За толщей стекла

Через полчаса они стояли на корте, тяжело дыша, и Эмма чувствовала, как мышцы гудят от напряжения — приятно, по-живому, так, как бывает только после хорошей, честной игры. Она оперлась руками о колени, пытаясь отдышаться, и смотрела, как капельки пота падают на хардовое покрытие, тут же испаряясь в теплом воздухе зала. Она играла так, как никогда в жизни. Может быть, потому что рядом была Реджина? Потому что хотелось показать все, на что способна? Потому что внутри горело что-то такое, что заставляло забыть о стеснении, о страхе, о том, что она вообще-то ужасно зажатая и неуверенная в себе? На корте все это исчезало. Оставалась только она, мяч, ракетка и соперник. Нет — не соперник. Партнер. Вдохновитель. И она показывала. Каждым ударом, каждым движением, каждым выигранным очком. Ее подача была быстрее, резче, чем обычно. Когда она подбрасывала мяч, замирала на секунду и взрывалась ударом, мяч срывался с ракетки с таким свистом, что эхо разносилось по всему пустому залу. Некоторые удары справа вырывались с такой бешеной силой, что врезались в корт с глухим, победным стуком, и Реджина только разводила руками, даже не пытаясь добежать. А резаные удары Эммы — ее коронка, то, чему она научилась сама, просто наблюдая за профессионалами и бесконечно тренируясь — летели так низко и так близко к сетке, что добежать до них было просто невозможно технически. Мяч словно прилипал к линии и падал замертво, издевательски подпрыгивая пару раз у самого ограждения. — Ничего себе! — выдохнула Реджина после еще одного такого розыгрыша, когда Эмма очередным резаным отправила мяч в самый угол, и Реджина только беспомощно посмотрела ему вслед. — Эмма, ты зверь! Откуда столько мощи в таком маленьком теле? Она подошла ближе, все еще тяжело дыша, и в ее глазах горело неподдельное восхищение. Не снисходительное «молодец, девочка», а настоящее, профессиональное уважение. Эмма смущенно улыбнулась, переводя дух и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Щеки горели — не столько от нагрузки, сколько от того, как Реджина на нее смотрела. Так, словно видела в ней равную. — Ты серьезно третий год занимаешься? — Реджина покачала головой, убирая выбившуюся прядь волос за ухо. — У тебя потрясающая техника. Кто тебя тренирует? — Я... сама в основном, — призналась Эмма, чувствуя, как смущение снова поднимает голову. — В школе есть секция, но тренер говорит, что у меня таланта нет, и занимается в основном с другими. Я просто смотрю видео профессионалов и повторяю. Реджина замерла, и ее лицо стало серьезным. — Твой тренер идиот, — сказала она спокойно, но с такой уверенностью, что Эмма невольно улыбнулась. — Прости за прямоту, но это так. У тебя природный талант, Эмма. Такое чутье, такая интуиция на мяч — этому нельзя научиться. Это либо есть, либо нет. И у тебя — есть. Очень много. У Эммы перехватило дыхание. Никто и никогда не говорил ей таких слов. Никто не верил в нее. А тут — Реджина Миллс. Победительница турнира. Ее кумир. Ее... Она отвела взгляд, боясь, что глаза выдадут слишком много. — Спасибо, — прошептала она, чувствуя, как к горлу подступает ком. Реджина внимательно смотрела на нее. В зале было тихо, только где-то далеко гудели кондиционеры да слышались редкие шаги уходящих посетителей. Свет софитов мягко падал на корт, создавая уютный полумрак по углам. — Слушай, — Реджина сделала шаг ближе, и Эмма почувствовала исходящее от нее тепло. — А сколько тебе лет? Прости за вопрос, просто... — Она чуть прищурилась, разглядывая Эмму. — Двенадцать? Тринадцать? Эмма вздохнула. Опять… — Пятнадцать, — тихо ответила она, чувствуя, как привычная горечь поднимается в груди. — Я.. В девятом классе. Реджина удивленно подняла брови, и на ее лице отразилось искреннее изумление. — Пятнадцать?! Правда? — Она покачала головой. — Я бы больше двенадцати не дала, честно. Ты очень миниатюрная. Но на корте выглядишь на все двадцать, это точно. Эмма отвела взгляд, уставившись на свои кроссовки. — Да, я знаю, — тихо сказала она. — Рост сто пятьдесят два. Всегда была маленькой. И широкие плечи, так что не удивительно... что меня часто дразнили. Реджина нахмурилась. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на гнев, но не направленный на Эмму. — Кто? — спросила она жестко. Эмма замялась. Говорить об этом всегда было больно. Но почему-то рядом с Реджиной хотелось открыться. Хотелось, чтобы она знала. Что бы поняла так.. как никто и никогда не поймет… Всю ту боль что она испытывает, от того, что не в силах даже изменить… — Ну... — Эмма переступила с ноги на ногу, теребя край теннисной юбки, которую ей выдали в клубе. — Раньше одноклассники. Смеялись, что я маленькая, что плечи широкие, как у мальчика. Что фигура бесформенная, прямоугольная. — Она сглотнула. — А потом и родственники стали. Бабушка говорит, что похудеть надо, потому что живот выпирает, и ноги толстые. Папа про осанку вечно цепляется, что сутулюсь. А дядя как-то сказал при всех, что голос у меня слишком высокий, писклявый, слушать противно... Она замолчала, чувствуя, как щеки заливает краской стыда. Захотелось провалиться сквозь землю, прямо сквозь хардовое покрытие, лишь бы не видеть реакцию Реджины. Но Реджина молчала. Эмма рискнула поднять глаза и увидела, что та смотрит на нее с выражением, которого она никак не ожидала. Не жалость. Не снисхождение. Гнев. Но мягкий, защищающий. — Эмма, — сказала Реджина, и ее голос прозвучал твердо, но в то же время невероятно тепло. — Те, кто тебе это говорит — просто злые люди. Нет, не просто злые. Они слепые. И глупые. Потому что не видят того, что вижу я. Она шагнула еще ближе, оказавшись почти вплотную. Эмма чувствовала ее запах — тот самый, смесь парфюма у которого были нотки вишни и ликера, и свежего пота. такой живой, такой настоящий запах. Вызывающий легкое головокружение… От чего сердце забилось где-то в горле. — Посмотри на меня, — попросила Реджина мягко, и Эмма подчинилась, поднимая глаза. Темный, глубокий взгляд встретился с ее зелеными глазами, и от этого контакта по спине пробежали мурашки. — У тебя отличная фигура. Спортивная, поджарая, сильная. То, что плечи широкие — это для тенниса не минус, а огромный плюс. Это дает мощь в ударах. Живота у тебя никакого нет, это мышцы пресса, которые работают при каждом движении. Ноги — сильные, красивые, с идеальными икрами, как у танцовщицы. А голос у тебя... — Она чуть улыбнулась. — Голос у тебя молодой, свежий, приятный. И он станет ниже с возрастом, но даже сейчас он тебе идет. Поверь.. Эмма слушала, затаив дыхание. Каждое слово падало в душу, как капля воды в пересохший колодец. — Но знаешь, что самое красивое в тебе? — вдруг спросила Реджина, и Эмма вопросительно моргнула. — Твои родинки. Эмма удивилась. Родинки? Она всегда их стеснялась. Считала, что они делают ее еще более некрасивой. Коричневые пятна, раскиданные по всему ее телу, больше напоминали грязь чем украшение.. Реджина сделала движение рукой, словно хотела прикоснуться, но остановилась в миллиметре, спрашивая взглядом разрешения. Эмма едва заметно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Теплые пальцы Реджины осторожно коснулись ее шеи. Эмма вздрогнула — от прикосновения по телу прошел такой разряд, что голова закружилась еще сильнее. Мурашки побежали табунами по спине, по рукам, по ногам. Бабочки в животе устроили настоящий ураган. — Вот здесь, — тихо сказала Реджина, чуть надавливая подушечкой пальца на две маленькие родинки на шее Эммы, чуть ниже уха. — Видишь? Они расположены так ровно, одна за другой. Как будто... — она замялась, подбирая слово. — Как будто следы от укуса вампира. Это выглядит… Очень сексуально. У Эммы перехватило дыхание. Сексуально? Реджина только что назвала ее родинки сексуальными? Эмма просто не могла поверить своим ушам. Казалось чем больше Реджина говорит, тем больше Эмма по цвету напоминает сваренного рака. — И здесь, — Реджина осторожно взяла ее за руку, переворачивая ладонью вверх. Ее пальцы были теплыми, чуть шершавыми от мозолей теннисистки — настоящих, рабочих. — На запястье. Еще две. Маленькие, аккуратные. — Она провела большим пальцем по родинкам, и от этого простого, невинного движения у Эммы подкосились колени. — И на ноге, я заметила, когда ты подавала. На левой икре, чуть выше щиколотки. Тоже одна. Эмма смотрела на нее огромными глазами, не веря, что это происходит наяву. Реджина Миллс стоит рядом, держит ее за руку, перечисляет ее родинки. Говорит, что они красивые. — У тебя их немного, — продолжила Реджина, все еще не отпуская ее руки. — Но каждая — как маленькая драгоценность. Как отметина, которая делает тебя уникальной. Понимаешь? Не уродует, а украшает. Делает тебя — тобой. Она отпустила руку, и Эмма почувствовала почти физическую боль от потери этого тепла. — Таланта у тебя — вагон, — подвела итог Реджина, возвращаясь к прежней теме. — Я только что видела, как ты играешь. Это не тривиально, Эмма. Это настоящий дар. Ты талантлива. Очень. Не смей никогда в этом сомневаться. У Эммы защипало в глазах. Она быстро заморгала, отворачиваясь и делая вид, что поправляет ракетку, лишь бы скрыть набежавшие слезы. Но предательская слезинка все же скатилась по щеке, и она поспешно смахнула ее дрожащей рукой. — Эй, — тихо сказала Реджина, заметив это. — Ты чего? — Ничего, — прошептала Эмма, шмыгнув носом. — Просто... мне никто никогда такого не говорил. Никто не верил в меня. А вы... ты... — Она запнулась, не зная, как правильно обратиться. — Спасибо. Реджина мягко улыбнулась. В ее глазах светилось что-то теплое, почти материнское, но в то же время... другое? Эмма не могла понять что именно. — Ты слишком стеснительная, — сказала Реджина, протягивая ей полотенце, висевшее у нее на плече. Вытри слезы, а то на корте лужа будет. — Шучу. Но серьезно: тебе надо быть увереннее в себе. Ты этого заслуживаешь, слышишь? Ты красивая, талантливая, у тебя огромный потенциал. Не давай никому убедить тебя в обратном. Эмма взяла полотенце, прижала к лицу, вдыхая запах Реджины, и слезы потекли сильнее — но это были не грустные слезы. Это были слезы облегчения. Благодарности. Счастья. — Спасибо, — повторила она, вытирая лицо. — Я... я постараюсь. — Не старайся. Делай, — поправила Реджина. — А теперь давай передохнем. Ты меня уделала сегодня, Свон. Я так не рассчитывала, что придется бегать за каждым мячом. Они рассмеялись — Эмма робко, а Реджина открыто, звонко, и этот смех разнесся по пустому залу, создавая ощущение, что они здесь одни во всем мире. Реджина посмотрела на часы, и ее лицо стало серьезным. — Слушай, уже почти одиннадцать, — сказала она, и в голосе появились нотки беспокойства. — А где твои родители? Ты тут совсем одна? В такое время? Эмма внутренне сжалась. Реальность возвращалась слишком быстро. — Ну... — она замялась, теребя край полотенца. — Они думают, что я у бабушки. А бабушка думает, что я с родителями. Реджина уставилась на нее. Секунду молчала, переваривая информацию, а потом коротко, но искренне рассмеялась. — Ловко, — усмехнулась она, качая головой. — Я в твоем возрасте тоже так делала. Но знаешь что? — Она посерьезнела. — Так нельзя, Эмма. Это небезопасно. Город большой, всякое бывает. Где живет твоя бабушка? — Недалеко, — быстро сказала Эмма, надеясь избежать дальнейших расспросов. — В получасе ходьбы отсюда. Я пешком дойду, правда. Вы, наверное, устали, у вас турнир, первое место, вам надо отдыхать, отмечать... — Я тебя подвезу, — перебила Реджина тоном, не терпящим возражений. В ее голосе появилась та самая командирская нотка, которая, видимо, помогала ей выигрывать турниры. — Даже не спорь. Я не отпущу ребенка одного в ночной город. — Я не ребенок... — пискнула Эмма, но осеклась под взглядом Реджины. — Для меня — ребенок, — мягко, но твердо сказала Реджина. — Жди здесь, никуда не уходи. Я переоденусь, возьму ключи от машины и поедем. Минут десять. — Но... — Никаких «но», Эмма Свон. — Реджина уже развернулась, но на прощание обернулась и добавила теплее: — Я быстро. И не смей исчезать, а то обижусь. Она улыбнулась — широко, открыто, и от этой улыбки у Эммы снова запорхали бабочки в животе. А потом развернулась и пошла к раздевалкам, оставляя после себя только запах духов и тепло, которое еще долго держалось на коже Эммы в тех местах, где Реджина к ней прикасалась. Эмма осталась одна на корте. Она стояла, прижимая к груди ракетку, и чувствовала, как все внутри поет. Реджина подвезет ее. Они еще побудут вместе. Еще несколько минут. А может, и дольше. Она осторожно дотронулась до родинок на шее — туда, где только что были пальцы Реджины. Кожа еще помнила это прикосновение. И Эмма поняла, что запомнит этот момент навсегда. Ту секунду, когда Реджина назвала ее красивой. Когда перечисляла ее родинки, как драгоценности. Когда смотрела на нее так, словно она что-то значила. Бабочки в животе порхали, мурашки бегали по коже, а голова приятно кружилась, как после бокала шампанского, хотя Эмма никогда его не пробовала. Она улыбалась — широко, счастливо, и не могла остановиться. Реджина сказала, что она талантлива. Что она красива. Что ее родинки — как укусы вампира. Эмма прижала ладони к пылающим щекам и засмеялась — тихо, счастливо, почти беззвучно. Через десять минут они сидели в теплом салоне автомобиля. Машина Реджины пахла кожей, кофе и ее духами — тем самым ароматом, который Эмма уже научилась узнавать из тысячи. В салоне было чисто, уютно, на заднем сиденье лежала спортивная сумка, на передней панели стоял маленький освежитель воздуха в виде теннисного мячика. Каждая деталь здесь была пропитана Реджиной, и от этого у Эммы кружилась голова. Реджина вела машину уверенно, одной рукой, второй переключая радио, пока не нашла волну с тихой, приятной музыкой. Город за окнами плыл огнями — ночной, красивый, почти сказочный. Фонари отражались в лужах, витрины магазинов горели теплым светом, редкие прохожие спешили по своим делам. Эмма смотрела в окно и чувствовала, что попала в какой-то параллельный мир, где возможно все. Она украдкой достала блокнот. И началось. Сначала просто дрожь в животе — мелкая, как будто там, внутри, кто-то трогал струны, настраивая их на одну-единственную ноту. Потом по телу пошла приятная, теплая волна, от которой по коже побежали мурашки — табунами, стайками, целыми армиями. Голова слегка закружилась, словно от шампанского, хотя Эмпа никогда его не пила. В животе порхало целое облако бабочек — они трепетали крыльями, щекотали изнутри, и от этого хотелось то ли смеяться, то ли плакать, то ли петь во весь голос. Она рисовала все подряд. Руки Реджины на руле — сильные, уверенные, с аккуратным маникюром, покрытые лаком нежного бежевого цвета. Тонкое золотое кольцо на безымянном пальце правой руки поблескивало в свете приборов. Эмма рисовала каждую линию, каждую складочку кожи, каждую костяшку. Профиль Реджины, освещенный мягким зеленоватым светом приборной панели — точеный нос, четкая линия челюсти, изгиб губ, который иногда подергивался в легкой улыбке. Отражение в боковом стекле — призрачное, размытое, но такое прекрасное, что у Эммы перехватывало дыхание. Рычаг передач, которого касались эти тонкие пальцы, переключая скорость с ленивой грацией. Кусочек панели с зеленоватыми огоньками, стрелками и цифрами. Она рисовала жадно, лихорадочно, почти не глядя на бумагу — просто водила карандашом, пытаясь запечатлеть каждое мгновение этой поездки. Чтобы потом, когда это кончится, открыть блокнот и снова оказаться здесь. Рядом с ней. В этом коконе тепла и света, где существовали только они двое. Эмма еле сдерживала улыбку. Губы сами расползались, и приходилось прикусывать их изнутри, чтобы не выглядеть полной дурой. Но бабочки в животе не унимались, мурашки бегали табунами, а голова приятно кипела, как чайник на плите, готовый вот-вот засвистеть от переполняющих эмоций. Мысли путались, натыкались друг на друга, создавая в голове приятный хаос. Что она чувствует к Реджине? Это было что-то огромное, теплое, пугающее. И прекрасное. Эмма боялась даже думать об этом. Боялась назвать это чувство, боялась признаться себе, потому что это было неправильно, невозможно, недопустимо. Потому что Реджина была женщиной. И Эмма была женщиной. В их стране это было табу, это осуждали, это прятали, это высмеивали. Об этом не говорили вслух, это не показывали по телевизору, про это не писали в книгах. Но когда Эмма смотрела на Реджину, ей казалось, что в мире есть только они двое. И может быть, где-то есть еще такие, как она? Или она одна на весь свет, и это навсегда? Эта мысль пугала, но рядом с Реджиной страх отступал, уступая место чему-то другому. Чему-то похожему на надежду. Реджина была взрослой, красивой, успешной. Победительница турниров, профессионал, женщина, у которой все в жизни сложилось. А она — просто Эмма, маленькая, неуклюжая, над которой смеялись одноклассники и родственники. У них не могло быть ничего общего. И все же... Реджина смотрела на нее. Разговаривала с ней. Играла с ней. Трогала ее родинки. Говорила, что они красивые. — Ты когда последний раз ела? — вдруг спросила Реджина, не поворачивая головы. Вопрос застал Эмму врасплох. Она замерла с карандашом в руке, лихорадочно соображая, что ответить. Когда она ела в последний раз? Утром? Или вчера? Сегодня она так волновалась из-за турнира, так хотела успеть, что совсем забыла про еду. — Я... — начала она тихо, чувствуя, как щеки заливает краска. — Я не ела сегодня. Еще. Реджина резко повернула голову, бросив на нее быстрый, но очень выразительный взгляд. В нем смешались удивление, беспокойство и легкое возмущение. — Совсем не ела? — переспросила она. — Эмма, это серьезно? Целый день? — Ну... я не подумала, — прошептала Эмма, чувствуя себя ужасно глупо. — Я хотела на турнир успеть, волновалась, а потом... — Она замолчала, не зная, как объяснить, что «потом» была Реджина, и еда просто перестала существовать. Реджина вздохнула, но в этом вздохе не было раздражения — скорее, какая-то усталая заботливость. — Так не пойдет, — сказала она решительно. — Сейчас что-нибудь придумаем. Она свернула с основной дороги на тихую улочку и через пару минут припарковалась у ярко освещенного круглосуточного магазина. Вывеска «24 часа» весело мигала неоновыми огнями. — Посиди минутку, — бросила Реджина, отстегивая ремень. — Я быстро. — Нет, подождите! — Эмма встрепенулась. — Не надо, правда! Я дома поем, бабушка наверняка оставила что-нибудь... — Эмма. — Реджина обернулась и посмотрела на нее тем самым взглядом, который не терпел возражений. — Ты не ела целый день. Потом ты играла в теннис — и очень активно, между прочим. Твой организм требует энергии. Я сейчас зайду и куплю тебе что-нибудь перекусить. Это не обсуждается. Она вышла из машины, хлопнув дверью, и направилась ко входу в магазин. Эмма смотрела ей вслед, чувствуя, как в груди разрастается что-то теплое и огромное. Реджина заботится о ней. Реджина покупает ей еду. Через пару минут Реджина вернулась с небольшим пакетом. Она села в машину и протянула его Эмме. — Держи. Тут сэндвич с курицей, думаю, ты такое любишь. Сок апельсиновый. И вот это, — она вытащила из пакета маленькую шоколадку и пачку печенья с шоколадной крошкой, — я заметила, как ты смотрела на полку с сладостями. Угадала? Эмма смотрела на пакет расширенными глазами. Она действительно засмотрелась на ту полку, когда проходила мимо кондитерского отдела сегодня утром. Неужели Реджина заметила? Неужели запомнила? — Я... вы... — Она запнулась, не зная, что сказать. — Спасибо. Но не надо было, правда. Я сама могу... — Эмма, — перебила Реджина мягко, но твердо. — Иногда нужно позволять другим о тебе заботиться. Это нормально. Ешь давай, а то остынет. Она завела машину, и они поехали дальше. Эмма сидела, прижимая к себе пакет с едой, и чувствовала, как от тепла, исходящего от него, и от тепла, исходящего от Реджины, у нее внутри все плавится. Она осторожно открыла сэндвич и откусила маленький кусочек. Еда показалась невероятно вкусной — может быть, потому что была куплена Реджиной. Они ехали по ночному городу, и Эмма жевала сэндвич, стараясь делать это как можно тише и аккуратнее, чтобы не выглядеть свиньей. Реджина изредка поглядывала на нее и улыбалась — тепло, почти нежно. Через пятнадцать минут они подъехали к невысокому дому, где жила бабушка Эммы. Во всех окнах было темно, только тусклый фонарь освещал подъезд. — Приехали, — сказала Реджина, останавливая машину. — Это здесь? Эмма кивнула, чувствуя, как радость от поездки сменяется щемящей грустью. Все закончилось. Сейчас она выйдет из машины, и этот вечер останется только в памяти. И в блокноте. — Спасибо, — прошептала она, поворачиваясь к Реджине. — За все. За игру, за еду, за то, что подвезли. Я... я никогда не забуду. Реджина мягко улыбнулась. — Подожди, не выходи пока, — сказала она и сама вышла из машины. Эмма удивленно смотрела, как Реджина обходит автомобиль и открывает дверь с ее стороны. Легкий ночной ветерок коснулся лица, принося запах весны и свободы. — Выходи, — Реджина протянула ей руку, и Эмма, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, взялась за нее и вышла. Они стояли у машины, и ночной город шумел где-то вдалеке, не смея нарушать эту тишину. Реджина смотрела на Эмму сверху вниз — та была намного ниже, и это почему-то сейчас казалось особенно трогательным. — Слушай, я хотела спросить, — начала Реджина. — Ты сказала, что ходишь в секцию. В какие дни ты обычно тренируешься в «Tennis Tales»? Эмма моргнула, не понимая, к чему вопрос. — По субботам, — ответила она тихо. — Раз в неделю. Утром, с десяти до двенадцати. Реджина кивнула, и в ее глазах мелькнуло что-то — удовлетворение? Радость? План? — Хорошо, — сказала она просто, но в этом «хорошо» чувствовался какой-то скрытый смысл. Она сделала шаг ближе. Потом еще один. Эмма чувствовала исходящее от нее тепло, слышала ее дыхание, видела, как блестят глаза в свете фонаря. — Можно тебя обнять? — спросила Реджина тихо, почти шепотом. — На прощание. У Эммы перехватило дыхание. Она только и смогла, что кивнуть — судорожно, несколько раз. Реджина шагнула вплотную и обняла ее. Крепко, тепло, по-настоящему. Эмма уткнулась носом куда-то в район ее плеча, вдыхая аромат духов и кожи, чувствуя, как сильные руки обхватывают ее спину, прижимая ближе. Бабочки в животе устроили апокалипсис. Мурашки пробежали по всему телу такой волной, что, казалось, волосы встали дыбом. Голова закружилась окончательно. Это длилось всего несколько секунд, но для Эммы это была целая вечность. Вечность тепла, нежности и чего-то такого, чему она не смела дать имя. Реджина отстранилась первой, но не убрала руки с ее плеч. Она чуть наклонилась, заглядывая Эмме в глаза. — И знаешь что, Эмма Свон? — сказала она тихо, с легкой улыбкой. — Я сказала правду. Твои родинки... они и вправду сексуально выглядят. Особенно те, на шее. Как маленькие секреты, которые хочется узнать. У Эммы подкосились колени. Она чувствовала, как краска заливает не только щеки, но и шею, и грудь. Рот открылся, но ни звука не вырвалось наружу. Реджина мягко сжала ее плечи и отпустила. — Я буду ждать тебя в субботу, — сказала она, и в ее голосе звучало обещание. — В «Tennis Tales». Приходи пораньше, если сможешь. Может, успеем еще поиграть до твоей тренировки. Она развернулась, обошла машину, села за руль. Перед тем как закрыть дверь, помахала рукой. — Спокойной ночи, Эмма. Ешь печенье. Эмма стояла, как вкопанная, и смотрела, как машина отъезжает, как красные огни габаритов исчезают за поворотом. В руке она все еще сжимала пакет с печеньем. В груди бушевал ураган. На губах застыла улыбка, которую невозможно было сдержать. Реджина обняла ее. Реджина сказала, что ее родинки сексуальные. Реджина будет ждать ее в субботу. Эмма медленно поднялась по ступенькам к подъезду, но перед дверью остановилась, достала блокнот и при свете фонаря быстро набросала последний рисунок этого вечера — как Реджина стоит у машины, обнимает ее, как свет падает на ее лицо. А потом закрыла блокнот и прижала его к груди. Сегодня был лучший вечер в ее жизни.