Право на тишину

∘₊✧──────✧₊∘

Август. Чарльстон, Южная Каролина. Первый учебный день в Южной Каролине — это не сентябрьская прохлада, а удар горячим, влажным полотенцем по лицу. Кондиционер в машине Эндрю справлялся, но Нил всё равно чувствовал, как воздух становится густым, как только он открывал дверь. Он сидел на пассажирском сиденье, сжимая лямку нового рюкзака. Чёрного. Как и старый. Разницы не было, просто в одном порвалась молния, и Стюарт, прилетевший на выходные, молча положил новый на стол. Не «подарок». Просто — замена. Эндрю курил, высунув руку в приоткрытое окно. Дым тянулся в утреннее небо, такое бледное, будто солнце выгорело за лето дотла. — Опоздаем, — сказал Нил, хотя до звонка было ещё полчаса. — Нет. — Откуда ты знаешь? — Потому что я сижу за рулём. Нил усмехнулся. За лето он привык к этим разговорам — коротким, рубленым, без «привет» и «пока». Привык к тому, как Эндрю ставит кофе на подлокотник, когда они сидят на смотровой площадке. Привык к тому, как его пальцы находят твою руку в темноте, как будто у них есть свой GPS. Но сейчас было утро. Первое утро в школе, где они снова должны были сидеть за одним столом, смотреть в одну сторону и делать вид, что лета не было. Парковка уже гудела. Машины родителей, ржавые пикапы, новенькие седаны. Девчонки в шортах, которые станут слишком короткими, как только директор отвернётся. Парни, пинающие друг друга на спор. Запах дешёвого кофе из автомата и бензина. Эндрю зарулил на своё обычное место — в тени, у самого края. Двигатель заглох. Тишина в салоне стала плотной, почти осязаемой. — Ты первый, — сказал Эндрю. — Почему? — Потому что я хочу посмотреть, как ты идёшь. Нил почувствовал, как к щекам приливает жар. За лето он не научился спокойно реагировать на такие вещи. Эндрю говорил это ровно, без намёка на флирт. Просто констатировал факт: я хочу смотреть на тебя. Это не вопрос. Не просьба. Это — данность. — Ты ненормальный, — сказал Нил, открывая дверь. — Знаю. Он вышел. Рюкзак привычно лёг на плечо. Кроссовки ступили на горячий асфальт. Он не оглянулся. Знал, что Эндрю смотрит. Чувствовал взгляд на затылке, на лопатках, на том месте, где шорты обрывались, открывая заднюю поверхность бедра. Кожа горела. Не от солнца. Когда Нил зашёл в холл, прохлада кондиционеров ударила в лицо, и волосы на руках встали дыбом. Шкафчики хлопали. Кто-то орал на другом конце коридора. Пахло пластиком, дезинфекцией и подростковым потом. — Нил! Голос Мэтта перекрыл шум. Нил обернулся. Мэтт продирался сквозь толпу, как ледокол сквозь льды. Рюкзак на одном плече, на футболке — новая дурацкая надпись: «I'm not arguing, I'm just explaining why I'm right». Дэн шла рядом, закатывая глаза, но в уголках губ пряталась улыбка. — Ты загорел! — Мэтт хлопнул Нила по плечу, от чего тот сделал шаг вперёд. — Я обгорел. — Это тоже загар. Главное — цвет. Дэн фыркнула. — Мэтт, отстань от него. У него первый учебный день. — У всех первый день. — Мэтт уже тащил их в сторону столовой, хотя до обеда было ещё три урока. — Надо занять наш стол, пока его не захватили футболисты. Столовая была почти пустой. Только уборщица мыла полы, да пара учителей пили кофе у дальнего окна. Их стол стоял в углу. Тот самый. С продавленным диваном у стены и пластиковыми стульями, которые вечно шатались. Нил сел на своё обычное место — спиной к стене, лицом ко входу. Рядом, через одно пустое кресло, которое обычно занимала Рене. Мэтт уже развалился на диване, Дэн села рядом, положив ноги ему на колени. — Где остальные? — спросил Нил. — Элисон красится в туалете. — Дэн достала телефон. — Сет курит за школой. Кевин... Кевин, наверное, делает круг почёта вокруг здания. Он говорил что-то про утреннюю кардио-разминку. — Псих, — сказал Мэтт. — Целеустремлённый, — поправила Дэн. — Это одно и то же. В столовую начали подтягиваться люди. Сначала поодиночке, потом группами. Кто-то зевал, кто-то уже спорил о чём-то на повышенных тонах. Первой из Лисов появилась Элисон. Она шла так, будто сценарий предполагал её выход под аплодисменты. Белое платье, золотые босоножки на каблуках, сумка, которая стоила больше, чем машина Сета. Волосы уложены с хирургической точностью, ресницы накрашены так, что, казалось, ими можно взлететь. — О, вы уже здесь, — сказала она, садясь напротив Нила. — А я думала, Эндрю опоздает специально, чтобы сделать драматичное появление. — Эндрю не делает драматичных появлений, — сказал Аарон, подходя к столу. Он был в светлой рубашке, закатанной до локтей, и выглядел так, будто только что вышел из кондиционированной спальни, а не из душной парковки. — Он просто появляется. Как призрак. Без звука. — Ты описываешь свои кошмары, — заметил Сет, плюхаясь на стул рядом с Элисон. — Я описываю свою жизнь. Эндрю вошёл в столовую через минуту. Без звука. Как призрак. Волосы влажные — мылся в школьном душе? Или просто сполоснул лицо? Чёрная толстовка, джинсы, тяжёлые ботинки. Глаза смотрят в пустоту, но Нил знал — он сканирует помещение. Выходы. Окна. Лица. Их взгляды встретились на секунду. Эндрю моргнул — один раз, медленно — и отвернулся. Сел на своё место. Через Рене. Не рядом. Через. Рене появилась следом, бесшумная, как тень. Светлое платье, сандалии, в руках — бумажный стаканчик с чаем. Она села между ними, как будто это было самое естественное место в мире. — Привет, — сказала она Нилу, улыбнувшись краем губ. — Соскучился? — Нет, — соврал Нил. — Врёшь. — Да. Рене улыбнулась шире. Отпила чай, поставила стаканчик на стол. Её взгляд скользнул от Нила к Эндрю и обратно. Быстрый, оценивающий. Как у человека, который видит то, что другие не замечают. — Ну что, — сказала Элисон, хлопнув ладонями по столу. — Давайте сделаем этот год интересным. У кого какие ставки? Сет поднял голову. — На что? — На то, что ты продержишься без двойки хотя бы до октября. — Это не ставка, это оскорбление. — Это и то, и другое. Аарон достал телефон, открыл заметки. — У меня есть список. Кевин — сколько раз перепишет расписание тренировок. Я ставлю на двенадцать. — Восемнадцать, — сказал Мэтт. — Он в этом году хочет на региональные. — Шесть, — сказала Дэн. — Потому что я прибью его после седьмого. Кевин, который только что подошёл к столу с клюшкой наперевес, замер. — Что — шесть? — Ничего, — хором ответили все. Кевин подозрительно оглядел компанию, сел рядом с Аароном и положил клюшку на пол, прислонив к стене. — Вы обсуждаете меня, — сказал он. — Мы всегда тебя обсуждаем, — ответил Аарон. — Ты — главная тема нашего досуга. — Я — главная тема вашего досуга, потому что вы никчёмные люди без собственных амбиций. — Амбиции — это громко сказано про желание затащить тебя в кино, — буркнул Аарон. Кевин открыл рот, закрыл. Посмотрел на Аарона. В его взгляде мелькнуло что-то — растерянность? Или он просто не понял шутку? С Кевином никогда нельзя было быть уверенным. Рене, воспользовавшись паузой, обвела взглядом стол. — А теперь, — сказала она, — о том, что действительно важно. Она посмотрела на Элисон. Элисон кивнула. Достала из сумки блокнот и ручку — розовую, с перьями. — Ставки на Эндрю и Нила, — объявила Элисон. Нил замер. Вилка, которую он сжимал в руке, звякнула о тарелку. Звук показался оглушительным. — Что? — спросил он. — Что слышал. — Элисон не подняла головы, записывая что-то в блокнот. — Мы ставим на ваши отношения. Точнее — на их отсутствие. Или наличие. — Какие отношения? — голос Нила прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Те, которые вы оба старательно прячете за спиной Рене, — сказал Сет, не глядя на него. — Идиоты. Нил почувствовал, как жар приливает к щекам, к шее, к кончикам ушей. Он не смотрел на Эндрю. Знал, что если посмотрит — всё станет очевидно для всех. А не только для Рене, которая и так всё знала. — У нас ничего нет, — сказал Нил. — Врёшь, — сказала Элисон, подняв голову. В её глазах горел азарт — тот самый, с которым она бралась за распродажи в «Чёрную пятницу». — Слушайте правила, — сказала она. — Я ставлю тысячу баксов на то, что к Рождеству вы либо поцелуетесь, либо убьёте друг друга. Второе — более вероятно. — Я ставлю на поцелуй, — сказала Рене спокойно. Нил обернулся к ней. Рене смотрела на него — спокойно, мягко, но в уголках её губ пряталась та самая улыбка. — Ты же не должна участвовать, — сказал Нил. — Ты психолог. Это неэтично. — Я не психолог. Я будущуй студент-психолог. И я ставлю на то, что у вас всё получится. — Она отпила чай. — Не потому, что я знаю. А потому, что хочу выиграть деньги Элисон. — Ты не выиграешь, — фыркнула Элисон. — Они оба упрямые как ослы. Эндрю будет делать вид, что ему всё равно, до выпускного. А Нил будет делать вид, что не замечает. Это классика. — Я поставлю на Эндрю, — сказал Аарон, не отрываясь от телефона. Все посмотрели на него. — Что? — спросил Сет. — Он мой брат. Я знаю его лучше всех. — Аарон поднял голову, и на его лице застыло выражение, которое Нил не мог прочитать. — Если он втрескался — это надолго. И он не будет ждать Рождества. — Откуда такая уверенность? — спросила Дэн. — Потому что я видел, как он смотрит на него. — Аарон кивнул в сторону Нила, даже не взглянув на брата. — Это не «нравится». Это «я сожгу этот мир к херам, если его тронут». Тишина. Нил сжал вилку так, что костяшки побелели. Он не смотрел на Эндрю. Не мог. Потому что если бы посмотрел — увидел бы подтверждение. Или опровержение. И то, и другое было страшным. — А ты, Кевин? — спросила Элисон. Кевин, который до этого сидел с видом человека, присутствующего на заседании совета директоров, но не участвующего в прениях, поднял голову. — Я ставлю на то, что они оба идиоты, — сказал он. — Но если выбирать — на «за». Эндрю не умеет проигрывать. Если он что-то решил — он это сделает. — Ого, — сказал Сет. — Кевин Дэй сказал что-то человеческое. — Я не человек, я машина для лакросса. — Машины не пьют протеиновые коктейли. — Моя — пьёт. Элисон записала ставки, захлопнула блокнот. — Итак, — сказала она, обводя взглядом стол. — Рене и Кевин — за. Аарон — за, но с оговоркой. Я — против. Сет? Сет пожал плечами. — Мне всё равно. — Ты должен выбрать сторону. — Почему? — Потому что иначе ты не в игре. — А я хочу быть в игре? — Ты всегда хочешь быть в игре, когда речь идёт о деньгах. Сет подумал. Посмотрел на Эндрю. Потом на Нила. Потом снова на Эндрю. — Я ставлю на то, что они уже поцеловались, — сказал он. Тишина стала плотной. Как вата. Нил почувствовал, как внутри всё сжимается. Он не смотрел на Эндрю. Смотрел в свою тарелку, на салат, который уже начал вянуть. — Сет, — сказала Элисон. — Это не вариант. — Почему? — Потому что если они уже поцеловались, я проиграла тысячу баксов. — А если они уже потрахались? — Сет! — Что? Это честный вопрос! Нил встал. Стул скрипнул по линолеуму — резко, противно. Он не помнил, когда вставал. Ноги двигались сами. — Я в туалет, — сказал он и пошёл к выходу, не оглядываясь. Чувствовал спиной взгляды. Мэтта — сочувственный. Элисон — азартный. Рене — спокойный. И один — тяжёлый, требовательный. Который не отпускал, даже когда он вышел в коридор. Нил прислонился спиной к стене возле туалета. Пальцы начали перебирать — большой-указательный-средний-безымянный-мизинец. Он не стал их останавливать. — Идиоты, — прошептал он в пустоту. — Да. Голос возник справа. Нил вздрогнул — рефлекторно, на миллиметр, но Эндрю заметил. Конечно заметил. Он стоял в двух шагах, прислонившись плечом к стене. Сигареты в руках не было — внутри школы курить нельзя, даже Эндрю соблюдал это правило. Просто стоял. Смотрел. — Ты вышел, — сказал Нил. — Да. — Зачем? — Чтобы ты не думал, что я тоже идиот. Нил усмехнулся. — Не помогает. — Знаю. Они стояли в пустом коридоре. Где-то вдалеке хлопали шкафчики, слышались голоса, смех. Но здесь, в этом маленьком закутке между туалетом и пожарным выходом, время застыло. Эндрю сделал шаг. Потом второй. Остановился в полушаге. Так близко, что Нил чувствовал запах его шампуня — мятного, дешёвого, того самого, которым пахли полотенца в школьной раздевалке. — Они правы, — сказал Эндрю. — В чём? — Во всём. — Он смотрел прямо на Нила. В светлых глазах не было пустоты. Было что-то живое, требовательное, почти отчаянное. — Мы уже поцеловались. — Это не значит, что мы встречаемся. — Нет. — И это не значит, что мы... — Нил запнулся, чувствуя, как жар приливает к щекам. — Что? — Что мы потрахались. Эндрю чуть усмехнулся. Уголком губ, едва заметно. — Пока нет, — сказал он. Нил сглотнул. — Ты сказал «пока». — Да. — Что это значит? Эндрю не ответил. Просто смотрел. Нил чувствовал его дыхание на своей шее — горячее, прерывистое. Чувствовал, как пальцы Эндрю касаются его запястья — легко, почти невесомо. — Это значит, — сказал Эндрю тихо, — что я умею ждать. Он развернулся и пошёл обратно в столовую, даже не оглянувшись. Нил остался стоять, прижавшись спиной к стене. Пальцы перебирали — большой-указательный-средний-безымянный-мизинец. Сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал на запястье чужое тепло — там, где только что были пальцы Эндрю.

Пока нет, — повторил он про себя.

Пока.

Когда Нил вернулся за стол, разговор уже переключился на другое. Элисон спорила с Кевином о расписании тренировок. Мэтт пытался украсть у Дэн печенье. Аарон смотрел в телефон. Рене пододвинула к нему стакан с водой. — Ты долго, — сказала она тихо. — Встретил Эндрю. — Я знаю. — Она улыбнулась. — Он вернулся красным. Нил почувствовал, как его собственные щёки загораются. — Он не краснеет. — Краснеет. С тех пор как встретил тебя. Нил ничего не сказал. Просто взял стакан, сделал глоток. Вода была тёплой, почти горячей, но это было лучше, чем ничего. Он посмотрел на Эндрю. Тот сидел на своём месте, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно. Лицо — спокойное, непроницаемое. Только кончики ушей — розовые, предательские, которые он не мог спрятать даже под светлыми волосами. Нил отвернулся. Пальцы под столом перебирали — большой-указательный-средний-безымянный-мизинец. Он думал о том, что лето закончилось. Что теперь они будут сидеть за одним столом, через Рене, и делать вид, что ничего не было. Что взгляды — случайны. Что прикосновения — рефлекс. Но он знал правду. И Эндрю знал. И Рене знала. И теперь даже Элисон с её чёртовыми ставками. Нил отпил воду. Поставил стакан. Мы не встречаемся, — подумал он. Но мы что-то. И этого, пока, было достаточно.

∘₊✧──────✧₊∘

После уроков Нил не пошёл к машине. Он знал, что должен. Знал, что водитель, которого нанял дядя Стюарт, уже привыкший, пялится на секундную стрелку часов и ждёт. Он стоял, сжимая лямку рюкзака так, что побелели костяшки пальцев. Ткань лямки была грубой, с жёсткой прострочкой, и это микроскопическое неудобство странным образом возвращало его в реальность. Ученики растекались по парковке разноцветной, шумной рекой: кто-то нырял в душные нутра родительских минивэнов, пропахших освежителем «морской бриз» и собачьей шерстью, кто-то прыгал за руль своих ржавых «корчей», из динамиков которых вырывался надрывный бас, кто-то просто брел пешком, уткнувшись в телефоны, не видя ничего дальше собственного носа. Нил смотрел на них и чувствовал странную, тягучую отстранённость. Как будто между ним и этими людьми было стекло. Толстое, пуленепробиваемое стекло его прошлого, его лжи, его фамилии. Он не был частью этой реки. Он стоял на берегу и боялся, что если сделает шаг, то не поплывёт, а просто пойдёт ко дну, не поднимая брызг. Эндрю появился через пять минут. Нил не услышал шагов. Только почувствовал, как меняется плотность воздуха справа. Просто — возник. Словно вытек из тени водосточной трубы, весь затянутый в чёрное, как надгробный камень, с неизменной сигаретой, заложенной за бледное ухо. — Идём, — бросил он. В горле у него что-то хрустнуло, будто он молчал весь урок. Он пошёл не к парковке, а в противоположную сторону, вдоль стены, к ржавому скелету пожарной лестницы. Нил не спросил «куда». Слова застряли в горле, пересохшем от дневного напряжения. Да и зачем спрашивать? Куда бы ни шёл Эндрю Миньярд, Нил Хэтфорд шёл за ним. Это стало инстинктом, базовой настройкой организма, вроде дыхания или сердцебиения. Просто идти следом. Пожарная лестница скрежетала и жаловалась под их весом. Ржавчина шершавой крупой осыпалась на ладони Нила, стоило ему схватиться за холодные перекладины. Перила шатались с протяжным, жалобным стоном, от которого у любого нормального человека свело бы живот от страха. Но Нилу было плевать на высоту. Он смотрел только вверх. На то, как поднимается Эндрю — на напряжённые лопатки, проступающие даже сквозь свободный чёрный хлопок толстовки, на то, как двигаются мышцы спины в такт шагам, на то, как мелькает белая макушка между серыми пролётами. Крыша была плоской, залитой битумом, который за годы превратился в подобие потрескавшейся, задубевшей кожи. Торчали рёбра вентиляционных труб, гудел кондиционер, а в углу сиротливо жалась спутниковая тарелка — памятник чьей-то давней инициативе. Отсюда, с этой высоты, школа казалась игрушечной, а проблемы — мелкими. Отсюда было видно всё: клетку парковки, аккуратные квадраты школьного двора, тёмную пену деревьев за забором и блестящую змею шоссе, уползающую к далёким огням города. Эндрю сел на самый край, свесив ноги в бездну. Без страховки. Без колебаний. Как будто законы физики его не касались. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой. Маленький язык пламени на секунду выхватил из сумерек его лицо — сжатые губы, острые скулы, бесконечно усталые светлые глаза. Нил сел рядом. Между их бёдрами осталось сантиметров десять воздуха, и этот воздух казался Нилу раскалённой спиралью. Он чувствовал себя слишком громоздким, слишком неуклюжим, чтобы сократить это расстояние первым. — Зачем мы здесь? — спросил он, глядя вниз, на чёрную крышу своего внедорожника. Он казался отсюда спичечным коробком. Эндрю глубоко затянулся, и огонёк сигареты на миг осветил кончики его ресниц. — Чтобы никто не видел, — выдохнул он дым. — Что именно? Эндрю медленно, лениво повернул голову. Взгляд у него был тяжёлый, но не злой. Скорее, оценивающий. Он смотрел на Нила так, как смотрят на картину в музее, в которую влюблён, но которую не можешь купить. — Что я смотрю на тебя, — сказал он ровно. Нил почувствовал, как предательский жар заливает скулы и ползёт вверх, к вискам. Он резко отвернулся, уставился на машину, спасаясь в деталях: тонировка, отражающая закат, лениво поднятый «дворник» со стороны водителя. — Он подождёт, — сказал Эндрю, кивая вниз. Даже в этом жесте была ленивая уверенность короля. — Откуда ты знаешь? Ты же не умеешь читать мысли. — Потому что ты постоянно от него сбегаешь, — отрезал Эндрю. Нил усмехнулся, но звук вышел сдавленным. Они сидели в тишине, но эта тишина не была пустой. Она была наполнена звуками: далёкий гул трассы, похожий на дыхание спящего зверя, воркование голубей под козырьком крыши, шорох ткани, когда кто-то из них поправлял рукав. Эндрю курил, и дым не улетал сразу — он висел между ними плотной, почти осязаемой завесой, пахнущей горечью и ментолом. Нил смотрел на его пальцы. На костяшки, слегка сбитые то ли в драке, то ли о стойку ворот. На то, как серый столбик пепла рос, становился хрупким, дрожал на весу, грозя вот-вот сорваться вниз. Нил представил, как этот пепел касается его собственной кожи. Лёгкий, тёплый, почти невесомый. Как дыхание. — Они ставят на нас, — сказал Нил, вспоминая шушуканье в раздевалке. Эта мысль свербела в черепе, как заноза. — Да. — Как думаешь, кто прав? Эндрю выпустил струю дыма в сторону закатного неба. Дым окрасился в оранжевый. — Рене. — Почему? — Нил нахмурился. Рене всегда казалась ему человеком с другой планеты, с планеты, где люди не лгут и не причиняют боль. — Потому что она видит и знает. — Эндрю повернул голову. Свет заходящего солнца заливал его глаза, делая их похожими на осколки бутылочного стекла, найденные на пляже: оранжевое, розовое, почти красное в глубине. — А Элисон? — Элисон видит, но не верит. — Эндрю снова затянулся, и щёки его чуть впали. — Она думает, что мы оба слишком сломаны. Нил замолчал, переваривая эту жестокую метафору. Сломаны. Слово было грубым, топорным, как удар тупым предметом. Он не чувствовал себя сломанным. Сломанную вещь можно починить клеем или скотчем. Он чувствовал себя выдолбленным. Как трухлявое дерево, внутри которого живёт только эхо и страх. Пустым — иногда до звона в ушах. Но не сломанным. Сломанное можно выбросить. Выдолбленное — можно только заново наполнить. И он боялся, что кроме Эндрю, заполнять его нечем. — А Кевин? — спросил он, чтобы сменить вектор мыслей, уводящих в слишком тёмный лес. — Кевин думает, что я не умею проигрывать. — Эндрю усмехнулся, но это была горькая, вымученная усмешка, коснувшаяся только одного уголка губ. — Он прав. Но не в том, о чём думает. — А в чём? — В том, что если я что-то решил... — Эндрю повернулся к нему всем корпусом. Под толстовкой скрипнула кожаная куртка. Теперь он сидел лицом к Нилу, заслоняя собой закат. — Я это сделаю. Я решил, что ты будешь моим. Нил сглотнул. Горло перехватило мгновенно, словно кто-то затянул на шее невидимый галстук. Он остро ощутил, как дёргается кадык, как скрипит пересохшая гортань, пытаясь пропустить воздух. — Мы не встречаемся, — выдохнул он. Это звучало как оправдание. Как молитва. — Нет. — Тогда как я могу быть твоим? Эндрю смотрел на него долго. У Нила в голове щёлкал невидимый метроном: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Секунды растягивались в резину. В этом взгляде не было угрозы, но была тяжесть. Тяжесть обещания, данного без слов. — Слова — это просто звуки, — произнёс наконец Эндрю. Голос был тихим, почти шёпотом. — Колебания воздуха. Я не умею их говорить. Я умею делать. Он потушил сигарету о перила — резко, с хрустом, оставив на металле чёрный мазок. Фильтр привычным движением сунул в карман толстовки. Никакого мусора. Никаких следов. Подвинулся ближе. Никакой резкости, никакого наскока. Просто плавное смещение центра тяжести. Плечо к плечу. Бедро к бедру. Рука к руке. Мир для Нила сузился до точки касания. Через ткань джинсов он чувствовал тепло чужого бедра — горячее, почти обжигающее. Через рукав толстовки — твёрдость мышц. Он слышал, как дышит Эндрю: вдох — выдох, ровно, спокойно, но в конце каждого выдоха была та самая хрипотца. Такая появляется у людей, которые постоянно держат себя в узде и только во сне или в моменты предельной усталости позволяют лёгким расслабиться. Эндрю думал. Думал о чём-то, о чём никогда не скажет вслух. — Положи голову, — сказал Эндрю. — Куда? — глупо переспросил Нил. — На плечо. Моё. Сюда. Нил посмотрел на него. Эндрю смотрел строго вперёд, на линию горизонта, где солнце уже почти утонуло, оставив только рваную рану заката. Лицо его было спокойным, как вода в колодце. Непроницаемым. Только тонкая голубая жилка на бледной шее билась быстро, предательски выдавая пульс, который зашкаливал. Нил медленно, словно боясь спугнуть зверя, наклонил голову влево и положил её на плечо Эндрю. Толстовка оказалась на удивление мягкой, застиранной до состояния фланели. Она пахла табаком, старым стиральным порошком и чем-то ещё, глубинным, самим Эндрю — запахом нагретой на солнце пыли и холодного металла. Нил чувствовал под щекой твёрдый выступ ключицы. Неудобно, но он не шевелился. Слышал, как бьётся сердце Эндрю: гулко, быстро, громче, чем обычно. — Так лучше? — спросил Эндрю, и голос его прозвучал не сверху, а откуда-то из грудной клетки, резонируя прямо в висок Нилу. Нил прикрыл глаза. Мир покачивался в такт чужому дыханию. — Не знаю, — ответил он честно. — Наверное. Эндрю чуть усмехнулся, и Нил почувствовал эту усмешку плечом — лёгкую вибрацию, пробежавшую по мышцам. Это было лучше любых слов. — Сет, — сказал Нил, возвращаясь к тому, что не давало покоя, к той грязи, в которую пытались окунуть то, что было между ними. — Сет думает как дебил. — Эндрю помолчал, словно взвешивая следующие слова на невидимых весах. — Но... если бы мы это сделали, он бы выиграл. Нил резко поднял голову, теряя тепло и опору. Посмотрел на Эндрю в упор. — Что? Ты серьёзно? — Ставки действуют до Рождества. — Эндрю чуть наклонил голову набок, и теперь их лица разделяли жалкие сантиметры. Нил мог сосчитать его ресницы. Мог почувствовать мятный холодок от его дыхания. — Сет поставил на то, что мы уже. Если мы сделаем это до Рождества — выиграет он. Нил смотрел в его глаза. Светлые, почти прозрачные, как вода в горном ручье, но с тёмными, ржавыми крапинками вокруг зрачка. Эти крапинки мерцали, когда Эндрю моргал, и казалось, что в его радужке идёт своя, глубинная гроза. — Ты предлагаешь заняться сексом, чтобы Сет выиграл деньги? — спросил Нил. Голос дрогнул на слове «секс». Это звучало абсурдно, глупо и... обидно. — Нет, — Эндрю даже не моргнул. — Я просто констатирую факт. Математику тотализатора. Если мы это сделаем — Сет выиграет. — А если не сделаем? — Тогда проиграют все. — Эндрю чуть отстранился, давая воздуху проникнуть между ними. — Кроме Элисон. Она поставила на то, что мы убьём друг друга. Нил фыркнул. Напряжение схлынуло, как волна с песка, оставив после себя мокрый след облегчения. — Это вряд ли. — Ты уверен? — в голосе Эндрю прорезалась та самая опасная, ленивая интонация, от которой у Нила обычно подгибались колени. — Я могу быть очень раздражающим. Спроси у Кевина. Или у Аарона. — Я заметил. Они снова замолчали. Это была хорошая тишина. В ней не было необходимости заполнять паузы. Нил снова опустил голову на плечо Эндрю, на этот раз смелее, тяжелее, вжимаясь щекой в мягкую ткань. Смотрел вниз. Парковка пустела. Машины исчезали одна за другой, как фигурки в компьютерной игре. Водитель в чёрном внедорожнике, кажется, и правда спал, откинув голову на подголовник — Нилу был виден только его силуэт, застывший в неестественной позе. — Эндрю, — тихо позвал Нил. Звук его голоса смешался с далёким гулом трассы. — М? — отозвался тот не сразу, и в этом коротком звуке было больше внимания, чем в часовой лекции. — А что, если бы мы сказали им правду? Про... это. — Нил слабо шевельнул рукой, указывая на пространство между ними. — Они бы не поверили. — Почему? — Потому что мы оба хорошие актёры, Нил. — Эндрю помолчал, и Нил почувствовал, как его челюсть слегка сжалась под весом его головы. — Ты делаешь вид, что тебе всё равно. А я делаю вид, что мне ничего не нужно. Это наша сраная суперсила. Нил усмехнулся, выдыхая воздух в ткань толстовки. — Сраная суперсила, — эхом повторил он. — Ага. Они сидели в тишине, пока солнце не истекло кровью за горизонт окончательно. Небо менялось слоями: из оранжевого — в лиловый, как свежий синяк, потом в густо-синий, чернильный, почти чёрный. Зажглись первые звёзды. Сначала одна, робкая, потом россыпь. — Сириус, — сказал Нил, высвобождая руку из-под себя и указывая на самую яркую точку в прорехе облаков. — Помнишь, — сказал Эндрю. Это не было вопросом. Это было спокойное удовлетворение. Он знал, что Нил запомнил. — Ты сказал запомнить. — Нил снова устроил голову на его плече. — И я запомнил. Нил чувствовал тепло чужого тела как единственный источник жизни в остывающем вечернем воздухе. Он чувствовал, как пальцы Эндрю касаются его руки. Сначала невесомо, кончиками, словно пробуя воду в озере — не холодно ли? Не обожжётся ли он? Потом — увереннее. Пальцы скользнули по тыльной стороне ладони Нила, и по его позвоночнику пробежал электрический разряд. — Эндрю, — голос Нила сел. — М? — Что, если они узнают? — Кто? — Эндрю не отрывал взгляда от звёзд. — Лисы. Эндрю молчал долго. Так долго, что Нил успел досчитать до пятнадцати. Он чувствовал, как мышцы плеча под его щекой сначала напряглись, а потом медленно, со скрипом, расслабились. — Тогда Рене выиграет, — сказал он наконец. Голос был глухим. — И мы оба проиграем. Нил нахмурился. — В смысле? — В смысле — перестанем прятаться. — Эндрю чуть повернул голову, и его губы, сухие и тёплые, почти коснулись взлохмаченных каштановых волос Нила. От этого движения по коже головы побежали мурашки. — Это будет страшнее, чем любой секс. Нил закрыл глаза. Он чувствовал дыхание Эндрю на своей макушке — тёплое, прерывистое, пахнущее табаком. Чувствовал, как пальцы на его руке сжимаются — не сильно, не до боли, но крепко. Так держатся за поручень в падающем поезде. Страшнее, чем любой секс, — повторил он про себя, и его бросило в дрожь. — Мы не готовы, — прошептал Нил. Признание далось тяжело, будто он выталкивал слова через слой ваты. — Нет. — Но когда-нибудь? Эндрю не ответил. Слова здесь были лишними. Он просто сжал пальцы сильнее, и Нил почувствовал короткие ногти Эндрю даже через рукав своей куртки. Это было не «да». И не «нет». В этом пожатии было всё: страх, ожидание, желание. Это было — пока. Пока мы не научимся не бояться. Пока мир не перестанет быть враждебным. Пока я не смогу защитить тебя даже от правды. Нил открыл глаза. Посмотрел на звёзды, на Сириус, который горел холодным, голубоватым светом, как маяк в бесконечной черноте. — Нужно идти, — сказал он без особого желания. — Водитель... — Пусть. — Эндрю достал новую сигарету, и огонёк зажигалки на секунду выхватил из темноты его лицо: спокойное, с плотно сжатыми губами. — Мы никуда не спешим. Нил снова положил голову ему на плечо, на этот раз тяжелее, всем весом своего измученного за день тела. Закрыл глаза. Тьма под веками была тёплой и безопасной. Дым тянулся вверх, к звёздам, медленно растворяясь в темноте, стирая границу между небом и землёй. Мы никуда не спешим. И это было лучшим, что Нил слышал не только за весь день, но, возможно, за всю свою гребаную жизнь.

∘₊✧──────✧₊∘

Кабинет Бетси Добсон пах хлебом и лавандой. Нил ненавидел запах лаванды. Не так, как ненавидят вкус лекарства или холодную погоду, а глубже, нутром. Слишком сладкий. Слишком навязчивый. Слишком живой. Лаванда росла на подоконниках тихих домов, в палисадниках перед белыми заборчиками, в тех местах, где люди жили подолгу, не оглядываясь через плечо. В их с матерью жизни лаванды не было. Были бензин, пыль мотелей и запах страха — кисловатый, липкий, въедающийся в одежду. Но он давно перестал комментировать. Бетси любила лаванду, а Бетси, по негласному и пока непонятому закону, заслуживала иметь в своём кабинете то, что она любит. Ей можно. Она была… безопасной. И это пугало больше всего. Он сидел в своём обычном кресле, вжавшись в угол, как зверь в нору. Спина плотно прижата к стене — привычка, от которой не избавиться, пока жив. Лицом к двери. Рюкзак, как всегда, привалился к ноге — тяжелый, набитый не столько учебниками, сколько возможностью сорваться с места в любую секунду. Сегодня он пришёл без книги. Просто не было сил делать вид, что его волнует чужая выдуманная жизнь, когда в его собственной творился такой бардак. Бетси ждала. Как всегда. Она умела ждать так, что это не давило. Она не сверлила взглядом, не постукивала ручкой по блокноту. Она просто была в этом кресле напротив — с чашкой остывающего чая, в своей неизменной бежевой кофте, похожей на кокон. От неё исходило какое-то спокойное тепло, и Нил каждый раз боролся с желанием закрыть глаза и просто сидеть так час, ничего не объясняя. — Ты сегодня молчалив, — сказала она после долгой паузы, заполненной только тиканьем часов и шипением радиатора. — Я всегда молчалив. — Сегодня — иначе. — Она отложила блокнот в сторону. Сняла очки. Жест был медленным, усталым, но внимательным. — Твоя тишина звенит, Нил. Ты хочешь что-то сказать, но не знаешь, как это звучит вслух. Нил смотрел на свои руки. Они лежали на коленях, и он не заметил, как пальцы начали свой привычный бег. Перебор. Большой-указательный-средний-безымянный-мизинец. Цикл. Как биение сердца. Это помогало думать. Или не думать. Он пока не разобрался. — Мы целовались, — сказал он. Слова выпали из него, как выпадает из кармана мелочь. Сухо. Без интонации. Будто он сообщал прогноз погоды. Бетси не моргнула. Не ахнула. Не схватилась за блокнот, чтобы сделать пометку «Прогресс!». Просто ждала. Её карие глаза, теплые, как чай на дне её кружки, оставались совершенно спокойными. — Летом. — Нил сглотнул. В горле было сухо, язык казался чужим и шершавым. — В поездке. С Лисами. Когда мы останавливались в том дурацком мотеле с бассейном в форме почки. — С кем именно? — спросила Бетси. Голос мягкий, ровный, почти колыбельный. Но Нил заметил, как её пальцы, лежавшие на краю блокнота, чуть сжались. Побелели костяшки. — С Эндрю. Тишина. Не та, напряжённая, какая бывает перед дракой, когда ждёшь удара. И не та, неловкая, когда не знаешь, что сказать. Это была тишина-удивление. Тишина, в которой мир вдруг сдвигается на миллиметр, и ты понимаешь, что карта, по которой ты жил, была нарисована неверно. Что горы были на западе, а оказались на востоке. Бетси медленно, очень медленно положила блокнот на стол, выравнивая его по краю столешницы. Ей нужно было время, чтобы переварить. — С Эндрю, — повторила она. Не переспрашивая, а пробуя это имя на вкус в новом контексте. — Да. — Ты знаешь его. Бетси улыбнулась. И это была не та дежурная, профессиональная улыбка, которой одаривают пациентов, чтобы те расслабились. Нет. Это была настоящая улыбка. Тёплая, как летний вечер, почти счастливая. В уголках её глаз собрались лучики морщинок — такие тонкие, почти прозрачные, что их можно было заметить, только если смотреть в упор. Сейчас Нил смотрел в упор. — Эндрю — мой сын. Нил замер. Всё внутри него остановилось. Пальцы перестали перебирать, застыв в нелепом положении — безымянный накрыл указательный, цикл прервался на полуслове. Даже сердце, кажется, пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, гулко и больно. Он выдохнул. Воздух в кабинете вдруг стал плотным, как вода. — Эндрю и Аарон. Мои приёмные дети. — Бетси чуть наклонилась вперёд, опираясь локтями о стол. Её поза была открытой, приглашающей к диалогу. — Я думала, ты знаешь. Честное слово, думала, что вы уже обсудили это между собой. — Откуда? — Голос Нила сорвался на хрип. Он сам не ожидал, что в нём столько горечи. — Откуда мне было знать, Бетси? Ты никогда не говорила. Он никогда не говорил. Рене… — Рене знает. — Бетси кивнула, и в этом кивке было понимание. — Но Рене умеет хранить чужие секреты. Даже от друзей. Это одно из её правил. Нил сидел, чувствуя, как мир перестраивается у него в голове, будто кто-то взял калейдоскоп и встряхнул его. Цветные стеклышки фактов, которые он знал раньше, складывались в совершенно новую картинку.

Бетси.

Его психотерапевт.

Женщина, которой он, сцепив зубы и ненавидя себя за слабость, рассказывал про страх, про маму, про горячий песок калифорнийского пляжа, где её не стало. Про то, что он не умеет доверять, потому что внутри всё переломано. Бетси, которая слушала, не перебивая, не осуждая. Которая однажды сказала: «Чувствовать — это нормально, Нил. Это не делает тебя слабым. Это делает тебя живым».

Мать Эндрю.

— Ты знала, — сказал Нил. Это был не вопрос. Это было утверждение, тяжёлое, как приговор. — Знала, — спокойно ответила Бетси. Она не оправдывалась. — Рене как-то раз назвала вас «гремучей смесью». — И ничего не сказала. — Это было не моё дело, — Она сняла очки полностью, аккуратно сложила дужки и положила их поверх блокнота. Теперь ничто не стояло между ними. Только её карие глаза — тёплые, почти золотистые в мягком свете настольной лампы, смотрели прямо на него. — Ты пришёл ко мне как пациент. У тебя была своя боль, и я не имела права примешивать к ней свою личную жизнь. — Я не его парень, — сказал Нил. Это прозвучало жалко. Как заезженная пластинка. Нил почувствовал, как к щекам приливает предательский жар. Он ненавидел краснеть. Это было как неоновая вывеска: «СМОТРИТЕ, ЕМУ НЕ ВСЁ РАВНО». — Мы не... — начал он, пытаясь построить хоть какую-то линию обороны. — Ты сказал «мы целовались», Нил. — Бетси чуть наклонила голову к плечу, и в этом жесте было столько материнской нежности, что у Нила защемило где-то под рёбрами. — Для Эндрю это уже что-то. Нил замолчал. Пальцы снова пришли в движение — быстрее, судорожнее, чем обычно. Перебор. Перебор. Он не стал их останавливать. Пусть бегают. Лучше пусть бегают пальцы, чем он сам вскочит и убежит из этого кабинета, пропитанного лавандой и теперь ещё и этой ужасной, опасной правдой. — Я не знал, что ты его мать, — сказал он, глядя в пол. — Ты была просто «доктор Добсон». — Эндрю не говорит о том, что важно. — Бетси вздохнула. Не тяжело, не с упрёком, а с привычной, давней грустью, которая, видимо, стала частью её существа. — Ты злишься? — спросила Бетси, не давая уйти в водоворот мыслей. — На что? — Что я не сказала. Нил задумался. Честно задумался, пропуская вопрос через фильтр своей паранойи. Он должен был злиться. Вся его жизнь была построена на злости. Он всегда злился, когда люди что-то скрывали. Мама скрывала их маршруты, новые имена, причины, почему они снова срываются посреди ночи. Стюарт скрывал детали того, что происходило в Балтиморе после того, как его вытащили. Ложь была оружием, которое ранило его снова и снова.

Но Бетси…

Бетси слушала. Не давила. Никогда не задавала вопросов, на которые он не знал ответов, не копалась в его черепе грязными руками. Она дала ему пространство — то самое, которого не хватало всю жизнь. Пространство, где можно было просто дышать, не боясь, что воздух отравлен. — Нет, — сказал Нил, и сам удивился тому, насколько твёрдо это прозвучало. — Не злюсь. — Хорошо. — Бетси снова улыбнулась, но теперь в её глазах, помимо тепла, появился какой-то опасный огонёк. Огонёк заговорщика. — Потому что теперь, когда я знаю, что вы целовались… — она сделала паузу, и от этой паузы у Нила напряглись плечи, — тебе придётся прийти к нам на ужин. — Что? — На ужин. — Бетси говорила так, будто приглашала на чашку чая после лекции, а не переворачивала его реальность вверх дном. — Я хочу познакомиться с парнем моего сына. — Я не его парень, — уже с отчаянием, повторил Нил. — Пока, — с той же непоколебимой уверенностью парировала Бетси. — Но даже если вы просто друзья… Он тебя поцеловал, Нил, значит, ты для него важен. Нил смотрел на неё во все глаза. На добрые карие глаза, в которых не было ни капли фальши. На мягкие морщинки в уголках — следы прожитых лет и, наверное, множества улыбок. На то, как она сидела — прямая, но расслабленная, готовая слушать часами, но не требующая ответов сию секунду. — Ты серьёзно? — спросил он, чувствуя, как внутри что-то дрожит. — Всегда, Нил. — Бетси взяла блокнот, снова надела очки, возвращаясь в свой привычный образ. — Сегодня четверг. Давай в воскресенье. В шесть. Аарон обещал «приготовить» лазанью. — Аарон готовит? — Аарон умеет только разогревать. — Бетси усмехнулась, и эта усмешка была такой домашней, такой уютной, что у Нила заныло в груди. Нил почувствовал, как уголок его губ дёргается. Это не было улыбкой. Скорее, спазм лицевых мышц. Но это было что-то близкое. Что-то, похожее на то, что люди называют «началом». — Я подумаю, — сказал он. — Подумай. — Бетси открыла блокнот на чистой странице, но ручку не взяла. — Но лучше скажи «да». Я очень жду. Остаток сеанса прошёл в тишине. Нил не говорил. Бетси не спрашивала. Просто сидели — как всегда. Но что-то изменилось. Воздух в кабинете стал другим. Он больше не был разделён на «зону пациента» и «зону врача». Как будто между ними упала ещё одна стена. Или, может быть, поднялся мост. Мост, по которому можно было пройти, не боясь провалиться в пропасть. Когда стрелка часов показала конец сеанса, Нил встал. Привычным движением закинул рюкзак на плечо. Рука легла на холодную дверную ручку. — Бетси, — сказал он, не оборачиваясь. Смотреть на неё сейчас было слишком тяжело. — Да, Нил? — Я приду. В воскресенье. Он не видел её лица. Но услышал, как она выдохнула — тихо, почти неслышно, словно всё это время не дышала. И в этом выдохе было столько облегчения, что у Нила защипало в глазах. — Я буду ждать, — сказала она просто. Без лишних восторгов, без «я так рада». Просто констатация факта. Нил вышел в пустой коридор. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Он прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Пальцы тут же начали свой танец. Перебор. Большой-указательный-средний-безымянный-мизинец. Раз. Второй. Третий. Он не стал их останавливать. Сейчас это был единственный якорь. Мать Эндрю, — билось в голове. — Бетси — мать Эндрю. Я сидел в её кабинете и рассказывал, как боюсь темноты. А она знала. Всё это время, пока я грыз ногти и пытался сформулировать, что чувствую себя пустым, она знала, что вечером за ужином увидит Эндрю. Что он, наверное, сидит в своей чёрной толстовке и молчит точно так же, как я молчал у неё в кресле. Телефон завибрировал в кармане, заставив его вздрогнуть.

Silent but Deadly: Где ты?

Нил уставился на экран. Буквы расплывались. Он заморгал. Нил: Вышел от Бетси. Пауза. Длинная, вязкая, как патока. Нил смотрел на экран, как завороженный, на три танцующие точки, которые появлялись и исчезали. Эндрю печатал, стирал, снова печатал.

Silent but Deadly: Она тебе сказала?

Нил: Да.

Silent but Deadly: И?

Нил прикрыл глаза. «И?» Одно слово. Но за ним стояло всё. И ты теперь будешь смотреть на меня по-другому? Нил: Я приглашён на ужин. В воскресенье. Будет лазанья.

Silent but Deadly: Аарон ужасно готовит.

Нил усмехнулся. Короткий, сухой смешок эхом прокатился по пустому коридору. Бетси не врала. Аарон действительно только разогревал. Это было так нелепо, так по-человечески, что напряжение немного отпустило. Нил: Ты знал, что она мой терапевт?

Silent but Deadly: Да.

Нил: И ничего не сказал.

Silent but Deadly: Ты не спрашивал.

Нил смотрел на экран. Пальцы замерли над клавиатурой. Не спрашивал. Это было так по-Эндрю. Не врать. Не юлить. Но и не вываливать правду, пока о ней не спросят в лоб. Как будто правда была оружием, которое нельзя раздавать просто так. Или, может быть, лекарством, которое не поможет, если его выпить без жажды. Нил: Я приду.

Silent but Deadly: Знаю.

Нил: Ты будешь там?

Silent but Deadly: Это мой дом.

Нил: Я знаю. Я просто... Нил замер. Он не знал, что хотел сказать. Боюсь? — не то. Волнуюсь? — слишком слабо и глупо. Хочу, чтобы ты был рядом, потому что, когда тебя нет, мне кажется, что я снова один в пустом коридоре, и никто не придёт? — слишком честно. Невозможно честно. Он почти услышал, как Эндрю вздохнул по ту сторону экрана.

Silent but Deadly: Я буду.

Два слова. Но Нилу показалось, что он услышал в них эхо их разговора на крыше. Мы никуда не спешим. Я буду. Он выдохнул, и с выдохом ушла часть тяжести, давившей на диафрагму. Нил: Ладно.

Silent but Deadly: Не опаздывай. Аарон терпеть не может, когда еда остывает. У него на этот счёт лекция на полчаса.

Нил убрал телефон в карман. Разблокировал. Глянул на сообщение ещё раз. Убрал. Он пошёл к выходу, чувствуя, как внутри, там, где раньше была только выжженная пустота и привычный страх, теперь что-то растёт. Что-то маленькое, пульсирующее, похожее на крошечный росток, пробивающий асфальт. Это не был ответ на все вопросы. Не было понимания, как себя вести и что говорить за столом, передавая солонку. Это было просто — разрешение.

Разрешение прийти.

Разрешение быть.

Разрешение попробовать. Ужин у Бетси, — подумал он, толкая тяжёлую входную дверь. — Семейный ужин. С Эндрю. С его матерью. Всю жизнь Нила семья означала опасность. Отец — нож, мать — бег. А здесь семья означала лаванду и разогретую лазанью. И он понял, что до дрожи в коленях хочет узнать, каково это — сидеть за таким столом. Даже если это всего на один вечер. Он вышел на улицу. Солнце садилось за пальмы, окрашивая небо в грязно-розовый цвет, как старый шрам. Водитель уже ждал у крыльца, прислонившись к капоту и лениво листая ленту в телефоне. — Домой? — спросил он, открывая дверцу. — Да, — сказал Нил. Забрался на заднее сиденье, вдохнул запах кожаной обивки и кондиционера. Водитель кивнул, захлопывая дверцу. Как будто в этом не было ничего странного. Как будто пассажиры с огнестрельными ранениями и приглашениями на семейные ужины были для него одинаково рутинной частью работы. Нил откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Воскресенье. Лазанья. Бетси. Эндрю. Он не заметил, как его губы сами собой растянулись в улыбке. Широкой, глупой, почти детской. Хорошо, что водитель смотрел строго на дорогу, а в салоне царил полумрак.