О том, как Реджина двигается, как подает, как улыбается чему-то своему между розыгрышами. О том, как хочется быть рядом, хотя бы просто стоять у сетки и смотреть. О том, как страшно признаться себе в том, что происходит внутри. «На верхнем этаже» За окном догорает вечерний свет, А я здесь, наверху, у стекла. В наушниках тихо играет куплет, А внизу — только ты и игра. Ты выходишь на корт — и мир замирает, Теннисный мяч послушен тебе. Каждый взмах твоей ракетки — как будто играет Самую нежную песню в толпе. Ты не знаешь, но я здесь, на верхнем этаже, Я считаю твои удары про себя. Твоя подача — как выстрел, и в этот момент уже Понимаю, что я не зря здесь сижу, не зря. Ты бежишь к сетке быстро, как ветер весной, Твоя форма облегает движенья точь-в-точь. Я хочу запомнить этот вечер с тобой, Даже если ты мне не сможешь помочь. Потому что ты — как ритм, как дыхание, как стук Моего сердца, что бьется быстрей в унисон. Каждый твой резаный — это мурашек звук, Каждый твой выигранный мяч — как сладкий сон. Ты красивая так, что хочется рисовать Твой профиль, твои руки, твой каждый шаг. Я пытаюсь в блокноте тебя передать, Но выходит лишь тень, лишь намёк, лишь пустяк. Твоя игра завораживает, как прилив, Ты на корте — как пламя, как свет, как огонь. Я смотрю на тебя и, дыханье затаив, Понимаю — ты то, что не трогай, не тронь. Ты слишком яркая, слишком сильная, слишком — Та, о которой не принято вслух. Я пишу эти строки тихонько, впритык, Пряча в рифмы свой сердца слух. И пусть ты никогда не узнаешь, не прочитаешь, Не посмотришь в мою сторону даже случайно, Я всё равно эти строчки тебе посвящаю — В них вся я, моя нежность, моя тайна. Потому что такие, как ты, не видят таких, как я, Слишком разная скорость, разный полёт. Ты — вечерняя звезда, я — заря, Что тихонько за горизонтом встаёт. Ты уйдёшь после матча, и корт опустеет, Погаснут софиты, утихнут слова. А во мне что-то важное так и не сбудется, тлеет, Еле слышно, едва-едва. Но пока ты внизу — я есть, я дышу, Я пишу эти строки, смотрю не дыша. Я ничего у тебя не прошу, не прошу — Просто ты до чего же, до чего хороша. *** Она дописала последнюю строчку и замерла, перечитывая написанное. В голове всплыла фраза из одного из прошлых стихотворений, которое она сочинила пару недель назад, после первой встречи с Реджиной на предыдущем турнире: «О той, что невозможно мне забыть». Эмма зажмурилась на секунду. Слишком откровенно. Слишком больно. Слишком правдиво. Но это была правда. Реджина была невозможна для нее во всех смыслах. Невозможна из-за возраста, из-за статуса, из-за того, что они просто не могли быть в одной реальности. Невозможна из-за того, что она женщина, и Эмма женщина, и в этом мире для таких, как они, нет места. Невозможна, потому что Реджина вряд ли когда-нибудь посмотрит на нее не как на ребенка, не как на случайную девочку в кафе, а как на... кого-то большего. Эмма открыла глаза и снова посмотрела вниз. Реджина как раз заканчивала матч. Еще один удар, еще один выигранный мяч. Соперница отбила в аут. Судья объявил счет. Реджина подняла руки в победном жесте, улыбнулась, устало и довольно, и снова посмотрела вверх. На стекло. На кафе. На Эмму? Или просто показалось? Эмма сидела, уставившись в блокнот, и не могла заставить себя поднять глаза. Строчки стихотворения расплывались перед взором, потому что мысли были совсем не о них. Мысли были внизу, на корте, где Реджина Миллс только что закончила свой победный матч. «Просто ты до чего же, до чего хороша», — мысленно повторила Эмма последнюю строчку и грустно улыбнулась уголками губ. Она сделала глубокий вдох и попыталась собраться. Надо было уходить. Бабушка, наверное, уже волнуется, хотя и думает, что Эмма с родителями. А родители думают, что она у бабушки. Эта ложь была такой привычной, такой удобной... Но сегодня она позволила ей быть здесь. Смотреть на Реджину. Чувствовать это тепло внутри. Эмма уже потянулась закрыть блокнот, как вдруг... Воздух за спиной изменился. Это невозможно было объяснить словами, но Эмма вдруг почувствовала чье-то присутствие. Тепло. Легкое движение воздуха. И аромат — едва уловимый, но такой знакомый, такой... правильный. Дорогой парфюм, смешанный с легким запахом разгоряченной кожи и свежего пота после напряженной игры. Сердце Эммы рухнуло куда-то вниз, в самую глубину живота, и бешено заколотилось, запуская по всему телу волну паники и восторга одновременно. Она вздрогнула всем телом, резко дернулась и поспешно, почти испуганно, сняла наушник, из которого все еще лилась нежная мелодия. Второй остался в ухе, но звук из него мгновенно стал далеким, неважным, словно ушел на вторые роли, уступив место главному — тому, что происходило сейчас, в реальности. — Красиво пишешь, — раздался над самым ухом низкий, мягкий, чуть хрипловатый голос. Этот голос Эмма слышала сегодня много раз. С корта. Когда Реджина кричала «моя!», когда поздравляла соперницу с хорошим ударом, когда давала короткое интервью после матча. Но сейчас он звучал иначе — интимно, доверительно, обращенный лично к ней. Эмма резко обернулась, чуть не уронив блокнот на пол. Реджина Миллс стояла в шаге от нее. Все еще в теннисной форме — влажный топ облегал спортивную фигуру, темная юбка, полотенце небрежно висело на шее. Темные волосы, которые в игре были собраны в строгий хвост, сейчас растрепались, выбившиеся пряди прилипли к вискам и шее. На лбу блестели мелкие капельки пота, и в свете мягких ламп кафе это выглядело почти нереально красиво. Она улыбалась — мягко, чуть устало, но в темных глазах горел живой, искренний интерес, направленный на Эмму и на блокнот в ее руках. Эмма застыла. Воздух кончился. Легкие отказывались работать. Мысли разбежались, как испуганные мыши, оставив после себя только оглушающую пустоту и одно-единственное, пульсирующее где-то в висках: «Она здесь. Она рядом. Она говорит со мной». — Прости, что напугала, — сказала Реджина, чуть наклоняя голову, и этот жест показался Эмме невероятно грациозным. — Я просто шла мимо и увидела, как кто-то сидит тут, у стекла, и пишет так увлеченно. Любопытно стало. Не часто встретишь человека с блокнотом в наше время. — Она мягко улыбнулась. — Можно взглянуть? Эмма смотрела на нее огромными глазами, в которых плескался целый океан эмоций: испуг, восторг, неверие, смущение, счастье. Рот открылся, но ни звука не вырвалось наружу. Язык словно прирос к нёбу, отказываясь подчиняться. Она только и смогла, что судорожно кивнуть, чувствуя, как горят щеки и уши, как жар разливается по шее, спускаясь к ключицам. В левом ухе все еще тихо играла музыка — кажется, это была Isabel LaRosa, но мелодия казалась далекой, призрачной, словно из другого измерения. Эмма даже не подумала снять второй наушник. Она вообще не могла думать ни о чем, кроме того, что Реджина сейчас возьмет в руки ЕЕ блокнот. Тот самый, где стихи про нее. Где рисунок, на котором она. Реджина протянула руку и осторожно, почти бережно, взяла блокнот со стола из под рук Эммы. Их пальцы на секунду соприкоснулись, и от этого короткого, случайного касания по спине Эммы пробежал такой разряд мурашек, что ей пришлось прикусить губу изнутри, чтобы не издать какой-нибудь глупый звук. Реджина углубилась в чтение. Она стояла совсем близко, склонив голову над страницами, и Эмма могла видеть каждую деталь: как шевелятся ее губы, беззвучно проговаривая слова, как нахмуриваются брови, когда она доходит до особенно трогательных строк, как расслабляются уголки губ, когда рифма ложится особенно удачно. Ее лицо менялось — от легкого удивления к внимательному, почти нежному выражению. Она словно пробовала каждую строчку на вкус, впуская ее в себя. Эмма сидела, не дыша. Каждая секунда этого молчания длилась вечность. Она сжимала подлокотник стула так сильно, что побелели костяшки пальцев. В горле пересохло, сердце колотилось где-то в районе горла, мешая дышать. Наконец Реджина перевернула страницу. И замерла, рассматривая рисунок. Ту самую девушку. Грациозную, летящую, прекрасную. С идеальной линией шеи, с гордой посадкой головы, с изящным изгибом спины. — Красиво, — сказала она просто, но в этом слове было столько искренности, что у Эммы защипало в глазах. — Очень трогательно, правда. Я чувствую здесь... столько нежности. — Она подняла взгляд на Эмму, и в нем было что-то новое — уважение, что ли? — И рисунок... такая изящная девушка. Ты очень талантливо рисуешь, передаешь не просто черты, а... настроение. Душу, наверное. И стихи у тебя замечательные. Ты точно талант. Эмма сглотнула, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Не от грусти — от переполняющих эмоций. Реджина хвалит ее. Реджина считает ее талантливой. Реджина стоит рядом и говорит ей такие слова. Она протянула дрожащие руки, принимая блокнот обратно. Пальцы все еще плохо слушались. — С-спасибо, — выдавила она наконец, и голос прозвучал так тихо и пискляво, что Эмма внутренне поморщилась. Опять этот дурацкий голос. Опять она как маленькая. — Меня Реджина зовут, — представилась женщина, протягивая ей руку. Ладонь была теплой, чуть влажной после игры, но такой сильной и уверенной. Эмма робко вложила в нее свою дрожащую ладошку. — Эмма, — выдохнула она, чувствуя, как пожатие Реджины передает ей немного этой уверенности. — Эмма Свон. — Очень приятно, Эмма. — Реджина не спешила убирать руку, задержав ее в своей на секунду дольше, чем требовали приличия. Потом мягко разжала пальцы и, кивнув на соседний стул, спросила: — Можно присяду? Если ты, конечно, не против. Эмма судорожно закивала, боясь, что если откроет рот, то снова не сможет выдавить ни звука. Реджина грациозно опустилась на высокий стул рядом, повернувшись к Эмме вполоборота. Теперь они были совсем близко. Эмма чувствовала исходящее от нее тепло, видела каждую ресницу, каждую родинку на скуле. — Ты тут одна? — спросила Реджина, окидывая взглядом кафе. — Смотришь турнир? Я тебя раньше не замечала среди участниц, а лица я запоминаю хорошо. — Она чуть прищурилась, улыбаясь. — Тем более такие симпатичные. Эмма почувствовала, как краска заливает не только щеки, но и шею, и даже, кажется, уши. Она опустила глаза, уставившись в пол. — Я... не участвую, — еле слышно проговорила она, ненавидя себя за этот писклявый шепот. — Просто смотрю. Играть люблю, но... просто смотрю. — Играешь? — Глаза Реджины загорелись неподдельным интересом. Она подалась чуть вперед, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. — Давно занимаешься? — Третий год, — ответила Эмма, чувствуя, как под этим внимательным взглядом слова застревают в горле. Ей казалось, что Реджина видит ее насквозь, видит всю ее неловкость, всю зажатость, и это было мучительно. — Ого! — Реджина искренне удивилась. — Третий год — это уже серьезно. А я пять лет, правда с перерывами. Учеба, работа... — Она махнула рукой. — Но теннис — это навсегда, да? Она смотрела на Эмму выжидающе, словно ждала ответа, поддержки разговора. Эмма только кивнула, не в силах придумать ни одной фразы. В голове была полная каша. Реджина, кажется, поняла ее состояние. Она усмехнулась уголками губ — не насмешливо, а скорее ободряюще. — Стесняешься? — спросила она прямо, но так мягко, что это не прозвучало грубо. — Не бойся, я не кусаюсь. Хотя на корте, говорят, бываю злой. — Она подмигнула, и от этого подмигивания у Эммы внутри все перевернулось. — Я... просто... — Эмма запнулась, не зная, что сказать. — Слушай, — Реджина вдруг хлопнула ладонью по стойке, и в ее глазах загорелся азартный огонек. — А давай сыграем? Внизу корты уже освободились, народу почти нет. Покажешь мне, чему научилась за три года? Очень интересно посмотреть на человека, который пишет такие стихи и так красиво рисует. Наверное, и на корте ты творишь что-то особенное. Эмма подняла на нее огромные, испуганные глаза. Предложение было настолько неожиданным, настолько невозможным, что она сначала подумала — ослышалась. — С-сейчас? — пискнула она. — С вами? Но я... у меня ничего нет. Формы нет. Ракетки нет. Я вообще не готовилась, я просто смотрела... — Эмма, — перебила ее Реджина, и в ее голосе появились командирские нотки, но все такие же мягкие, не давящие. — Это все ерунда. В клубе полно инвентаря, ракетки найдутся любого размера, форму тоже можно взять на прокат. Я скажу, что ты со мной, — она сделала многозначительную паузу и улыбнулась, — и никто даже пикнуть не посмеет. Поверь, у меня тут некоторый авторитет. — Она снова подмигнула. Эмма смотрела на нее и чувствовала, что тонет в этом взгляде, в этой улыбке, в этом предложении, которое звучало как сбывшаяся мечта. Внутри все кричало: «Соглашайся! Это же Реджина Миллс! Она зовет тебя играть!» Но страх быть смешной, неловкой, показаться глупой — он был сильнее. — Я... не знаю... — прошептала она, теребя край блокнота. — Я, наверное, очень плохо играю. Вы будете смеяться... — Эмма, посмотри на меня, — попросила Реджина, и ее голос стал серьезным. Эмма подняла глаза, встречаясь с темным, глубоким взглядом. — Я никогда не смеюсь над теми, кто выходит на корт. Корт — это место, где все равны. Где имеет значение только твоя игра, твое сердце, твоя страсть. Я по глазам вижу, что ты любишь теннис. А это главное. Остальное приложится. — Она помолчала, давая словам осесть в сознании Эммы. — Ну так что? Рискнешь? Эмма сглотнула. Бабочки в животе устроили настоящий ураган. Руки дрожали, но в груди разгоралось что-то новое — решимость. Реджина верит в нее. Реджина позвала ее. Она судорожно кивнула, все еще не веря до конца, что это происходит на самом деле. — Х-хорошо, — выдохнула она. — Я... попробую. Реджина расплылась в довольной, почти мальчишеской улыбке. — Отлично! — она легко соскочила со стула. — Тогда пошли. Сначала подберем тебе экипировку, а потом я посмотрю, на что способна таинственная незнакомка с блокнотом. — Она сделала приглашающий жест рукой. — Идем, Эмма Свон. Покажешь мне свою игру. Эмма неуверенно поднялась, все еще сжимая блокнот в руках. Ноги казались ватными. Голова кружилась. Но она сделала шаг за Реджиной. Потом еще один. И еще. Они пошли к лестнице, ведущей вниз, к раздевалкам и кортам, и Эмма чувствовала, как каждый шаг приближает ее к чему-то новому, неизведанному, пугающему и прекрасному одновременно. Реджина шла рядом, чуть впереди, и Эмма видела, как она уверенно несет свое тело, как легко двигается даже после напряженного финала. Иногда Реджина оборачивалась, проверяя, не отстала ли Эмма, и улыбалась ей ободряюще. И от этих улыбок у Эммы подкашивались колени, а в груди разрасталось что-то огромное, теплое, пугающее. То, чему она боялась дать имя. То, о чем нельзя было говорить вслух. То, что делало этот вечер самым важным в ее жизни.