Право на тишину

∘₊✧──────✧₊∘

Бежать, чтобы выжить — это было сценарием жизни Нила. Малейшая опасность — беги. Ощущение тревоги — беги. Хочешь жить — беги. Мама вбила это в него раньше, чем научила читать. «Ноги — твоё главное оружие, Натаниэль. Не кулаки. Не слова. Ноги. Пока ты бежишь — ты жив». Он бежал из Оклахомы. Из Техаса. Из Невады, где они задержались на три недели, и он успел подумать, что, может быть, всё наладится. Бежал из мотелей, из школ, из городов, которые начинались на «Спринг» и заканчивались на «вилл». Бежал от отца, от его людей, от Лолы с её улыбкой и от Патрика с его равнодушными глазами.

Бежал всегда.

Поэтому первое, что сделал Нил, как только за Эндрю закрылась дверь ванной, — рванул с кровати. Движение было резким, почти судорожным. Он сел так быстро, что закружилась голова, и мир вокруг на секунду поплыл — стены качнулись, окно съехало в сторону, солнечные полосы на полу размазались в золотистые пятна. Одеяло, как назло, запуталось в ногах, опутывая лодыжки тёплой, вязкой тканью, которая вдруг показалась ему капканом. Он не думал — просто скинул его на скорую руку, резким, почти агрессивным движением освобождая конечности, вскочил на ноги и выбежал из комнаты. Сквозняк, возникший из-за открытого настежь окна в коридоре, подхватил дверь, и она хлопнула с такой силой, что эхо разнеслось по всему второму этажу. Нил прижался спиной к двери. Дыхание было ровным. Этому не нужно было учиться — дыхание всегда оставалось ровным, даже когда внутри всё рушилось. Мама говорила: «Дыши ровно. Если ты дышишь ровно — никто не поймёт, что тебе страшно». А вот сердцебиение превышало все адекватные показатели. Пульс участился — он чувствовал, как кровь стучит в висках, в запястьях, в том месте на шее, где кожа тоньше всего. Гулко. Требовательно. Как будто сердце пыталось вырваться из груди, потому что там, внутри, стало слишком тесно. Казалось бы, первая реакция на близость, за которую мать наказала бы, должна быть страхом. Но Бетси ясно дала понять: чувствовать — не страшно. Нил зажмурился на секунду, вспоминая её голос — спокойный, ровный, без капли осуждения. «Ты не обязан знать, как это называется, Нил. Ты можешь просто заметить: это что-то новое. Ты не чувствовал этого раньше. И это нормально». Он не был уверен, что верит ей. Но в груди, там, где страх жил годами, сейчас было что-то другое. Не паника. Не желание спрятаться в угол, сжаться в комок и замереть, пока опасность не пройдёт мимо. Что-то, от чего хотелось не бежать. А вернуться. Нил поднял руки. Они слегка потряхивало — мелкая, едва заметная дрожь, которую он не мог контролировать. Но не было привычки снова начать перебирать пальцами, отсчитывать большой-указательный-средний-безымянный-мизинец, возвращая себе контроль над телом через механические, отточенные годами движения. Он просто стоял, смотрел на свои ладони и чувствовал. Потом медленно поднёс руки к лицу и прижал их к щекам. Они были горячими. До ужаса горячими, словно у него лихорадка. Жар шёл изнутри, оттуда, где только что, секунду назад, пульсировало что-то живое, требовательное, незнакомое. Нил прижал ладони сильнее, как будто пытался остудить себя, унять этот пожар, который разгорался в груди и никак не хотел затухать.

Что на меня так подействовало?

Прикосновение?

Он вспомнил пальцы Эндрю на своей щеке — лёгкие, почти невесомые, скользящие от виска к скуле, останавливающиеся на веснушках. Кончики пальцев были прохладными, сухими, с шершавыми мозолями от клюшки для лакросса. И в этом прикосновении было что-то такое, от чего кожа горела до сих пор.

Лицо Эндрю, что выглядело столь красивым в расслабленном состоянии?

Он видел его спящим — без маски, без брони, без той пустой, отстранённой отчуждённости, которую Эндрю носил, как вторую кожу. Веснушки на переносице, рассыпанные бледным, едва заметным узором. Губы, чуть приоткрытые, с сухой кожицей на нижней. Ресницы — светлые, почти прозрачные, дрожащие, когда Эндрю видел сон. Он был… Нил не знал, как это назвать. Красивым? Слишком просто. Слишком плоско. Эндрю был — настоящим. И этот момент — когда он спал, не защищаясь, не контролируя каждое движение, — был самым интимным, что Нил когда-либо видел.

Что…

— Нил. Голос Рене прервал поток мыслей, разрезав тишину коридора, как нож — масло. Спокойный, ровный, без капли удивления — как будто она знала, что найдёт его здесь, прижавшимся спиной к двери, с пылающими щеками и руками, которые он только что убрал от лица. Нил резко отдёрнул руки от щёк, пряча их за спину, и рывком головы нашёл Рене. Она стояла на верхней ступеньке лестницы. Светло-голубое платье до пола, с изящными лямками, подчёркивающими худые ключицы и длинную шею. Хвостик на затылке, открывающий шею.

И лицо.

Лицо Рене было обманчиво спокойным — тем особенным спокойствием, которое она носила как униформу, когда не хотела показывать, что происходит внутри. Но Нил, привыкший к странным решениям Рене в отношении его и Эндрю, подметил эти чёртовы подрагивающие уголки губ и складки под глазами. Она сдерживала улыбку. С трудом. Как будто видела что-то невероятно забавное — котёнка, который запутался в клубке, или щенка, который впервые увидел снег. — Всё хорошо? Ты выглядишь… — она специально не закончила, оставляя предложение открытым, как дверь, в которую он мог войти — или захлопнуть. Её глаза пробежались по его волосам. Нил знал, что они выглядят как гнездо после сна — спутанные, торчащие в разные стороны, сбитые в колтуны на затылке. Остановились на щеках — значит, покраснели. Внимательно рассмотрели одежду — футболку, которая задралась, открывая полоску живота, спортивные штаны, сбившиеся на одной ноге выше, чем на другой, — будто каждая складка хранила в себе фрагменты ночи. — Не очень, — закончила она за себя. Нил выдохнул. Долго, медленно, выпуская из себя напряжение, которое копилось с того момента, как он открыл глаза и увидел пустую кровать Эндрю. — Не выспался, — выдавил он, отводя взгляд в сторону. Он постарался расслабиться, опираясь спиной на дверь позади, и почувствовал, как дерево давит на лопатки — твёрдое, надёжное, реальное. Это помогло. Немного. Руки он так и держал за спиной, сцепив пальцы в замок, чтобы они не начали перебирать. — Опять? — Рене наконец-то сделала последний шаг и переступила с лестницы на пол. Босиком. Её ступни были бледными, почти прозрачными на тёмном дереве. — Может, дать тебе перед сном чаю? Я завариваю ромашку с мятой. Помогает. — Можно, — Нил снова перевёл взгляд на Рене и выдавил улыбку. Он знал, что она выглядит вымученно — уголки губ дрожат, глаза напряжены, щёки всё ещё горят. Но Рене, кажется, не ждала от него идеальной маски. Рене улыбнулась естественнее, мягче. В уголках её глаз собрались морщинки — такие маленькие, что их можно было заметить, только если смотреть в упор. Она улыбалась не словам — ему. Тому, каким он был в эту секунду — растерянным, взъерошенным, с пылающими щеками и руками, спрятанными за спину. — Эндрю проснулся? — спросила она, наклоняя голову к двери, к которой он прижимался спиной. — Я хотела бы, чтобы он помог мне приготовить завтрак. Сегодня моя очередь, но одной не справиться. — Откуда я знаю? — ответ прозвучал резче, чем он хотел. Слова вылетели раньше, чем он успел их поймать, и повисли в воздухе — колючие, защитные, неуклюжие. Рене не моргнула. Не отвела взгляда. Только улыбка её стала чуть шире — и в ней появилось что-то, от чего Нилу захотелось провалиться сквозь пол. — Ты спишь с ним в одной комнате, — сказала она. Голос её был спокойным, но в глазах плясали чертики. — Дверь, к которой ты прижимаешься спиной, ведёт в вашу комнату. Так что, по идее, ты должен знать, проснулся он или нет.

Нил открыл рот. Захлопнул.

Он почувствовал себя идиотом.

Полным, законченным идиотом, который только что выдал себя с головой. Конечно, Рене не могла знать, что было в комнате — кто спал, кто не спал, кто коснулся чьего лица, пока другой делал вид, что спит. Но она могла знать, что дверь, к которой он прижимается, ведёт в комнату, которую он делит с Эндрю. И что если он не знает, проснулся ли его сосед, это значит, что он выбежал оттуда, даже не оглянувшись. Почему ты просто не сказал «да»? Это было бы проще. Это было бы правдоподобнее. «Да, он проснулся раньше, я не знаю, где он». Или: «Нет, он ещё спит, я не стал его будить». Любая из этих фраз была бы лучше, чем то, что он выдал.

Идиот. Идиот. Идиот.

Мысль билась в голове с каждым ударом пульса, и Нил чувствовал, как жар снова приливает к щекам. Он ненавидел эту дурацкую, предательскую красноту, которая появлялась всегда не вовремя — когда внутри становилось тесно, когда он терял контроль над своим телом, когда… Дверь за его спиной открылась. Нил успел перенести вес на ноги — чисто инстинктивно, без команды из головы, как учила мама: «Всегда будь готов к движению. Никогда не застывай полностью», — чтобы не грохнуться на того, кто стоял сзади. Он обернулся. — Нил, наша дверь не развалится, если ты не будешь её придерживать своей спиной, — сказал Эндрю. Голос был ровным, без интонаций, но в нём чувствовалось то самое — ленивое, почти скучающее раздражение, которое Эндрю надевал как старую, удобную толстовку, когда мир вокруг начинал его доставать. Волосы были мокрыми после душа — тёмные у корней, светлые на кончиках, прилипшие ко лбу и вискам. Капельки воды стекали по шее, теряясь за воротником чёрной футболки.

Нил сглотнул.

Снова эти веснушки. Рассыпанные по переносице — бледные, едва заметные, но они были там, и они приковывали взгляд, не давая отвести глаза. И румяные щёки — после душа, после горячей воды, после того, как кровь прилила к лицу, делая Эндрю живым, почти обычным. Не статуей. Не маской. Живым.

Когда Эндрю вообще стал таким красивым?

Вопрос возник сам собой, без приглашения, без разрешения, и Нил не знал, как на него ответить. Может, он всегда был таким. Просто Нил не смотрел. Или смотрел, но не видел. Или видел, но не позволял себе заметить. А теперь — после ночи, после того, как он лежал на чужой кровати и чувствовал чужое дыхание на своих волосах, — он не мог не замечать. — Я разговариваю с Рене, — смог выдавить Нил и сделал шаг в сторону, освобождая проход. — Доброе утро, Эндрю, — подала голос Рене, улыбаясь уже Эндрю — той улыбкой, которая была только для него. Спокойной, мягкой, без капли той хитрости, что была в её глазах секунду назад. — Поможешь мне с завтраком? Сегодня моя очередь, но Дэн сказала, что не выспалась, а Мэтт отказался вставать с ней. — А где остальные? — спросил Эндрю, не глядя на Рене. Он смотрел на Нила. В упор. Глаза, спокойные, ровные, без намёка на то, что было ночью — когда он касался его лица, когда лежал рядом, когда дышал ему в затылок. — Похмелье, — лишь сказала Рене и развернулась к лестнице, но на полпути остановилась и обернулась. — Ну, жду вас на кухне. Не долго. Я без вас не справлюсь. Рене ушла. Её босые ступни бесшумно ступали по деревянным ступенькам, и через несколько секунд внизу хлопнула дверь.

Коридор опустел.

Нил и Эндрю остались одни.

Нил стоял, прислонившись к стене, потому что его собственная дверь была закрыта, а идти было некуда. Эндрю стоял напротив, в двух шагах, с мокрыми волосами и руками, спрятанными в карманы штанов.

Тишина.

Не тяжёлая, не давящая. Просто — тишина. Как вчера на озере, когда вода была чёрной, а луна отражалась в ней, распадаясь на тысячи осколков. Как тогда, на дорожке, когда Нил бежал, а Эндрю смотрел с трибуны, и в этом взгляде было больше, чем в любых словах. Нил чувствовал, что должен что-то сказать. Должен объяснить, почему выбежал из комнаты, как ошпаренный. Должен спросить о том прикосновении. Должен спросить, что это было. Должен… Он не знал, как спросить. — Ты не выспался? — спросил Эндрю. Вопрос был ровным, почти вежливым. Как будто они обсуждали погоду или расписание уроков. Но в том, как Эндрю смотрел на него — не сквозь, не мимо, а прямо, — было что-то, от чего Нилу снова захотелось прижаться спиной к стене. — Нет, — сказал Нил. А потом, помолчав, добавил: — Ты встал рано. — Я всегда встаю рано. Эндрю сказал это так, будто не было ничего странного в том, что Нил спал на его кровати, а он встал, ушёл в душ и не разбудил его. Будто это было нормально. Нил смотрел на него, чувствуя, как внутри, там, где только что была пустота, начинает что-то шевелиться. Вопрос. Требование. Желание — спросить. Прямо. Сейчас. — Эндрю, — сказал он. — М? — Ты… Нил запнулся. Слова застряли в горле, и он чувствовал, как они царапают гортань, как будто пытаются вырваться, но не могут.

«Ты коснулся меня».

«Ты лежал рядом».

«Ты смотрел на меня, когда думал, что я сплю».

«Что это было?».

«Что это значит?».

«Я тебе нравлюсь?».

Каждый вопрос звучал в голове слишком громко, слишком требовательно. И каждый был невозможен. — Что? — спросил Эндрю. В его голосе не было нетерпения. Только спокойное, ровное ожидание. Нил сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Ничего, — сказал он. — Пойдём. Рене ждёт. Он развернулся и пошёл к лестнице, не оглядываясь. Но он слышал, как Эндрю идёт за ним. Шаги — бесшумные, почти невесомые, как у кота, который не хочет, чтобы его заметили. Но он знал, что они там. Сзади. Рядом. На расстоянии вытянутой руки. Они спустились на первый этаж, и запах кофе ударил в нос — густой, горький, с нотками чего-то сладкого. На кухне Рене уже возилась у плиты, что-то помешивая в кастрюле, и, когда они вошли, даже не обернулась. — Хлеб вон там, — сказала она. — Эндрю, ты режешь хлеб. Нил, на тебе овощи для салата. Я займусь яичницей. Эндрю ничего не сказал. Подошёл к столешнице, взял нож. Нил встал рядом — на том же расстоянии, что и вчера, — взял помидор и принялся резать.

Они работали молча.

Нил чувствовал тепло, исходящее от Эндрю. Слышал его дыхание — ровное, спокойное, как вода в озере. Видел краем глаза его руки. Он думал о том, что не знает, что это такое. Не знает, как назвать то, что чувствует. Но знает, что это не страх. И это не то, от чего нужно бежать. — Эндрю, — сказал он, не поднимая головы. — М? — Ты не против. Если я… если мы… — он запнулся, чувствуя, как к щекам приливает жар, — если я буду спать на твоей кровати. И сегодня.

Нож замер.

Тишина в кухне стала другой — не той спокойной, утренней тишиной, когда все ещё спят, а той, напряжённой, когда воздух вибрирует от невысказанных слов. Рене, стоявшая у плиты, замерла. Нил видел, как её плечи напряглись, как она перестала помешивать яичницу.

Эндрю медленно повернул голову.

Глаза Эндрю смотрели прямо на Нила — не сквозь, не мимо, не с той пустой, отстранённой отчуждённостью, которую он носил как броню. В них было что-то живое. Требовательное. И от этого взгляда у Нила перехватило дыхание. — Зачем? — спросил Эндрю. Нил смотрел на него. На веснушки на переносице. На румяные щёки. На губы, которые сжались в тонкую линию, но не от злости — от напряжения. — Не знаю, — сказал он. — Просто… не хочу спать один. Это была не вся правда. Но и не ложь. Эндрю смотрел на него долго. Так долго, что Нил начал считать про себя — один, два, три, четыре, пять, — привычка, оставшаяся с тех времён, когда долгий взгляд означал, что пора бежать. На пятой секунде Эндрю отвернулся. — Помидоры, — сказал он. — Режь тоньше.

Нил выдохнул.

Он не получил ответа. Но он и не получил отказа.

Рене, стоявшая у плиты, улыбнулась. Тихо, только для себя. И отвернулась обратно к яичнице, которая уже начинала шкварчать на сковороде. — Яичница будет через пять минут, — сказала она. — Садитесь за стол. За завтраком Нил почти не ел. Он сидел, сжимая вилку, и смотрел, как Эндрю кладёт себе яичницу, как наливает кофе, как подносит чашку к губам. Движения были плавными, экономными — ни одного лишнего. Как вчера, когда он чистил картошку. Как на поле, когда он играл в волейбол. Нил думал о том, что скажет сегодня вечером. Или не скажет. Или просто ляжет рядом, как вчера, и будет чувствовать его дыхание.

Он не знал, что правильно. Не знал, что будет дальше.

Но знал одно: он не будет спать один.

Возможно.

После завтрака Нил нашёл Рене на веранде. Она сидела в плетёном кресле, поджав под себя ноги, с чашкой чая в руках, и смотрела на озеро. — Можно? — спросил он, останавливаясь в дверях. — Садись, — сказала она, не оборачиваясь. Нил сел в соседнее кресло. Долго молчал, собираясь с мыслями. Пальцы начали перебирать — большой-указательный-средний-безымянный-мизинец. Он заставил их замереть. — Рене, — сказал он. — М? — Мне нужно спросить. Рене повернула голову. Её лицо было спокойным — тем особенным спокойствием, которое она носила как униформу. Но в глазах мелькнуло что-то — не удивление, скорее подтверждение. — Я слушаю, — сказала она. Нил сжал кулаки. Чувствовал, как ногти впиваются в ладони, и это помогало — немного, ровно настолько, чтобы не начать перебирать пальцами снова. — Ты знаешь Эндрю дольше всех, — сказал он. — Ты знаешь, как он… как он смотрит. На людей. — Да, — кивнула Рене. — Он… — Нил запнулся. Слова застревали в горле, и он чувствовал, как они царапают гортань, как будто пытаются вырваться, но не могут. — Он смотрит на меня. Не так, как на других. Я заметил. Ещё в первый день. Он смотрел, и я… я не понимал, что это значит. А теперь… Он замолчал. Пальцы снова начали перебирать, и он не стал их останавливать. — Теперь ты хочешь понять, — закончила за него Рене. Нил поднял голову. Посмотрел на неё. На её спокойное лицо, на светлые волосы, на руки, сложенные на коленях. На то, как она сидела — прямая, но расслабленная, готовая слушать, но не требующая слов. — Да, — сказал он. — Я хочу понять. Это… это что-то значит? Или я просто… удобный? Рядом? Потому что я не отодвигаюсь? Потому что я не боюсь? Потому что я… — Ты хочешь спросить, нравишься ли ты ему, — мягко перебила Рене. — Не как человек, с которым можно поговорить. Не как тот, кто похож. А как… — она чуть наклонила голову, и в её голосе мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку, — как тот, на кого он смотрел весь обед в первый день. Как тот, с кем он попросил меня познакомиться. Нил почувствовал, как жар приливает к щекам, к шее, к кончикам ушей. Он хотел сказать, что это не так. Что он не об этом. Что ему всё равно. Но слова застряли в горле, потому что Рене смотрела на него с той самой улыбкой — хитрой, понимающей, которая означала «я знаю правду, даже если ты её не произносишь». — Я не… — начал он. — Ты не знаешь, как спросить, — перебила Рене. — Ты не знаешь, как назвать то, что ты чувствуешь. И ты боишься, что если спросишь прямо, то получишь ответ, который тебе не понравится. Или не получишь ответа вообще. Нил молчал. Пальцы под столом перебирали быстрее, чем обычно — большой-указательный-средний-безымянный-мизинец. — Ты ему интересен, — сказала Рене. — Да. Эндрю не разбрасывается вниманием. Он замечает тех, кто ему интересен. Как личности. Как люди, с которыми можно говорить. С которыми можно спорить. Которые… — она помолчала, подбирая слова, — похожи на него. Нил смотрел на неё, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Похожи. — Ты хочешь сказать, что я ему интересен, потому что я… — он запнулся, чувствуя, как слово царапает горло, — такой же? — Я хочу сказать, что ты ему интересен, — мягко повторила Рене. — Потому что ты есть. Потому что ты не боишься с ним спорить. Потому что ты не отводишь взгляд, когда он на тебя смотрит. Потому что ты… — Потому что я безопасный, — Голос прозвучал резче, чем он хотел. — Потому что я не лезу, не задаю вопросов, не требую. Потому что я… удобный. Рене смотрела на него долго, спокойно. В её глазах не было обиды, не было желания защищаться. Только то же терпеливое, принимающее внимание. — Нил, — сказала она. — Эндрю не ищет удобных. Он ищет тех, кто выдерживает. Тех, кто не ломается. Тех, кто смотрит в ответ. Ты выдерживаешь. Ты смотришь. Ты не ломаешься. Это не удобство. Это… редкость. Нил выдохнул. Долго, медленно, выпуская из себя напряжение, которое копилось с утра. — Рене, — сказал он. — Я не знаю, что это. Не знаю, как это назвать. Но когда он рядом… я не хочу бежать. Я никогда не хотел не бежать. Ни от кого. Ни от чего. А от него… не хочу. Рене улыбнулась. Тихо, мягко, без тени насмешки. — Это уже что-то значит, — сказала она. Нил сидел, чувствуя, как внутри, там, где раньше была только пустота и страх, теперь что-то медленно, неотвратимо успокаивается. Не ответ. Не понимание. Просто — разрешение. Разрешение не знать. Разрешение ждать. Разрешение быть рядом и не требовать слов. — Рене, — сказал он. — М? — Спасибо. Рене улыбнулась. Тепло, открыто. — Это моя работа, — сказала она. Нил кивнул. Он хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Просто пошёл в дом, чувствуя на спине взгляд Рене — спокойный, понимающий, от которого невозможно было спрятаться. Он поднялся на второй этаж. Дверь в их комнату была приоткрыта — щель в палец толщиной, как тогда, в первые дни в доме Стюарта, когда он приоткрывал дверь, чтобы слышать шаги внизу. Сейчас он толкнул её и вошёл. Эндрю сидел на своей кровати, прислонившись спиной к стене, с книгой в руках. На коленях — раскрытая страница. Однако взгляд был устремлён в окно, на озеро, на сосны, но не на текст. — Ты долго, — сказал Эндрю, не поворачивая головы. — Разговаривал с Рене, — ответил Нил, закрывая за собой дверь. Эндрю ничего не сказал. Нил подошёл к своей кровати, сел на край. Посмотрел на Эндрю — на его профиль, на веснушки на переносице, на руки, сжимающие книгу, которую он не читал. — Эндрю, — сказал Нил. — М? — Ты не ответил. Насчёт кровати. Эндрю медленно повернул голову. Светлые глаза смотрели прямо на Нила — не сквозь, не мимо. — Я не говорю «нет», — сказал он. — Это не «да», — заметил Нил. — Это и не «нет». Они смотрели друг на друга. Тишина в комнате была другой — не той утренней, панической, когда Нил выбегал в коридор, а той, спокойной, вечерней, когда можно было просто сидеть и ничего не говорить. — Ладно, — сказал Нил. Нил лёг на свою кровать, но глаза закрывать не стал. Он смотрел в потолок, слушал дыхание Эндрю, и чувствовал, как внутри, там, где раньше была только пустота и страх, теперь что-то растёт. Тёплое. Тяжёлое. Невыносимое.

И он не хотел с этим бороться.

∘₊✧──────✧₊∘

Ближе к обеду лисы ожили.

Сначала это были просто голоса — приглушённые, сонные, с вплетёнными в них зевками. Потом — шаги. Кто-то громко хлопнул дверью на первом этаже, кто-то выругался, споткнувшись о чей-то ботинок, оставленный посреди коридора. Дом наполнился звуками — теми самыми, которые Нил ещё несколько месяцев назад счёл бы угрозой, а теперь просто отмечал краем уха, не напрягаясь. Элисон спустилась первой. На ней был шёлковый халат — бирюзовый, с какими-то восточными узорами, — и тапочки с помпонами, которые совершенно не вязались с её образом, но она носила их так, будто это были туфли от Версаче. В руках она держала колоду карт — потрёпанную, с загнутыми углами, явно видавшую не один десяток партий. — Карты, — объявила она, входя в гостиную, где Нил сидел в кресле и делал вид, что читает книгу, которую так и не открыл. — Будем играть. — Во что? — спросил Сет, вываливаясь из кухни с чашкой кофе. Он был в одних спортивных штанах и растянутой футболке, волосы торчали в разные стороны, глаза ещё слипались. — В покер, — сказала Элисон. — Во что же ещё. — Я не умею, — буркнул Сет, но сел за стол. — Ты не умеешь ничего, что требует счёта больше десяти, — парировала Элисон, раздавая карты с видом профессионального крупье. Из кухни вышел Аарон. Он был одет аккуратно — джинсы, свежая футболка, волосы уложены, хотя до обеда оставалось ещё несколько часов. Он посмотрел на стол, на карты, на Элисон, которая уже разложила их веером, и покачал головой. — Смысла нет, — сказал он, усаживаясь на диван, подальше от стола. — Эндрю опять всех обыграет. И никто не докажет, что он жульничает. — Я не жульничаю, — раздался голос с лестницы. Нил поднял голову. Эндрю спускался медленно, перешагивая через ступеньку, с видом человека, который только что проснулся и ещё не решил, стоит ли ему спускаться вообще. На нём была чёрная футболка — свободная. На предплечьях — чёрные тканевые повязки. Плотные, но дышащие, облегающие кожу, скрывающие то, что Нил видел ночью на озере. Нил задержал взгляд на секунду. Повязки сидели идеально — не слишком туго, не слишком свободно. — Ты жульничаешь, — сказал Аарон без капли сомнения. — Ты всегда жульничаешь. — Я просто быстрее считаю, — ответил Эндрю, проходя к столу и садясь напротив Нила. — Это не жульничество. — Это жульничество, — повторил Аарон, но спорить не стал. Следом спустился Кевин. Он был в идеально сидящих спортивных штанах и футболке-поло с логотипом какой-то спортивной марки — тёмно-синей, выглаженной, без единой складки. Волосы ещё влажные после душа, зачёсаны назад, открывая высокий лоб. В руках — бутылка с водой и телефон, который он не выпускал из пальцев даже сейчас, когда вся команда собиралась за карточным столом. — Вы играете? — спросил он, останавливаясь у стола. — А ты как думаешь? — ответила Элисон, раздавая карты. — Я пас. — Кевин сел на диван рядом с Аароном, но на расстоянии — не слишком близко, не слишком далеко. Та дистанция, которую он держал со всеми, кроме поля для лакросса. — Мне нужно разобрать тактику на следующий сезон. — Мы в отпуске, — напомнила Дэн из своего кресла. — Мозг не в отпуске. Дэн закатила глаза, но спорить не стала. Мэтт, который до этого сидел в кресле и обнимал Дэн, покачал головой. — Я пас, — сказал он. — Смысла нет. Я даже правила не помню. — Правила простые, — отозвалась Элисон, не поднимая головы от карт. — У кого лучше комбинация — тот и выиграл. — И блеф, — добавил Сет, криво усмехнувшись. — Главное — уметь блефовать. — Ты не умеешь, — заметила Элисон. — Умею. — Твоё лицо — как открытая книга. Ты краснеешь, когда врёшь. — Я не краснею. — Краснеешь. Даже сейчас покраснел. Сет открыл рот, чтобы ответить, но Дэн, не отрываясь от телефона, сказала: — Не спорь. Она права. Ты всегда проигрываешь, потому что не умеешь врать. — Я умею врать! — Ты умеешь говорить громко, — поправила Элисон. — Это не одно и то же. Сет фыркнул, но замолчал. Взял карты, разложил веером, посмотрел на них с видом человека, который пытается вспомнить, что означают эти чёрные и красные значки. Рене, которая сидела в кресле у окна с книгой в руках, подняла голову. — Я не играю, — сказала она, когда Элисон вопросительно посмотрела на неё. — Верующие в азартные игры не играют. — С каких пор? — удивилась Элисон. — С тех пор, как я решила, что сегодня не хочу проигрывать, — ответила Рене с той мягкой, спокойной улыбкой, которая делала её слова одновременно шуткой и правдой. Элисон закатила глаза, но настаивать не стала. — Нил, — она повернулась к нему. — Ты играешь? Нил посмотрел на карты. Потом на Эндрю, который уже взял свою колоду и перебирал карты с видом человека, который делает это каждый день. Пальцы двигались быстро, почти неуловимо — карты шуршали, мелькали, складывались в веера, переворачивались, снова собирались в колоду. — Играю, — сказал он. Кевин, сидевший на диване, отложил телефон. — Я посмотрю, — сказал он. — Интересно, как новенький справится с Эндрю. — Никак не справится, — буркнул Аарон. — Эндрю всегда выигрывает. — Посмотрим, — повторил Кевин, и в его голосе мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее интерес. Они сыграли три партии. Первую выиграл Сет. Его комбинация оказалась лучше всех — пара дам, которая перебила старшую карту Элисон и ничего не значащий набор Нила. Сет победно ухмыльнулся, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Я же говорил, я умею играть. — Тебе просто повезло, — сказала Элисон, раздавая карты для второй партии. — Везение — это тоже навык. — Это не навык. Это удача. — Удача улыбается смелым, — парировал Сет. — Удача улыбается идиотам, — поправил Аарон с дивана. Сет хотел ответить, но Элисон шикнула на него, и он замолчал.

Вторую партию выиграл Эндрю.

Нил не заметил, как это произошло. Он следил за картами, за ставками, за тем, как Элисон повышала, а Сет сбрасывал, как Аарон комментировал с дивана, как Мэтт приоткрыл один глаз и снова закрыл, как Кевин смотрел на руки Эндрю с видом человека, который пытается разгадать механизм. Но когда Эндрю открыл свои карты — флеш, все пять одной масти, — Нил не понял, откуда они взялись. — Жульничество, — сказал Аарон с дивана. — Комбинация, — поправил Эндрю, собирая фишки. — Это называется комбинация. — Ты мухлюешь. — Ты просто завидуешь. Аарон фыркнул, но спорить не стал. Кевин молчал, но Нил заметил, как его глаза сузились — он тоже пытался понять, как Эндрю это делает.

Третью партию выиграл Нил.

Ему снова пришла дрянь — двойка, пятёрка, восьмёрка, десятка, король. Разномастные. Ничего, что могло бы составить хотя бы пару. Но он посмотрел на свои карты, потом на лицо Эндрю — непроницаемое, спокойное, — и поднял ставку. Элисон сбросила. Сет — следом, бормоча что-то про «неудачную сдачу».

Остались Нил и Эндрю.

Они смотрели друг на друга через стол. Между ними — веер карт, фишки, пластиковый стакан с остывшим кофе, который кто-то забыл убрать. Нил чувствовал, как внутри поднимается что-то знакомое — напряжение перед стартом, когда свисток ещё не прозвучал, но воздух уже вибрирует. — Повышаю, — сказал Нил, пододвигая половину своих фишек в центр стола. Эндрю посмотрел на фишки. Потом на Нила. — У тебя ничего нет, — сказал он.

Нил не моргнул.

— Откуда ты знаешь? — Твоё лицо. Когда ты врёшь, ты смотришь прямо. Не отводишь взгляд. Не отворачиваешься. Как будто хочешь доказать, что не врёшь. Нил почувствовал, как к щекам приливает жар, но не отвёл взгляда. — Может, я специально смотрю прямо, чтобы ты думал, что я вру, — сказал он. — А на самом деле у меня флеш-рояль. — Флеш-рояль — это пять старших карт одной масти, — сказал Эндрю. — Вероятность — один к шестистам пятидесяти тысячам. Ты не настолько везучий. — А ты настолько уверен, что я вру? Эндрю смотрел на него долго. Так долго, что Нил снова начал считать про себя — один, два, три, четыре. На пятой секунде Эндрю сбросил карты. Нил открыл свои. Двойка, пятёрка, восьмёрка, десятка, король. Ничего. — Я же говорил, — сказал Эндрю без капли эмоций. — Ты говорил, что у меня ничего нет, — ответил Нил. — Ты не говорил, что у тебя что-то есть. — У меня была пара. — Тогда зачем ты сбросил? Эндрю не ответил. Просто взял карты, собрал их в колоду и протянул Элисон. — Сдавай снова, — сказал он. Кевин, который всё это время молчал, наконец подал голос: — Ты дал ему выиграть. Эндрю повернул голову. — Я не даю выигрывать, — сказал он. — Я просто считаю вероятности. — Ты сбросил пару, — сказал Кевин. — Когда у него была старшая карта. Это нелогично. — Покер — это не только логика, — ответил Эндрю. — Это ещё и психология. Кевин открыл рот, чтобы возразить, но закрыл. На его лице застыло выражение — смесь раздражения и любопытства.

Элисон сдала снова.

Четвёртую партию выиграл Эндрю.

Пятую — Нил.

Шестую — снова Нил.

К седьмой партии за столом остались только они. Элисон сдала карты и отодвинулась, наблюдая. Сет что-то бормотал про «везение новичка», но голос его звучал не раздражённо, скорее удивлённо. Аарон подсел ближе, положив локти на стол, и смотрел на игру с видом человека, который пытается понять, как это работает. Мэтт проснулся окончательно и теперь сидел, выпрямив спину, и переводил взгляд с Нила на Эндрю и обратно.

Рене отложила книгу.

Кевин сидел неподвижно, сцепив пальцы в замок, и смотрел на руки Эндрю — на то, как они двигаются, как перебирают карты, как замирают на секунду перед ставкой.

Нил и Эндрю сидели напротив друг друга.

Между ними — фишки, карты, тишина. Никто не повышал голоса, не спорил, не комментировал. Только смотрели. И карты. И руки. Нил заметил, как Эндрю перебирает свои карты — быстро, почти неуловимо, пальцы скользят по краям, складывают веер, переворачивают, снова складывают. В этих движениях была ловкость, которую не дают просто так. Не выучишь по учебнику. Не натренируешь за месяц. — Ты научился в приюте, — сказал Нил, не спрашивая. Эндрю замер на секунду. Потом продолжил перебирать карты. — Да, — сказал Эндрю. — Там было много времени. И мало развлечений. — Чему ещё ты там научился? — Много чему. Нил кивнул. Он знал это чувство — когда учишься не тому, чему нужно, а тому, что помогает не сломаться. Карты, деньги, ложь. Всё, что даёт контроль. — Ты хорошо врёшь, — сказал Эндрю. — Спасибо, — ответил Нил. — Это не комплимент. — Я знаю. Они смотрели друг на друга. В глазах Эндрю не было пустоты — той привычной, отстранённой пустоты, которую он носил как броню. Было что-то живое. Оценивающее. И от этого взгляда у Нила перехватило дыхание. — Повышаю, — сказал Эндрю, пододвигая все свои фишки в центр стола. Нил посмотрел на фишки. Потом на свои карты. Пара шестёрок. Не флеш. Не стрит. Всего лишь пара. Но он знал, что если сбросит сейчас — проиграет не в карты. В то, что началось между ними прошлой ночью. — Принимаю, — сказал Нил.

Он пододвинул свои фишки. Последние. Всё, что у него было.

Эндрю открыл карты. Две десятки. Пара. Старше.

Нил открыл свои. Две шестёрки.

— Я выиграл, — сказал Эндрю. — Да, — кивнул Нил. Они сидели, глядя друг на друга. Фишки лежали на столе — разноцветные, пластиковые, ничего не значащие. Но в том, как Эндрю смотрел на него — не победно, не насмешливо, а спокойно, ровно, как будто это был просто факт, — было что-то, от чего внутри у Нила разлилось тепло. — Желание, — сказал Сет. — У Эндрю есть желание к Нилу. — Заткнись, — сказала Элисон, но в её голосе не было злости. Только любопытство. Эндрю молчал. Смотрел на Нила. Потом медленно, очень медленно, протянул руку через стол и взял со дна колоды одну карту. Не глядя. Перевернул.

Туз пик.

Положил перед Нилом.

— Что это значит? — спросил Нил. — Это значит, — сказал Эндрю, — что я не буду загадывать желание сейчас. Я подожду. — Чего? — Подходящего момента. Он встал из-за стола, взял свою бутылку воды и вышел на веранду, даже не оглянувшись. Нил смотрел на туза пик, лежащего перед ним. Чёрный, с острым наконечником, почти агрессивный в своей простоте. Он не знал, что это значит. Не знал, чего ждёт Эндрю. Но знал, что это не отказ. И не согласие. Что-то другое. Что-то, для чего у него не было названия. — Ну, — сказал Кевин, нарушая тишину. — Это было… интересно. — Заткнись, — сказал Аарон, но без обычной резкости. Кевин замолчал, но продолжал смотреть на дверь, за которой скрылся Эндрю, с выражением, которое Нил не мог прочитать. Элисон собрала карты, спрятала их в коробку и убрала в ящик стола. — Ладно, — сказала она. — Кто хочет есть? — Я, — сказал Мэтт, поднимаясь. — Я тоже, — добавила Дэн. Все потянулись на кухню, оставив Нила одного в гостиной. Он сидел, сжимая в пальцах туза пик, и смотрел на веранду, где за стеклянной дверь маячил силуэт Эндрю. Он не пошёл за ним. Не сейчас. Но знал, что пойдёт. Позже. Когда наступит тот самый «подходящий момент».

После обеда Нил перебрался в комнату.

В гостиной было слишком громко — Элисон и Сет снова спорили о том, кто в чём виноват в проигранной партии, Кевин вставлял свои пять копеек с видом эксперта, который устал от глупости окружающих, Мэтт пытался их утихомирить, а Дэн смеялась, комментируя каждую реплику с дивана. Голоса переплетались, накладывались друг на друга, создавая тот самый шум, от которого у Нила начинало пульсировать в висках. Он взял книгу — детектив, который начал читать, но так и не продвинулся дальше десятой страницы, — и поднялся наверх. Комната встретила его полумраком — шторы были задёрнуты не полностью, и солнечный свет падал на пол узкими золотистыми полосами, выхватывая из темноты край кровати Эндрю, угол тумбочки, пылинки, танцующие в воздухе.

Эндрю уже был там.

Он лежал на своей кровати, подложив одну руку под голову, второй сжимая телефон, который держал прямо перед лицом. Пальцы двигались по экрану быстро, почти неуловимо — кому-то писал. Нил заметил, как на секунду замер его большой палец, как чуть прищурились глаза, как уголок губ дёрнулся — не улыбка, скорее усмешка. Или согласие. Или что-то, что Эндрю не показывал никому, кроме экрана перед собой.

Нил ничего не спросил.

Он просто лёг на свою кровать — на живот, подложив книгу перед собой, и уставился в строчки, которые не читал. Пальцы перебирали страницы, глаза скользили по буквам, но мозг отказывался складывать их в слова.

Потому что он чувствовал взгляд.

Не спиной — шеей, затылком, тем местом, где волосы становились дыбом, когда кто-то смотрел слишком долго. Ощущение было знакомым — он привык к нему за годы беготни, когда каждый взгляд мог быть сигналом к бегству. Но сейчас это было другим. Не опасным. Тяжёлым. Требовательным. Нил перевернул страницу, которую не читал. Сделал вид, что углублён в текст.

Взгляд не исчезал.

Он чувствовал его на своих плечах, на лопатках, на том месте, где футболка задралась, открывая полоску поясницы. Кожа горела — там, где никто не касался, но взгляд будто оставлял следы.

Нил резко повернул голову.

Эндрю смотрел в телефон. Лицо спокойное, пальцы двигаются по экрану. Никакого взгляда. Никакого интереса. Как будто Нил вообще не существовал.

Нил отвернулся. Уставился в книгу.

Через минуту — снова. Волосы на затылке встали дыбом, по спине пробежал холодок, и он снова повернулся.

Эндрю даже головы не поднял.

Нил выдохнул. Паранойя. Точно паранойя. Ему просто кажется. Он слишком много думает об Эндрю, слишком много смотрит, слишком много хочет... Мысль оборвалась, потому что взгляд вернулся.

Тяжёлый. Горячий. Осязаемый.

Нил не обернулся в этот раз. Сжал пальцы на книге так, что побелели костяшки, и заставил себя читать. Слово за словом. Строка за строкой. Не думать о том, что Эндрю, может быть, всё-таки смотрит. Или не смотрит. Или смотрит, но отводит взгляд каждый раз, когда Нил поворачивается.

Он не знал, что хуже.

К вечеру стало тише.

Голоса внизу стихли — кто-то ушёл на озеро, кто-то завалился спать, кто-то просто замолчал, устав от бесконечных споров. Нил всё ещё лежал на животе, книга давно была закрыта, а он смотрел в стену, перебирая пальцами край подушки. В дверь постучали. Один раз. Коротко. — Да, — сказал Эндрю, не отрываясь от телефона. Дверь открылась. Рене стояла на пороге — в том же светло-голубом платье, что и утром, но с распущенными волосами, которые падали на плечи мягкими волнами. Рене стояла на пороге, держась за косяк, и заглядывала в комнату с видом человека, который не уверен, что его здесь ждут. — Мы собираемся смотреть кино, — сказала она. — В гостиной. Элисон уже настроила проектор. Будет попкорн. Нил посмотрел на неё. Потом на Эндрю. Эндрю даже не повернул головы. Лежал, глядя в потолок, с телефоном в руке, который он, кажется, уже давно не смотрел. — Не хочу, — сказал Эндрю. — Почему? — спросила Рене, не двигаясь с порога. Эндрю отложил телефон. — Потому что час вы будете спорить, что посмотреть. Потом Сет будет комментировать каждый кадр, а Элисон — затыкать его. Потом Кевин начнёт объяснять, почему в этом фильме неправильно показана тактика погони. Аарон будет с ним спорить. Мэтт уснёт на диване, а Дэн будет делать вид, что не спит, чтобы никто не заметил, что она тоже хочет спать. И в итоге никто не посмотрит фильм. Рене улыбнулась. Та улыбка — мягкая, спокойная, которая делала её похожей на человека, знающего ответы на все вопросы, но не спешащего их озвучивать. — Ты прав, — сказала она. — Поэтому я и хочу посмотреть. Это весело. — Это не весело. Это бессмысленно. — Иногда бессмысленное — самое важное. Рене перевела взгляд на Нила. — А ты? Будешь смотреть? Нил посмотрел на книгу. Потом на дверь. Потом на Эндрю, который снова уставился в телефон, делая вид, что его это не касается. — Я, наверное, дочитаю, — сказал Нил. Рене посмотрела на него. Потом на Эндрю. Потом снова на него. В её глазах мелькнуло то самое выражение — хитрое, понимающее, от которого хотелось провалиться сквозь пол. Как будто она видела что-то, чего не видели другие. Как будто оба просто нашли предлог, чтобы остаться вдвоём, и это предлог был прозрачнее, чем стекло в этом окне. — Конечно, — сказала она. — Дочитаешь. Она перевела взгляд на Эндрю. Потом снова на Нила. В её глазах плясали чертики — те самые, которые означали, что она видит больше, чем говорит. И то, что она видит, её, кажется, забавляло. — Не шумите, — сказала она. Нил смотрел на закрывающуюся дверь и чувствовал, как к щекам приливает жар. Она вышла, прикрыв за собой дверь. Но перед тем, как закрыть её, задержалась на секунду, и Нил поймал её взгляд — быстрый, оценивающий, скользнувший по его позе.

Нил выдохнул.

Он лежал, слушая, как шаги Рене удаляются по коридору, как скрипят ступеньки лестницы, как внизу хлопает дверь гостиной. Тишина в комнате стала другой — не той, напряжённой, когда он ловил несуществующий взгляд, а той, спокойной, вечерней, когда можно было просто лежать и ничего не делать. — Что она имела в виду? — спросил Нил, не оборачиваясь. — Не знаю, — ответил Эндрю. Голос был ровным, без интонаций. Тишина в комнате стала другой. Не той, утренней, панической, когда Нил выбегал в коридор, и не той, спокойной, когда они лежали, не касаясь, но чувствуя друг друга. Она стала... ожидающей. Как будто воздух застыл в преддверии чего-то. Через минуту Эндрю сел на кровати. Нил не обернулся. Услышал, как скрипнули пружины, как мягко ступили босые ноги на деревянный пол. Эндрю не пошёл к двери — Нил ждал звука шагов, скрипа половиц, щелчка ручки. Но Эндрю остановился.

Рядом.

Остановился у кровати Нила.

Нил чувствовал его присутствие — тепло, запах табака, смешанный с чем-то ещё, тем, что было только у Эндрю. Горьковатый, чистый, без примеси.

Пальцы Эндрю коснулись его голени.

Лёгко, почти невесомо. Кончики пальцев — прохладные, сухие, с шершавыми мозолями — провели по коже, от щиколотки вверх, до того места, где штанина задиралась, открывая икры. Нил замер. Дыхание перехватило. Книга выпала из рук, шлёпнулась на подушку, но он не заметил.

Он обернулся через плечо.

Эндрю стоял наклонившись, одна рука опиралась на край кровати, вторая — всё ещё на его ноге. Лицо было в тени — солнце уже село, и комната погрузилась в синий, густой полумрак. Но Нил видел глаза. Светлые, почти прозрачные в темноте. Они смотрели прямо на него. — Улизнём? — спросил Эндрю. Голос был тихим, почти шёпотом. Как будто они заговорщики, которые делят тайну, о которой никто не должен знать. — Куда? — спросил Нил. — На озеро. Нил смотрел на него. На пальцы, которые всё ещё лежали на его голени. На лицо, которое в полумраке казалось чужим — не статуей, не маской, а живым, настоящим, почти уязвимым. — Да, — сказал он. Они вышли через чёрный ход, чтобы не пересекаться с остальными. В гостиной горел телевизор, слышались голоса — Элисон спорила с Кевином о том, какой фильм лучше, Сет вставлял свои пять копеек, Мэтт пытался их утихомирить. Дэн смеялась чему-то, Аарон что-то комментировал с видом человека, который устал от всего этого. Дверь на веранду открылась бесшумно. Эндрю вышел первым, Нил — следом. Свежий воздух ударил в лицо — прохладный, пахнущий озером и хвоей. В доме было душно, а здесь, на улице, вечерняя прохлада опускалась на плечи, заставляя кожу покрываться мурашками. Они пошли по тропинке между соснами. В темноте — почти не касаясь, но рядом. Нил слышал дыхание Эндрю — ровное, спокойное. Видел краем глаза его силуэт — тёмный на фоне серого неба. Озеро встретило их тишиной. Воздух был прохладнее, чем в доме — влажный, пахнущий хвоей, тиной и чем-то сладким, ночным, тягучим. Вода была тёмной, почти чёрной, и луна ещё не взошла — только первые звёзды отражались на поверхности, дрожа от лёгкого ветра. Они сели на песок — у самой кромки воды, где волны лизали берег, оставляя тёмные, влажные следы. Нил чувствовал, как песок холодит ладони, как ветер играет с волосами, как Эндрю сидит рядом — плечом к плечу, почти касаясь. Нил смотрел на озеро. На звёзды, отражающиеся в воде. На чёрные силуэты сосен на том берегу. Потом — на профиль Эндрю. Он смотрел долго, не скрываясь. Эндрю, кажется, не замечал — или делал вид, что не замечает. Сидел, поджав одну ногу, обхватив колено руками, и смотрел вдаль, на тёмную воду, на линию горизонта, где небо встречалось с озером. Чёткая линия челюсти — острая, мужская, с едва заметной щетиной, которую не скрывала даже тень. Губы — чуть приоткрытые, с сухой кожицей на нижней, которую Эндрю иногда покусывал, когда думал. Нос — с горбинкой, той самой, которая у Аарона казалась просто деталью, а у Эндрю — притягательной, делающей его лицо не просто красивым, а запоминающимся. Нил смотрел на эту горбинку и думал о том, почему она так его цепляет. Может, потому что Аарон был симметричным, правильным, почти идеальным, а Эндрю — нет. В его лице была асимметрия, какая-то своя, неправильная геометрия, которая делала его живым. Настоящим. — Пялишься, — сказал Эндрю, не поворачивая головы. Голос был ровным, но в нём не было раздражения. Скорее констатация — как тогда, на кухне, когда Нил смотрел на его руки. — Да, — сказал Нил. Он не отвёл взгляд. Не стал оправдываться. Просто — согласился. Эндрю медленно повернул голову. Глаза — глубокие, с тёмными крапинками вокруг зрачка, которые делали их похожими на древесную кору после дождя, — смотрели прямо на него. В них не было пустоты. Было что-то живое. Требовательное. Эндрю медленно повернул голову. Светлые глаза смотрели прямо на него — не сквозь, не мимо, не с той пустой отстранённостью, которую Эндрю носил как броню. В них было что-то живое. Требовательное. — Помнишь желание? — спросил Эндрю. Нил кивнул. Он не забыл. Туз пик, лежащий перед ним на столе. «Я подожду подходящего момента». — Настал подходящий момент, — сказал Эндрю. Нил сглотнул. Горло пересохло, сердце колотилось где-то в горле. Он не знал, чего ожидать. Не знал, что Эндрю попросит. Боялся. И хотел одновременно. — Я хочу, — сказал Эндрю, и в его голосе не было насмешки, только спокойная, ровная уверенность, — потрогать твои шрамы. Нил замер. Он думал, что Эндрю попросит что-то простое — принести кофе, помыть посуду, уйти и не мешать. Что-то бытовое, обычное, не значащее. Но не это. — Зачем? — спросил Нил. Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся. — Зачем их трогать? Эндрю не ответил. Просто смотрел. В его глазах загорелись золотистыми искры. Нил задумался. Шрамы трогала мать. Когда они были свежие. Когда она зашивала его в придорожных мотелях без наркоза, сжимая его руку своей и говоря: «Терпи. Терпи, Натаниэль. Боль — это временно». Её пальцы были грубыми, быстрыми, она не гладила — она работала. Шрамы были не для того, чтобы их трогать. Шрамы были для того, чтобы их прятать. Но Нил вспомнил прошлую ночь. Как его самого потянуло потрогать шрамы Эндрю. Как он провёл пальцами по белёсой полосе на предплечье, чувствуя текстуру — гладкую там, где края западали внутрь, и шершавую там, где рубцы выступали над кожей. Он не знал, зачем это сделал. Просто — потянуло. Как будто шрамы были дверью, за которой пряталось что-то важное. — Ладно, — сказал Нил. Он взял Эндрю за руку. Пальцы Эндрю были тёплыми, сухими, с шершавыми мозолями на подушечках. Нил сжал их — не сильно, не слабо, ровно настолько, чтобы чувствовать. Потом поднял свою футболку — за край, у живота, — и засунул руку Эндрю под ткань. Кожа к коже. Нил почувствовал, как по телу пробежала дрожь — от того места, где пальцы Эндрю коснулись его живота, до позвоночника, до затылка, до кончиков пальцев. Мурашки побежали по рукам, по ногам, по спине, и он не мог их контролировать. Эндрю замер. Его пальцы лежали на коже Нила — неподвижно, как будто он боялся пошевелиться. — Веди, — сказал Эндрю. Голос был тише, чем обычно. Нил смотрел ему в глаза, начав водить рукой Эндрю по своим шрамам.

Медленно. Не торопясь.

Сначала — тот, что на животе. Длинный, рваный, от пупка к ребру. Нил чувствовал, как пальцы Эндрю скользят по рубцу — кончиками, легко, почти невесомо, как тогда, когда он сам трогал шрамы Эндрю на озере. Ткань футболки натянулась, приподнялась, открывая больше кожи, и холодный вечерний воздух коснулся живота, смешиваясь с теплом чужих пальцев. — Этот, — сказал Нил, — от ножа. Лола любила играть с ножами. Пальцы Эндрю дрогнули. Сжались — на секунду, не больно, просто — реакция. Нил почувствовал, как ногти впиваются в кожу, и это было почти приятно — ощущать, что кто-то реагирует на его боль, не словами, а телом. Потом — выше. На ребро. Неровный, ободранный, длиной в ладонь. — Это асфальт. Я прыгал из машины, когда отец догнал нас на трассе. Мама крикнула. Я прыгнул. Эндрю провёл по шраму большим пальцем — медленно, от края до края, как будто пытался запомнить форму. Нил чувствовал, как его дыхание сбивается, как внутри разгорается что-то горячее, незнакомое. Дальше — на грудь. Маленькая, почти аккуратная ранка, похожая на звезду. — Я не помню этот. Мама сказала, мне было три. Эндрю замер. Его пальцы лежали на шраме, не двигаясь, но Нил чувствовал, как они дрожат — мелко, едва заметно. — Три года, — повторил Эндрю. Голос был ровным, но в нём слышалось что-то, от чего у Нила перехватило дыхание. — Да. Эндрю сжал пальцы — сильнее, чем прежде, почти больно. Потом расслабил. Провёл кончиками пальцев по краю шрама — нежно, как будто боялся сделать больно, хотя шраму было много лет, и он давно ничего не чувствовал. Нил смотрел в глаза Эндрю. Сейчас они казались почти чёрными. В них было что-то, от чего у Нила кружилась голова. Эндрю не отводил взгляда. Смотрел прямо — как тогда, когда Нил спросил, можно ли взять его за руку. Как тогда, на озере, когда они стояли в воде, плечом к плечу, и луна отражалась в их глазах. Рука Эндрю двигалась дальше — туда, куда водил её Нил. Пальцы скользили по шрамам, по здоровой коже, по рёбрам, по животу, по груди. Гладили, сжимали, расслаблялись. Кончики пальцев оставляли на коже огненные дорожки, и Нил чувствовал каждое касание — не как прикосновение врача, не как прикосновение матери, зашивающей рану. — Хватит, — сказал Нил. Голос прозвучал глухо, почти жалко. Эндрю замер. Убрал руку. Медленно, не торопясь, вытащил её из-под футболки. Ткань опустилась, скрыв шрамы, но Нил всё ещё чувствовал тепло — там, где только что были пальцы Эндрю. Они сидели на песке, глядя друг на друга. Вода лизала берег, звёзды отражались в озере, ветер шевелил волосы. Нил смотрел на Эндрю. На глаза, в которых сейчас не было ни золотых искр, ни тёмных крапинок — только отражение звёзд. Эндрю не отвёл взгляд. Просто сел ближе. Плечом к плечу. Касаясь. Тепло чужого тела — через ткань футболок, через воздух, через тишину, которая была громче любого крика. Вода лизала берег — тихо, ритмично, как сердцебиение. Нил чувствовал, как внутри, там, где раньше была только пустота и страх, теперь что-то растёт. Тёплое. Тяжёлое. Невыносимое. И он не хотел с этим бороться. Нил чувствовал чужое тепло — не то, которое только что ушло из-под футболки, а другое, идущее от чужого тела, от того, что Эндрю находился в каких-то жалких сантиметрах от него.

Нил повернул голову.

Эндрю смотрел на него. В глазах — не пустота. Нил смотрел в ответ. Глаза бегали — с губ на глаза, с глаз на губы. Он не мог остановиться. Не мог заставить себя смотреть в одну точку, потому что каждая деталь лица Эндрю — веснушки на переносице, линия скул, изгиб губ — притягивала взгляд, не давая оторваться.

Эндрю медленно опустил взгляд на губы Нила.

Нил замер. Сердце пропустило удар. Он чувствовал, как воздух между ними становится плотным, почти осязаемым. Как каждый сантиметр пространства наполняется чем-то, для чего у него не было названия. Эндрю приоткрыл губы. Чуть-чуть. Едва заметно. Он смотрел на губы Эндрю — на нижнюю, чуть полнее верхней, с сухой кожицей посередине. На то, как она чуть приоткрылась, как будто Эндрю хотел что-то сказать, но не мог. Или не хотел. Или боялся.

Потом Эндрю поднял глаза.

Снова посмотрел на Нила.

И отодвинулся.

Движение было медленным, почти неохотным. Плечо, которое только что почти касалось плеча Нила, отодвинулось на несколько сантиметров. Расстояние между ними снова стало безопасным. Вежливым. Пустым. — Пора идти, — сказал Эндрю. Голос был ровным, без интонаций. Только хрипотца — чуть заметная, на грани слышимого. — Комары скоро сожрут. Нил смотрел на него. На лицо, которое снова стало непроницаемым — маской, броней, стеной. На глаза, которые смотрели куда-то в сторону, на озеро, на звёзды, на что угодно, только не на него. — Да, — сказал Нил. Голос прозвучал глухо, и он откашлялся. Эндрю встал. Протянул руку — не глядя. Ладонью вверх. Нил посмотрел на его пальцы — крупные, сбитые костяшки, повязки на предплечьях, которые в темноте казались чёрными пятнами.

Он взял.

Эндрю сжал его ладонь — не сильно, не слабо. Просто — держал. Они пошли к дому. В темноте, по тропинке между соснами, держась за руки. Не касаясь плечами. Не глядя друг на друга. Просто — рядом. Нил чувствовал тепло чужой ладони. Чувствовал, как пальцы Эндрю лежат между его пальцами — ровно, спокойно. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как дыхание сбивается. И он думал о том, что случилось секунду назад. О взгляде. О губах. О том, как Эндрю смотрел на него — не сквозь, не мимо, а прямо. Как приоткрыл губы, как будто собирался... Нил не знал, что он собирался. Не знал, хотел ли он этого. Не знал, что было бы, если бы Эндрю не отодвинулся.

∘₊✧──────✧₊∘

Они вернулись в комнату, когда дом уже затих. Гостиная опустела — экран телевизора чернел, на столе остались пустые кружки и крошки от печенья, которые кто-то не удосужился убрать. Свет горел только на кухне — тусклый, жёлтый, выхватывающий из темноты край столешницы и одинокую чашку, забытую у раковины. Нил и Эндрю поднялись наверх в тишине. Не той, напряжённой, которая была на озере, когда Эндрю отодвинулся, и воздух между ними стал плотным, почти осязаемым. А другой — усталой, почти домашней, когда не нужно говорить, потому что всё и так понятно. Эндрю закрыл дверь. Не запер — просто притворил, чтобы щель осталась, как всегда. Нил стоял у своей кровати, сжимая край футболки, и чувствовал, как внутри всё ещё бьётся тот самый пульс — частый, сбивчивый, не слушающийся команд. Он смотрел на Эндрю. Тот не смотрел на него — возился с тумбочкой, перекладывая нож, пачку сигарет, зажигалку. Движения были механическими, отточенными, но Нил заметил, как пальцы задержались на холодной стали дольше обычного. — Эндрю, — сказал Нил. Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся. Эндрю замер. Не обернулся. Стоял, держа в руке зажигалку, и молчал. — Там, на озере, — Нил сглотнул, чувствуя, как слова царапают горло, — ты хотел... ты собирался... Он не закончил. Не мог. Потому что если бы он произнёс это вслух — «ты собирался меня поцеловать», — это стало бы реальным. А реальное было страшным.

Эндрю медленно повернулся.

В комнате горел только ночник — тусклый, жёлтый, выхватывающий из темноты половину лица Эндрю. Одну щёку, один глаз, уголок губ. Вторую половину скрывала тень, и от этого его лицо казалось чужим — не маской, не броней, а чем-то живым, подвижным, неуловимым. — Да, — сказал Эндрю. Слово упало в тишину, тяжёлое, как камень. Нил смотрел на него. На глаз, который светился в полумраке — ореховый, с золотистыми искрами, которые загорались, когда на них падал свет. На губы — чуть приоткрытые, с сухой кожицей на нижней. На шею — длинную, с бьющимся под кожей пульсом. — Почему ты не... — начал Нил. — Потому что ты не просил, — перебил Эндрю. Нил замер. Они стояли друг напротив друга — два метра разделяло их кровати, но расстояние казалось огромным, непреодолимым. Нил чувствовал, как внутри, там, где только что была пустота, начинает что-то шевелиться. Вопрос. Требование. Желание — спросить. Прямо. Сейчас. — А если я попрошу сейчас? — сказал Нил. Слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать. Они повисли в воздухе — колючие, отчаянные, неправильные. Нил почувствовал, как к щекам приливает жар, как сердце пропускает удар, как пальцы начинают перебирать — большой-указательный-средний-безымянный-мизинец. Эндрю смотрел на него долго. Так долго, что Нил начал считать про себя — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. На восьмой секунде Эндрю сделал шаг. Потом второй. Потом третий. Он остановился в полушаге от Нила — так близко, что Нил чувствовал тепло его тела, запах табака, смешанный с мятной пастой, которой Эндрю чистил зубы перед сном. Слышал его дыхание — ровное, спокойное, но с хрипотцой, которой не было днём. — Ты уверен? — спросил Эндрю. Голос был тихим, почти шёпотом. Нил смотрел в его глаза. Ореховые, глубокие, с тёмными крапинками вокруг зрачка, которые делали их похожими на мокрую кору после дождя. В них не было пустоты. Не было маски. Было что-то живое, требовательное, и от этого взгляда у Нила перехватило дыхание. — Да, — сказал Нил. — Я уверен. Эндрю наклонился. Не быстро — плавно, словно давая время отстраниться, если Нил передумает. Нил не передумал. Он стоял, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а кровь густыми, тягучими волнами приливает к губам, делая их болезненно горячими и чуткими к малейшему дуновению. Дыхание Эндрю коснулось его рта — обжигающе-тёплое, чуть влажное. Нил на секунду зажмурился: ощущение было слишком острым, режущим, невыносимо новым — будто по обнажённому нерву провели лезвием. Соприкосновение произошло мягко, почти невесомо, как если бы на нагретую солнцем кожу упали сухие лепестки. Но иллюзия невесомости длилась лишь долю секунды. Нил чувствовал всё. Текстуру губ Эндрю — чуть шершавую, с едва заметной трещинкой посередине, которая царапнула его, вызывая вспышку мурашек, побежавших от затылка к лопаткам. И жар, который исходил от лица Эндрю, от его щёк, от сбивчивого дыхания, теперь смешивался с его собственным выдохом, создавая обжигающую, удушающую смесь. Нил не знал, что делать. Его рот был плотно сомкнут, он стоял неподвижно, чувствуя, как губы Эндрю движутся по его губам — медленно, вкрадчиво, пробуя на вкус, изучая изгибы. Большой палец Эндрю гладил его запястье — Нил не заметил, когда тот взял его за руку, — выписывая на внутренней стороне, там, где тонкая кожа просвечивала синевой вен, бесконечные, усыпляющие круги. Этот ритм — медленный, гипнотический — помогал Нилу не замереть окончательно, не провалиться в пустоту от переизбытка ощущений. Затем пальцы Эндрю скользнули выше — от запястья к тыльной стороне ладони, сплелись с его пальцами и мягко, но настойчиво сжались, заставляя Нила почувствовать костяшки чужих пальцев, вжавшиеся в его кожу. Это было якорем, точкой опоры в размывающемся мире. Эндрю отстранился на сантиметр. Нил чувствовал его дыхание на своих припухших, влажных губах. Выдохнул. Воздух вышел из лёгких со свистом, и Нил вдруг осознал, что не дышал, казалось, целую вечность. Он сглотнул. Горло было сухим, как наждак, и он остро ощутил, как двигается кадык, пытаясь протолкнуть вниз тугой, пульсирующий комок, застрявший где-то в середине грудной клетки. Эндрю снова накрыл его рот полностью — на этот раз плотно, жадно, вбирая его нижнюю губу целиком. Нил почувствовал давление — мягкое, но настойчивое, от которого его собственные губы, всё ещё сжатые в тонкую линию, начали покорно поддаваться, раскрываться. А затем ладонь Эндрю, выпустив его пальцы, скользнула Нилу на затылок. Пальцы вплелись в рыжие волосы на затылке, легонько потянули, запрокидывая голову Нила назад, меняя угол. Это движение было собственническим, властным, и от него у Нила перехватило дыхание. Шея открылась, подбородок приподнялся, и он вдруг ощутил, как уязвимо бьётся пульс под тонкой кожей горла — открытый, беззащитный, отданный в чужие руки. Пальцы Эндрю массировали основание черепа, круговыми движениями вминаясь в чувствительные ямки, и от этого ноги Нила стали ватными, а позвоночник превратился в расплавленный металл. Нил не знал, как это делается, не знал, куда деть язык или зубы, чтобы не сделать больно и не выглядеть глупо, но тело двигалось само, послушно подчиняясь чужому, уверенному ритму. Его губы разомкнулись, и он ощутил, как нижняя губа Эндрю скользнула между них — влажная, обжигающе-горячая, с солоноватым прикусом. Руки Нила, которые всё это время безвольно висели вдоль тела, дернулись. Неуверенно, почти испуганно, они поднялись вверх, коснулись плеч Эндрю — сначала кончиками пальцев, пробуя ткань футболки на ощупь, чувствуя под ней твёрдость ключиц. Затем ладони легли полностью, ощутив живое тепло, исходящее от чужого тела. Пальцы непроизвольно сжались, вцепившись в ткань на плечах, словно Нил боялся, что его сдует ветром. Нил вздохнул — резко, судорожно, и этот вздох провалился прямо в чужой рот. Кончик чужого языка скользнул по линии сомкнутых губ, дразняще просясь внутрь. На этот раз Нил не сомкнул их. Он держал рот приоткрытым, чувствуя, как язык Эндрю касается его нижней губы, проводит по ней, скользит по краю, вырисовывая влажные, медленные круги. В этот момент мурашки, крупные и колючие, побежали от затылка вниз по позвоночнику, заставляя волосы на руках встать дыбом, а где-то глубоко внизу живота разлиться тягучее, тяжёлое тепло. Нил открыл рот шире, приглашая, впуская. Язык Эндрю скользнул внутрь — медленно, осторожно, почти благоговейно, касаясь влажной границы нёба. Нил почувствовал его вкус. То, что могло быть только вкусом самого Эндрю — вкусом кожи, слюны, самой сути. Каждое прикосновение отдавалось ударом тока: от губ к затылку, от затылка к позвоночнику, от позвоночника к самым кончикам пальцев, где под ногтями пульсировала горячая кровь. Рука Нила скользнула с плеча выше, неосознанно, словно повинуясь древнему инстинкту. Пальцы коснулись шеи Эндрю, где под тонкой кожей бешено пульсировала сонная артерия, и он почувствовал этот ритм — частый, сбивчивый, зеркально отражающий его собственный. Он запустил пальцы в светлые волосы на затылке Эндрю, которые оказались на удивление мягкими и шелковистыми, перетекающими сквозь пальцы. Волосы скользили между пальцами, обжигая холодком шёлка, и Нил сжал их, притягивая Эндрю ближе, не отдавая себе в этом отчёта. А язык Эндрю тем временем сменил тактику. Из медленного, исследующего он превратился в настойчивый, дразнящий. Кончик языка скользнул по нёбу Нила, вызывая судорожный вздох, затем прошёлся по внутренней стороне верхней губы, заставляя мурашки побежать по скулам. Он очертил контур зубов Нила — медленно, чувствительно, от чего у Нила свело челюсть и перехватило дыхание. А затем язык Эндрю углубился, скользнул дальше, почти касаясь корня языка, и от этого движения Нила повело вперёд, грудью к груди. Эндрю издал низкий, горловой звук — не то стон, не то выдох, вибрацию которого Нил почувствовал не только губами, но и грудной клеткой, каждой косточкой рёбер. Этот звук прокатился по нему током, заставляя сердце пропустить удар, а затем биться в три раза быстрее, гулко отдаваясь в висках. Их языки встретились и сплелись в медленном, мокром скольжении. Нил наконец начал отвечать — сначала робко, его язык касался языка Эндрю неуверенными, пробующими движениями, но с каждым разом смелее. Он повторил движение, которое только что сделал Эндрю, — скользнул кончиком языка по чужой нижней губе, чувствуя, как та дрожит под ним, и Эндрю в ответ сильнее сжал пальцы на его затылке, почти болезненно, оставляя следы. Это было странно — слишком близко, слишком горячо, на грани дискомфорта из-за влажности и тесноты, — но он не хотел останавливаться. Его язык встретил язык Эндрю в новом танце — то наступая, то отступая, то обводя контур чужого рта. Он чувствовал вкус слюны, смешанной, уже неразличимой — своей и чужой, чувствовал, как уголки губ становятся влажными, и это было грязно, интимно, совершенно неправильно и невыносимо правильно одновременно. Вторая рука Эндрю, лежащая на его талии, сжалась, собственнически притягивая его ближе. Нил почувствовал, как их тела соприкоснулись — грудная клетка в грудную клетку, бёдра к бёдрам, — и от этого контакта у него перехватило дыхание. Обжигающее тепло чужого тела проникало сквозь тонкую ткань футболки, и Нил понял, что дрожит — мелкой, неконтролируемой дрожью, которая не имела ничего общего с холодом. Это была дрожь чистого, первобытного голода. Эндрю слегка изменил угол наклона головы, и теперь их носы касались друг друга, дыхание смешивалось, не находя выхода. Поцелуй стал глубже, плотнее, оставляя меньше воздуха, меньше пространства для чего-либо, кроме этого. Пальцы Эндрю на затылке сжались сильнее, удерживая голову Нила в плену, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. А язык снова скользнул внутрь, на этот раз медленно, поддразнивающе, выписывая замысловатые узоры на нёбе, заставляя Нила выгибаться в спине, прижиматься теснее, искать большего, не зная, как это попросить. Нил не знал, сколько это длилось. Время рассыпалось на отдельные удары сердца, на влажные звуки поцелуя, на прерывистые вздохи, проваливающиеся в чужие рты. Он чувствовал, как губы Эндрю двигаются по его губам, как язык встречает его язык, как пальцы в волосах дергают, запрокидывая голову всё выше, открывая горло, шею, каждый миллиметр которой горел теперь нетерпеливым жаром.

Эндрю отстранился первым.

Медленно, почти неохотно — отрываясь от губ Нила по сантиметру, давая время привыкнуть к пустоте. Их дыхание смешивалось в воздухе — горячее, прерывистое, слишком громкое в тишине комнаты. Нил стоял, чувствуя, как губы горят, как язык онемел от непривычных ощущений, как внутри, там, где раньше была только пустота и страх, теперь бьётся что-то живое, требовательное, голодное. Эндрю смотрел на него. В полумраке его глаза казались почти чёрными — ореховая глубина ушла в тень, оставив только тёмные крапинки вокруг зрачка, которые мерцали, когда он моргал. Золотистых искр не было — только отражение ночника, маленькая жёлтая точка, застывшая в правом зрачке. — Ты дрожишь, — сказал Эндрю. Голос был хриплым, севшим, и Нил вдруг понял, что это не он один потерял контроль. — Холодно, — соврал Нил. Эндрю чуть усмехнулся — уголком губ, едва заметно. — Врёшь, — сказал он. Они стояли, глядя друг на друга. Расстояние между ними было смешным — ладонь, не больше. Нил чувствовал тепло чужого тела, слышал чужое дыхание, видел, как расширены зрачки Эндрю, как темнеет радужка, когда он смотрит на него. — Нил, — сказал Эндрю. — М? — Ты пожалеешь? Нил подумал. О том, что случилось минуту назад. О вкусе чужих губ, о запахе, о том, как пальцы Эндрю сжимали его затылок, как язык скользил по нёбу, как внутри разливалось тягучее, тяжёлое тепло, которое он не мог контролировать. — Нет, — сказал Нил. — Не пожалею. Эндрю смотрел на него долго. Так долго, что Нил снова начал считать про себя — один, два, три, четыре, пять. На пятой секунде Эндрю кивнул. — Ложись спать, — сказал он. Он развернулся, прошёл к своей кровати, лёг на спину, уставился в потолок. Нил стоял, чувствуя, как внутри всё ещё бьётся тот самый пульс, как губы горчат мятой и кофе, как пальцы помнят чужую шею, чужой затылок, чужие волосы, скользящие между ними. Он лёг на свою кровать. Но не закрыл глаза. Смотрел в потолок, слушал дыхание Эндрю — ровное, спокойное, но не сонное. Знал, что Эндрю не спит. Знал, что Эндрю смотрит в тот же потолок, думает о том же. — Эндрю, — сказал Нил в темноту. — М? — Можно я лягу к тебе? Тишина. Нил слышал, как Эндрю дышит — ровно, спокойно, но с той хрипотцой, которая появлялась, когда он думал о чём-то, о чём не говорил вслух. — Иди сюда, — сказал Эндрю. Нил встал. Пересёк комнату. Лёг на кровать Эндрю — на бок, лицом к нему. Эндрю лежал на спине, но повернул голову. В темноте его глаза казались чёрными — ореховая глубина ушла в тень, остались только отражения, маленькие жёлтые точки от ночника, застывшие в зрачках. — Не смотри на меня так, — сказал Эндрю. — Как? — Как будто я исчезну, если ты отвернёшься. Нил подумал. Может, он и правда так смотрит. Потому что боится. Потому что всё это — поцелуй, прикосновения, взгляды — слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком ново. Слишком страшно. — Я не умею по-другому, — сказал Нил. Эндрю ничего не ответил. Протянул руку — не глядя — и накрыл ладонь Нила, которая лежала между ними на простыне. Пальцы сжались — не сильно, не слабо, ровно настолько, чтобы держать. — Спи, — сказал Эндрю. Нил закрыл глаза. Он чувствовал тепло чужой ладони, слышал чужое дыхание, ощущал, как матрас прогибается под весом чужого тела. И внутри, там, где раньше была только пустота и страх, теперь что-то росло. Тёплое. Тяжёлое. Невыносимое. И он не хотел с этим бороться.