Право на тишину

∘₊✧──────✧₊∘

Утро началось с того, что Нил чуть не сломал палец о тумбочку. Он не спал. Не то чтобы совсем — проваливался в какое-то липкое, серое марево, где Эндрю стоял на кухне Бетси с ножом в одной руке и лазаньей в другой, а Стюарт за его спиной стрелял из пистолета по тараканам. Проснулся Нил от собственного стона — резко сел на кровати, чувствуя, как футболка прилипла к спине.

На часах было 14:47.

Он уставился на циферблат. В висках стучало: «Ты проспал полдня. Ты проспал полдня. Ты никчёмный кусок…» Нил мотнул головой, обрывая мысль. Голос в голове был мамин. Она всегда ругала его за долгий сон — «спящий беглец — мёртвый беглец». Но мамы больше не было. А он был. И имел право спать до трёх, если хотел. Он спустил ноги на пол. Левая тут же врезалась мизинцем в угол тумбочки. Острая, как бритва, боль прострелила до колена. Нил зашипел, согнулся, схватился за стопу и на несколько секунд замер, пережидая пульсацию.

Боль — это временно.

Когда полегчало, он доковылял до ванной. Холодная вода из крана ударила в лицо, смывая остатки сна и липкого страха. Он долго смотрел в зеркало — на рыжие вихры, торчащие во все стороны, на красные полосы от подушки на щеке, на совершенно безумные глаза. Глаза человека, который идёт на семейный ужин к парню, с которым он «не встречается».

Идиот.

В кухне он по привычке открыл холодильник, хотя знал, что там пусто. Полка с овощами сиротливо пустовала, только в углу валялся скукоженный лимон. Стюарт улетел, домработница придёт только во вторник. Нил вздохнул, закрыл дверцу и достал с полки банку арахисовой пасты. Хлеб был позавчерашний, но тостер сделает его съедобным. Он как раз намазывал пасту, когда телефон завибрировал, елозя по столешнице. Стюарт. Конечно. Нил смахнул в сторону, даже не дожевав. — Ты вовремя. Я как раз завтракаю. — В три часа дня? — голос Стюарта был сухим. Нил буквально увидел, как дядя смотрит на часы в своём лондонском кабинете, и его бровь ползёт вверх. — Режим, Нил. У тебя был режим. — Летние каникулы, — Нил откусил тост и заговорил с набитым ртом, зная, что это бесит Стюарта больше всего. — У меня режим сбился. Что хотел? — Позвонил узнать, не сдох ли ты в этой своей Америке. Вчера ты не ответил. — Заряжал телефон. — В двенадцать часов ночи? — Да. — Нил. — В голосе Стюарта послышался скрежет. — Я пять лет бегал от Интерпола. Не нужно мне врать про зарядку телефона в полночь. Если ты был на задании, так и скажи. Я пойму. Нил прожевал. Врать и правда было глупо. Но и говорить правду — всё равно что нырять в прорубь. — Я был на свидании, — сказал он и тут же поморщился. Слово было чужое, глянцевое, из подростковых сериалов. Тишина в трубке была такой плотной, что Нил услышал, как в Лондоне, за тысячи километров, тикают часы на каминной полке Стюарта. — Стюарт? — Я здесь, — голос дяди звучал так, будто ему только что сообщили, что его завод по производству оружия перепрофилировали в фабрику по пошиву плюшевых мишек. — Свидание. С человеком. Вживую. Не с мишенью в тире? — Обычно свидания так и проходят, — Нил отставил недоеденный тост. Аппетит пропал. — Если только ты не встречаешься с картонным манекеном. — Не умничай. С кем? Нил вздохнул. Вот сейчас начнётся. — С Эндрю. — Эндрю. Это который тот псих, что въехал тебе в живот на второй день знакомства? Я правильно помню? Ты ещё сказал: «Нормально, я хочу понять». — Он не псих, — сказал Нил и вдруг понял, что защищает Эндрю на автомате. Как будто это было так же естественно, как дышать. Как перебирать пальцами. — Он просто… сложный. И мы не встречаемся. — Вы ходите на свидания, но вы не встречаетесь. — Да. — Это самая тупая логика, которую я слышал с тех пор, как твоя мать заявила, что фисташковое мороженое — это ужин. И знаешь что? Она хотя бы была голодна. — Мы просто… — Нил запнулся. Слова «мы что-то» звучали слишком пафосно для утреннего разговора с дядей. — Это сложно объяснить. Это как… мы есть. Рядом. Без ярлыков. — Без ярлыков, — повторил Стюарт. — Звучит как оправдание, чтобы не покупать подарок на годовщину. — У нас нет годовщины. Мы не встречаемся. — Ты уже говорил. Что-то ещё, что я должен знать? Нил провел ладонью по лицу. Лучше сразу добить. Как пластырь. Рывком. — Он ещё и сын Бетси. Моего психотерапевта. В трубке что-то грохнуло. Не тихо, как в прошлый раз, а смачно, с дребезгом. Видимо, Стюарт уронил не телефон, а что-то тяжелее. Может, стул. Может, свой стакан с виски. Может, челюсть. — Прости, — голос Стюарта стал на тон выше, и в нём прорезались те самые истеричные нотки, которые появлялись, когда его бухгалтер приносил отчёт с ошибкой в миллион фунтов, — я правильно расслышал? Ты встречаешься с парнем, который напал на тебя в школе, и его мать — твой мозгоправ? — Я. Не. Встречаюсь. С. Ним. — Нил чеканил каждое слово, будто вбивал гвозди в крышку гроба, где был похоронен здравый смысл. — И Бетси — его приёмная мать. Это другое. Она не рожала его. Она его… воспитывает. — Другое, — эхом повторил Стюарт. — Конечно. Знаешь, когда твоя мать говорила, что хочет для тебя «нормальной жизни», она, вероятно, имела в виду колледж, жену, собаку и ипотеку. А не парня, который носит ножи, и его мать, которая лечит тебе голову после побега от серийного убийцы. — У меня аллергия на собак, — заметил Нил. — И ипотека — это финансовая кабала. И мама сама говорила, что нормальность переоценена. — Ты невыносим. — Я в тебя, — не удержался Нил. Копия — вот что такое их общение. Стюарт замолчал. А потом издал звук — что-то среднее между смехом и стоном умирающего кита. — Хорошо. Раз ты «не встречаешься» с сыном своего психотерапевта, который тебя избил, то какие у вас планы? Вы собираетесь и дальше «не встречаться» по расписанию? — В воскресенье у нас ужин. У Бетси дома. Будет лазанья. — Лазанья, — повторил Стюарт голосом человека, который смирился с тем, что Вселенная сошла с ума, а он — её единственный зритель в первом ряду. — Ты идёшь на семейный ужин к парню, с которым ты не встречаешься, к его матери, которая лечит тебе голову. Я правильно понял? — Да. Ещё там будет Аарон, его брат. Он умеет только разогревать, но Бетси говорит, что он «старается». У него фартук с надписью «Kiss the cook». — Зачем ты рассказываешь мне про фартук? — Чтобы ты понял масштаб бедствия. Стюарт снова замолчал. Нил слышал, как он дышит — ровно, но с каким-то присвистом, будто воздух проходил через сжатые зубы. — Нил. — Что? — Если ты не пришлёшь мне фотографию этой лазаньи, я лишу тебя наследства. Нил хмыкнул. Напряжение в груди, которое держалось с самого утра, немного отпустило. Как будто кто-то ослабил удавку на шее. — Хорошо. Пришлю. Но только лазанью. Без лиц. Эндрю против фото в соцсетях. — Мне лица не нужны. Я и так знаю, что ты будешь красный как рак. — Я не краснею. — Краснеешь. Твоя мать краснела так же. Даже когда врала про то, что это не она съела последнее пирожное. Вся шея шла пятнами. У тебя то же самое. Нил улыбнулся. Трубка замолчала, но это была не плохая тишина. Просто Стюарт думал. Переваривал. Прикидывал, сколько будет стоить нанять киллера, если этот парень разобьёт сердце его племянника. — Нил, — сказал он наконец. Голос стал мягче, без обычной иронии и налёта цинизма. — Будь осторожен. Не с ним. С собой. Ты умеешь привязываться так, что потом не можешь развязать. Я это уже видел. С Мэри. Ты держался за неё, даже когда она тащила тебя на дно. Нил сглотнул. Комок в горле стал плотным, почти осязаемым. — Я справлюсь. — Знаю. Просто напомнил. И да, — в голосе снова прорезалась усмешка, та самая, фирменная хэтфордовская, — если он тебя обидит, я пришлю Патрика. И Лолу. У них как раз отпуск. — Лола мертва. Ты лично смотрел, как её грузили в мешке. — Тем проще. У мертвых много свободного времени. И они не берут плату за сверхурочные. Нил фыркнул. — Ты ужасный человек. — Я Хэтфорд. Это семейное. Привыкай. Остаток дня Нил пытался читать. Детектив, который он начал ещё в июне, валялся на подушке. Он открыл его на заложенной странице, пробежал глазами абзац, перевернул страницу и понял, что не помнит ни слова из прочитанного. Буквы расползались, как тараканы, стоило только моргнуть. Он отложил книгу. Взял телефон. Открыл чат с Эндрю. Последнее сообщение было вчерашним: «Буду у супермаркета на Палм-авеню через 20 минут. Подходи». Нил смотрел на него и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он хотел написать что-то. Что угодно. «Как дела?» — слишком банально. «Думаю о тебе» — слишком откровенно. «Твоя мать знает, что мы целовались» — это вообще за гранью. Он заблокировал телефон и бросил его на кровать. Пятница тянулась, как жвачка, прилипшая к подошве. Он прошел на кухню. Открыл холодильник. Закрыл. Прошёл в гостиную. Включил телевизор. По CNN показывали сюжет о миграции бабочек. Нил смотрел на яркие крылья, заполнявшие экран. Телефон завибрировал. Нил схватил его быстрее, чем следовало.

Мэтт: Братан, ты как? Живой?

Нил выдохнул. Не Эндрю. Нил: Живой. Скучаю.

Мэтт: Это депрессивно. Мы с Дэн едем в город. Хочешь с нами? Купим тебе мороженое. То самое, с кусочками шоколада, которое ты в прошлый раз ел с таким лицом, будто тебя пытали.

Нил: Я не люблю мороженое.

Мэтт: Врёшь. Ты съел две порции и облизал пальцы. Дэн фотку сделала.

Нил: Удали.

Мэтт: Ни за что. Это теперь наша семейная реликвия. Короче, мы заедем через полчаса. Будь готов.

Нил: Я не соглашался.

Мэтт: А мы и не спрашивали. 😎

Нил уставился на экран. Он вздохнул, отложил телефон и пошёл одеваться. Джинсы. Те самые, тёмно-синие, которые Стюарт заставил купить вместо «уродливых мешковатых». Футболка. Он открыл шкаф и уставился на ряд вешалок. Рука сама потянулась к серой, любимой, растянутой на локтях. Но он вспомнил слова Дэн: «Она ужасная, братан». Вспомнил, как Эндрю смотрел на него и сказал «белая тебе идёт». Нил сжал челюсти, сдёрнул с вешалки белую футболку и натянул через голову. Ткань была мягкой, пахла кондиционером для белья. Чужой запах. Чистый. В дверь позвонили ровно через полчаса. Нил открыл. На пороге стоял Мэтт — огромный, улыбающийся, в ярко-жёлтой футболке с надписью «I paused my game to be here». Рядом — Дэн, в спортивном костюме и с пакетом чипсов в руках. Они даже не ждали приглашения. Мэтт просто шагнул внутрь, хлопнув Нила по плечу так, что тот сделал шаг в сторону, и направился прямиком на кухню. — У тебя опять пусто, братан, — донёсся его голос. — Ты вообще ешь? Или питаешься воздухом и страданиями? — Я ем, — Нил закрыл дверь и пошёл следом. — Просто сегодня не ходил в магазин. — Мы заметили, — Дэн плюхнулась на диван в гостиной, закинув ноги на подлокотник, и вскрыла чипсы. — Ты третий день дёрганый, как белка после энергетика. Что случилось? Нил сел в кресло напротив. Сжал пальцы в замок, чтобы не начать перебирать. Врать Дэн было бесполезно — она видела насквозь, как рентген. Врать Мэтту было стыдно — он смотрел с таким искренним беспокойством, что хотелось рассказать всё. Вывалить, как содержимое рюкзака на стол, и пусть разбираются. Но не сейчас. Это было его и Эндрю. Их личное. Их «что-то». Ставки Лисов пока открыты. И пусть Элисон подавится своим любопытством. — У меня ужин в воскресенье, — выдавил Нил. — Семейный. Не мой. Чужой. И я нервничаю. Мэтт, который как раз появился из кухни с двумя бутылками воды. Откуда он их взял? — Нил не помнил, чтобы они там были. — Это как-то связано с тем, что Эндрю третий день ходит злой, как чёрт? — спросила Дэн, не отрываясь от чипсов. — Он сегодня на тренировке чуть Кевину клюшкой по голове не заехал. И это не метафора. Кевин орал. — Эндрю всегда злой, — сказал Нил, чувствуя, как предательски горят уши. — Не всегда, — Мэтт задумчиво посмотрел в потолок, протягивая Нилу воду. — Иногда он смотрит на тебя. Тогда он не злой. Тогда он как… ну, как кот, который увидел, что миска полная. Нил уставился в пол. Пальцы всё-таки начали перебирать. — Я не знаю, о чём вы. — Конечно, — Дэн встала, отряхнула крошки с колен и хлопнула его по плечу. — Ладно, храни свои секреты, Хэтфорд. Но если что — мы рядом. В любое время. Даже в три ночи. Мэтт всё равно не спит, играет в свою дурацкую ферму. — Это не ферма, это стратегия, — обиделся Мэтт. — Там надо развивать поселение. — Там надо сажать морковку, Мэтт. Это ферма. Пока они препирались, Дэн подошла к Нилу и, понизив голос, сказала: — Надень эту футболку в воскресенье. Она оттеняет твои веснушки. И глаза кажутся голубее. — Откуда ты знаешь? — Нил поднял голову. — Я женщина. Я знаю всё о цветотипах. И ещё, — она покосилась на Мэтта, который уже что-то искал в телефоне, — не ешь чеснок. На всякий случай. Нил покраснел так, что, наверное, его было видно из космоса. — Мы не… — Я знаю, знаю. «Вы не встречаетесь». Просто совет. Дружеский. Вечер они провели в закусочной на набережной. Ветер с океана трепал волосы, принося запах соли и водорослей. Мэтт болтал о новой игре, Дэн комментировала его истории с таким видом, будто слышала их в сотый раз, но всё равно улыбалась. Нил ел картошку фри, макал её в кетчуп и молчал. Он думал о том, что у него есть друзья, которые врываются в его дом без спроса, тащат его есть мороженое и дают советы по цветотипу. Что у него есть дядя, который угрожает лишить наследства, если не получит фото лазаньи. Что у него есть парень, с которым он «не встречается», но к матери которого идёт на ужин. Это было странно. Неправильно. Абсолютно нелогично.

И это было хорошо.

∘₊✧──────✧₊∘

Воскресенье. 17:47. Нил стоял перед домом Бетси, сжимая в руке бутылку виноградного сока. Стекло запотело от волнения, или это просто ладони вспотели так, что можно было наполнять бассейн. Он одевался сорок минут. Сорок. Сначала надел серую футболку — привычную, мягкую, пахнущую им. Посмотрел в зеркало. Снял. Надел белую. Посмотрел. Снял. Надел голубую рубашку, которую Стюарт купил «на выход», но в ней он чувствовал себя официантом. Снял. Снова надел белую. Застегнул джинсы. Расстегнул, потому что забыл заправить футболку. Заправил. Застегнул. Пять минут смотрел на свои кроссовки, решая, не надеть ли ботинки. Плюнул, оставил кроссовки. В итоге он стоял в белой футболке, тёмных джинсах и с бутылкой сока, чувствуя себя полным идиотом. Дом был милый. Жёлтый, с белыми ставнями, с цветами в горшках на крыльце и старой, скрипучей качелью, на которой кто-то забыл плед. В окнах горел тёплый, жёлтый свет. Пахло лавандой — сладко, навязчиво, до рези в глазах. Нил ненавидел лаванду. И обожал этот запах одновременно. Потому что теперь он ассоциировался с безопасностью. С кабинетом, где можно молчать. Он не успел постучать. Дверь распахнулась сама. На пороге стоял Аарон. В фартуке. Ярко-красном, с белой надписью «Kiss the cook». Поверх идеально выглаженной голубой рубашки. Волосы уложены гелем, на ногах — домашние тапочки в виде медвежьих лап. — О, жертва семейного ужина прибыла, — Аарон окинул его взглядом, задержавшись на бутылке сока. — Виноградный? Серьёзно? Мог бы хоть пиво взять. Или мартини. Элисон бы оценила. — Я не пью. — Знаю. Это был сарказм. Ты вообще различаешь интонации или твой мозг заточен только под «бежать/прятаться»? — Различаю. Твоя — раздражающая. Аарон прищурился. В его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Ладно, заходи. Только ноги вытри. Бетси только что полы помыла. Нил тщательно вытер кроссовки о коврик и шагнул внутрь. Внутри пахло сыром, томатным соусом, базиликом и чем-то сладким — наверное, яблочным пирогом. С кухни доносился мерный стук ножа по доске и шипение духовки — лазанья доходила, пузырясь под слоем расплавленного сыра. Играла тихая музыка — что-то джазовое, старое, с хрипловатым женским вокалом. На стенах висели фотографии. Аарон и Эндрю в детстве — светловолосые, серьёзные, в одинаковых свитерах. Бетси на пляже, смеющаяся. Кевин с клюшкой. Рене с книгой. Вся жизнь, разложенная по рамкам. — Лазанья почти готова, — бросил Аарон через плечо, уходя в гостиную и плюхаясь на диван. — Моя работа — следить за таймером. Чтобы этот, — он мотнул головой в сторону кухни, — не залип в свой нож и не пропустил звонок. — Ты просто сидишь и смотришь на таймер, — донёсся с кухни голос Эндрю. Холодный, ровный, но с лёгкой хрипотцой. Как будто он молчал весь день, а теперь заговорил. — Это и есть следить! — огрызнулся Аарон, не вставая с дивана. — В отличие от тебя, я не тыкаю ножом во всё, что вижу. — Нож — это универсальный инструмент контроля. — Ты псих. — Я в курсе. Нил оставил Аарона спорить с пустотой и медленно пошёл на запах. Эндрю стоял у плиты. В чёрной толстовке, с закатанными до локтей рукавами. Повязки плотно облегали предплечья, но Нил знал, что под ними. Помнил текстуру — гладкую там, где края западали внутрь, и шершавую там, где рубцы выступали над кожей. В одной руке он держал деревянную лопатку, в другой — нож. Резал зелень для салата. Петрушку. Ровно. Хирургически точно. — Пришёл, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты сказал не опаздывать. — Я сказал, что Аарон будет орать. Я не говорил, что мне есть до этого дело. Нил облокотился о дверной косяк, скрестив руки на груди. — Ты рад, что я пришёл? Эндрю повернул голову. Медленно, как башня танка. Светлые глаза скользнули по лицу Нила, по белой футболке, по тому, как он мялся в дверях, не зная, куда деть руки. — Белая тебе идёт, — сказал он и отвернулся обратно к доске. — Иди сюда. Будешь резать помидоры. Нил почувствовал, как уши загораются. Вот так просто. Без предисловий. Без «ты красивый». Просто констатация факта и приказ. Он подошёл, встал рядом — плечом к плечу, — взял нож. Из гостиной донёсся голос Аарона — громкий, на грани фальцета: — Вы такие идиоты! Я вас отсюда слышу! — Ты нас даже не видишь, — отозвался Эндрю, не повышая голоса. — Мне не надо видеть! Я чувствую, как вы там режете грёбаную зелень, как старая супружеская пара, и молчите! Это слышно! — Мы не встречаемся, — сказали Нил и Эндрю одновременно. — Бетси! — крикнул он в сторону лестницы. — Они опять! — Пусть будут, — донёсся сверху мягкий голос Бетси, сопровождаемый шарканьем тапочек по ступенькам. — Им нужно время. Всем нужно время, Аарон. Даже тебе. — Им нужен психиатр! И лоботомия! Всем троим! Мне — за то, что я на это смотрю! Бетси вошла на кухню — в светлом платье, с распущенными волосами, в очках, которые она носила, когда не работала. Следом за ней, шаркая тапочками-медведями, приплёлся Аарон. Он уселся за стол, с грохотом придвинул к себе тарелку и уставился на Нила и Эндрю с видом прокурора на процессе. — Ну что, голубки, нарезались? Бетси улыбнулась Нилу — тепло, открыто, без капли фальши — и подошла к плите. — Мальчики, не ссорьтесь. Лазанья почти готова. Нил, поможешь мне накрыть на стол? — Да, мэм, — вырвалось у Нила. Бетси рассмеялась — тихо, мелодично. — Зови меня Бетси. Или Би. Как тебе удобно. Аарон подавился воздухом. Эндрю, не поворачиваясь, чуть сильнее сжал нож. Нил просто кивнул. Слова застряли в горле. Но внутри, там, где раньше была только пустота и страх, теперь разливалось тепло. Ужин прошёл на удивление тихо. Бетси разливала чай и рассказывала смешные истории про то, как Эндрю в детстве пытался готовить и чуть не спалил кухню, потому что решил, что «масло должно гореть для вкуса». Аарон вставлял едкие комментарии, но без злости — скорее по привычке, как старая заезженная пластинка. — А потом он сказал, что это был «эксперимент», — вещал Аарон, накалывая на вилку кусок лазаньи. — Эксперимент, Карл! Мы потом неделю жрали пиццу, потому что плита была в саже. — Заткнись, — буркнул Эндрю, но без огня. — Не заткнусь. Это семейный ужин. На семейных ужинах принято вспоминать детские травмы. — У тебя их нет. Ты был любимчиком. — У меня их полно! Например, ты — моя главная травма! Эндрю чуть усмехнулся — уголком губ, едва заметно — и продолжил есть. Нил молчал и смотрел на его руки. На то, как пальцы сжимают вилку. На сбитые костяшки. На то, как Эндрю режет лазанью на идеально ровные квадратики, прежде чем отправить в рот. Один раз их пальцы встретились под столом, когда оба потянулись за хлебной корзиной. Короткое касание — мизинец к мизинцу — и оба отдёрнули руки, как от удара током. Аарон подавился чаем. — Вы серьёзно? — просипел он, вытирая рот салфеткой и стуча себя по груди. — Коснуться пальцами за столом — это уже слишком? Это уже за гранью дозволенного? — Это другое, — буркнул Нил, чувствуя, как горят щёки. — Что же? Объясни мне, тупому. Я всего лишь будущий студент-медик, я не понимаю этих ваших высоких материй. — Там никого не было. А здесь — ты. И Бетси. Аарон открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Бетси, ища поддержки. — Мам, они меня бесят. Они реально меня бесят. Я уйду в монастырь. — Я знаю, милый, — Бетси улыбнулась и подлила ему чаю, погладив по плечу. — Но они стараются. И это главное. И монастырь тебя не возьмёт — ты слишком громкий. Нил опустил взгляд в тарелку, пряча улыбку. Рядом Эндрю чуть слышно фыркнул. Это было похоже на «добро пожаловать в семью». Когда Нил уходил, уже стемнело. Небо было густо-синим, с редкими, ещё бледными звёздами. Воздух пах остывающим асфальтом и ночными цветами. Бетси обняла его на прощание — легко, почти невесомо, — и он не вздрогнул. Просто замер, вдыхая запах лаванды и корицы. Её руки были тёплыми, мягкими, и она не держала его дольше, чем нужно. Просто дала почувствовать, что он здесь желанен. — Приходи ещё, — сказала она, отстраняясь. — В любое время. Я всегда рада. У меня есть ещё много историй про Эндрю. Например, как он пытался постричь Аарона во сне. — Я не пытался, — донёсся голос Эндрю из прихожей. — Я просто хотел посмотреть, проснётся он или нет. — И он проснулся? — Да. И орал так, что соседи вызвали копов. Бетси рассмеялась и легонько подтолкнула Нила к выходу. На крыльце его догнал Эндрю. Встал рядом, плечом к плечу, глядя на звёзды. В зубах у него дымилась сигарета — первая за весь вечер. Дым тянулся вверх, к бледному Сириусу, который уже загорелся над крышами. — Не пожалел? — Нет, — сказал Нил. — У тебя странная семья. Эндрю затянулся, выпустил дым в сторону, словно раздумывая. Челюсть его сжалась — Нил видел, как побелели желваки. — Это не моя семья, — сказал он наконец. Голос был ровным, но в нём звякнуло что-то хрупкое. — Это… Он осёкся. Отвёл взгляд, уставившись на тлеющий кончик сигареты, будто там были ответы на все вопросы. Вместо слов он просто потянулся вверх и коснулся губами виска Нила. Быстро. Сухо. Как будто поставил печать. — До завтра, Нил. — До завтра. Нил шёл к машине, чувствуя, как горит кожа в том месте, где только что были губы Эндрю. Внутри всё дрожало. Но это была не паника. Не желание бежать. Это было что-то, для чего у него наконец-то появилось название. Не «мы встречаемся». Не «мы что-то».

Просто — мы.

Он сел в машину, захлопнул дверцу и уставился в лобовое стекло. Водитель молча тронулся с места. Нил смотрел на удаляющийся жёлтый дом, на свет в окнах, на силуэт Эндрю на крыльце, который всё ещё стоял и курил, глядя ему вслед. И этого, пока, было достаточно. Телефон завибрировал.

Мэтт: Ну как ужин? Ты выжил?

Нил улыбнулся. Нил: Да. Была лазанья. И чай. И Аарон в фартуке «Kiss the cook».

Мэтт: ФОТО ЕСТЬ???

Нил: Нет. Но я запомнил. Он убрал телефон и закрыл глаза. Водитель молча вёл машину сквозь вечерний Чарльстон. Нил чувствовал на виске тёплый след от чужих губ и знал, что завтра они снова будут сидеть за столом в столовой, разделённые Рене, и делать вид, что ничего не было. Но сегодня — здесь, в машине, с запахом лаванды на одежде, — он был частью чего-то большего. И этого, пока, было достаточно.

∘₊✧──────✧₊∘

В среду они снова пошли на крышу. Это не было запланировано. Просто после уроков Нил не свернул к парковке, а Эндрю не сказал ему, что тот идёт не туда. Они двигались молча, в странном, почти сомнамбулическом ритме, обходя группки младшеклассников и перешагивая через рюкзаки, брошенные на полу. У пожарной лестницы Эндрю посторонился, пропуская Нила вперёд, и тот полез первым, чувствуя спиной тяжёлый, пристальный взгляд. Ржавые перекладины холодили ладони. Ветер на высоте был сильнее — он трепал волосы, задувал под воротник, пах нагретым металлом и близкой осенью. Нил перелез через край и выпрямился. Крыша была всё той же — плоской, залитой битумом, с торчащими трубами вентиляции и спутниковой тарелкой в углу. Но сегодня он не пошёл к краю. Он остановился у стены, рядом с дверью, ведущей обратно в здание — в тени, где их не было видно ни с парковки, ни с дороги. Эндрю поднялся следом. Бесшумно. Встал напротив, засунув руки в карманы толстовки, и просто смотрел. — Что? — спросил Нил, чувствуя, как под этим взглядом начинает гореть шея. — Ничего. — Эндрю шагнул ближе. — Просто думаю. — О чём? — О том, что ты опять надел эту чёртову белую футболку. Нил опустил взгляд на свою грудь, будто забыл, во что одет. — Дэн сказала, она оттеняет веснушки. — Дэн права. — Эндрю сделал ещё шаг. Теперь их разделяло расстояние вытянутой руки. — Но дело не в веснушках. — А в чём? — В том, что ты выглядишь как… — он запнулся, подбирая слово, и Нил увидел, как дёрнулся его кадык, — …как тот, кого хочется трогать. Нил сглотнул. — Можно? Вопрос вылетел сам. Тихий, почти жалкий. Он тут же захотел забрать его обратно, засунуть поглубже, сделать вид, что ничего не спрашивал. Но Эндрю уже смотрел на него — не пусто, не холодно. Живо. Требовательно. — Что именно? — уточнил Эндрю. Голос был ровным, но Нил слышал в нём знакомую хрипотцу — ту, что появлялась, когда контроль давал трещину. — Поцеловать. И… — Нил облизал пересохшие губы, — трогать. Тоже. — Где? Нил почувствовал, как жар приливает к щекам, к вискам, к самым кончикам ушей. — Под футболкой. Живот. Грудь. Спину. Везде. Эндрю смотрел на него долго. Нил считал про себя — один, два, три, четыре. На пятой секунде Эндрю вынул руки из карманов. — Сядь, — сказал он. — Куда? — На край. Там, где парапет. Нил сел. Холодный бетон впился в бёдра даже через джинсы. Эндрю встал напротив — так близко, что колени упёрлись в край парапета по бокам от бёдер Нила. Он нависал сверху, заслоняя собой серое небо, и в этом было что-то хищное. И одновременно — защищающее. — Руки, — сказал Эндрю. Нил поднял руки, и Эндрю взял их. Не переплёл пальцы — просто сжал, прижимая к холодному бетону по бокам от бёдер Нила. Держал. Не давя, но крепко. — Не двигайся, — сказал он. — Пока я не скажу. Нил кивнул. Слова застряли в горле. Эндрю наклонился. Их губы встретились — не робко, не медленно. Жадно. Как будто Эндрю ждал этого весь день, всю неделю, всю свою гребаную жизнь. Нил почувствовал его вкус — табак, мятная жвачка, что-то ещё, глубинное, что было только Эндрю. Почувствовал, как чужие пальцы сжимают его запястья сильнее, вдавливая в шершавый бетон, и от этой беспомощности по телу разлилось странное, тягучее тепло. Эндрю целовал его глубоко, с каким-то отчаянным голодом. Его язык скользнул в рот Нила, прошёлся по нёбу, заставляя выгнуться и податься вперёд, и Нил застонал — глухо, в чужой рот. Эндрю проглотил этот стон. Его бёдра упёрлись в край парапета, сжимаясь по бокам от разведённых коленей Нила, и через ткань джинсов Нил почувствовал жар, твёрдость, чужое возбуждение, зеркально отражающее его собственное. Эндрю отстранился на сантиметр. Дыхание — горячее, прерывистое — обожгло губы Нила. — Руки я держу, — сказал он. Голос был хриплым, севшим. — Ты хотел, чтобы я трогал тебя под футболкой. Скажи. Нил сглотнул. Горло пересохло, язык казался чужим. Поэтому он просто посмотрел прямо в светлые, почти чёрные сейчас глаза и выдохнул: — Да. Я хочу. Эндрю отпустил его запястья. Не сразу — медленно, по одному пальцу, как будто нехотя. Его ладони легли на бёдра Нила, сжали сквозь джинсу, проехались вверх, к талии. Пальцы подцепили край белой футболки, потянули вверх, обнажая живот. Нил вздрогнул. Не от холода — от того, как воздух коснулся разгорячённой кожи. — Нормально? — спросил Эндрю. — Да. Ладони скользнули под ткань. Тёплые, сухие, с шершавыми мозолями на подушечках. Они легли на живот Нила — плоско, всей поверхностью — и замерли ровно на том месте, где начинался длинный, рваный рубец от ножа. Эндрю не открыл глаза. Нил видел — ресницы дрожали, но веки оставались сомкнутыми. Пальцы двинулись сами — медленно, почти благоговейно, ведомые не зрением, а памятью. Кончики нащупали край шрама, прошлись по нему, от края до края, запоминая каждый миллиметр неровной, гладкой ткани, заменившей живую кожу. Нил замер. Дыхание перехватило. Не от страха — от того, как чужие пальцы читали его тело, как слепой читает книгу по Брайлю. Эндрю знал. Не видел — но знал. Где этот шрам. Какой он на ощупь. Сколько раз нож входил в эту плоть. Он провёл большими пальцами по нижнему краю рёбер. Медленно, с нажимом, прощупывая каждую косточку. И только потом — выше, к груди, к маленькой звёздочке пулевого ранения, к шрамам, которые помнил наизусть. — Дыши, — сказал Эндрю. — Я дышу. — Плохо дышишь. Нил заставил себя вдохнуть глубже. Выдохнуть. Пальцы двинулись дальше — выше, к ребру, где асфальт содрал кожу до мяса. Провели по неровному, ободранному рубцу, и Нил почувствовал, как чужие пальцы дрогнули. Не от отвращения. От злости. Той самой, глухой, бессильной, которая появляется, когда не можешь изменить прошлое, но готов убить за него Их языки сплелись в медленном, влажном танце. Ладони Эндрю гладили его спину — от лопаток к пояснице, от поясницы обратно к лопаткам, зарываясь пальцами в мышцы, разминая, оставляя красные следы. Нил цеплялся за его плечи, сминая чёрную толстовку, и чувствовал, как мир сужается до этой крыши, до этого бетона, до этих губ и этих рук. Эндрю отстранился. Тяжело дыша, упёрся лбом в лоб Нила. Их дыхание смешивалось — горячее, влажное, прерывистое. Нил открыл глаза. Эндрю был так близко, что он видел каждую веснушку на его переносице. Видел, как расширены зрачки, как потемнела радужка, ставшая из ореховой почти чёрной. — Эндрю, — позвал он тихо. — М? — Можно спросить? Эндрю чуть отодвинулся. Его ладони всё ещё лежали на спине Нила, под футболкой, но пальцы замерли. — Спрашивай. Нил облизал губы. Вопрос вертелся на языке давно — с того самого момента, как он впервые загуглил «асексуал». Но сейчас, здесь, на крыше, с руками Эндрю под своей одеждой, он казался одновременно самым важным и самым неуместным. — Когда ты понял? — спросил он. — Про себя. Про то, что тебе нравятся парни. Эндрю замер. Его лицо, и без того непроницаемое, стало совсем каменным. Только желваки на скулах дрогнули — раз, другой. — Почему ты спрашиваешь? — Потому что хочу понять, — сказал Нил честно. — Потому что я сам не знаю, кто я. А ты… ты знаешь. Эндрю молчал долго. Так долго, что Нил начал считать про себя — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь. На девятой секунде Эндрю выдохнул. Воздух вышел из его лёгких со свистом, будто ему было больно. — Годам к четырнадцати, — сказал он. Голос был ровным, но каким-то мёртвым. — Понял, что смотрю не на девчонок. На парней. На их руки. Плечи. Шеи. — И что? — И ничего. Принять смог только к шестнадцати. Нил нахмурился. — Почему так долго? Эндрю отдёрнул руки. Резко, как от ожога. Ладони выскользнули из-под футболки Нила, оставив кожу гореть и мёрзнуть одновременно. Он отступил на шаг, сунул руки в карманы толстовки и уставился куда-то в сторону, на спутниковую тарелку. — Потому что тяжело принять это, — сказал он глухо, — когда тебя… Он осёкся. Челюсть сжалась так, что побелели скулы. Нил видел, как дёргается жилка на его шее — быстро, судорожно. Нил похолодел. Не от ветра. От понимания. — Эндрю, — позвал он тихо. — Ты не обязан. Если не хочешь — не говори. Я не прошу. Эндрю кивнул. Коротко, отрывисто. Он не смотрел на Нила. Просто стоял, вжав голову в плечи, и дышал — ровно, но с той самой хрипотцой, которая выдавала его с головой. Нил поднялся. Медленно, чтобы не спугнуть. Подошёл, встал рядом — плечом к плечу, не касаясь. Эндрю качнулся. Неосознанно, как будто его тело приняло решение раньше, чем мозг. Он шагнул вперёд и уткнулся лбом в плечо Нила. Просто прижался — тяжело, всем весом, будто ноги его больше не держали. Руки так и остались в карманах. Нил замер. Он чувствовал, как чужая макушка давит на его ключицу. Чувствовал, как волосы Эндрю — мягкие, пахнущие мятным шампунем — щекочут его шею. Чувствовал, как мелко, почти незаметно дрожат чужие плечи. Он не обнял его. Не сказал ни слова. Просто стоял, позволяя Эндрю быть — уставшим, настоящим. Без масок. Без брони. Ветер трепал их волосы. Где-то внизу, на парковке, хлопали дверцы машин. Кричали птицы. Мир жил своей жизнью, не зная, что здесь, на крыше, два человека учатся держаться друг за друга. Нил поднял руку. Медленно, давая время отстраниться. Положил ладонь на затылок Эндрю. Не гладил — просто держал. Тепло. Тяжело. Эндрю выдохнул. Долго, со свистом, выпуская из себя что-то, что копилось годами. Они стояли так долго. Пока небо не начало темнеть, пока звёзды не проступили бледными точками, пока холод не пробрался под одежду. Эндрю отстранился первым. Не глядя на Нила, достал из кармана сигарету, закурил. Руки у него дрожали — Нил видел, как огонёк зажигалки пляшет, не попадая по кончику. — Дурак, — сказал Эндрю, глядя в сторону. — Знаю, — ответил Нил. — Пошли вниз. Холодно. — Пошли. Они спустились с крыши в тишине. Но это была не та тишина, что раньше — пустая, напряжённая. Это была тишина, наполненная словами, которые не нужно было произносить. Нил пошёл первым.

∘₊✧──────✧₊∘

Он не смотрел, как Нил уходит. Стоял на крыше, хотя говорил, что холодно. Врал. Холодно было внутри — всегда, с самого детства, с тех пор, как чужие руки научили его, что слова «пожалуйста» и «помоги» не открывают двери, а только захлопывают их перед носом. В груди саднило. Не сердце — там было пусто, выскоблено до кости. Что-то другое. Там, где минуту назад лежала рыжая макушка, прижималась к ключице, дышала тяжело и прерывисто, — там теперь зияла дыра. Эндрю достал сигарету. Зажигалка щёлкнула с третьего раза — пальцы не слушались. Он затянулся глубоко, до кашля, до рези в лёгких.

«Ты спросил, когда я понял».

Он не ответил. Не смог. Слова застревали в горле, как осколки стекла. Когда меня трахали в первый раз. Когда понял, что смотрю не на девчонок, а на парней, потому что девчонки пахнут по-другому, а парни... Когда научился не чувствовать ничего, потому что чувства — это слабость, а слабость — это смерть. Он не сказал этого. А Нил не спросил. Просто стоял и держал его за затылок, и в этом жесте было больше принятия, чем в любых словах, которые Эндрю слышал за всю жизнь. Эндрю посмотрел на свою руку. На пальцы, которые только что гладили чужие шрамы. Они всё ещё дрожали. Он затушил сигарету о бетон, спрятал фильтр в карман и пошёл к лестнице. Внизу, у выхода из школы, его ждала машина. И в ней — Нил. Не уехал. Сидел на пассажирском сиденье, сжимая в руках бутылку воды, и смотрел в лобовое стекло невидящими глазами. Эндрю сел за руль. Не завёл двигатель. Просто сидел. — Ты долго, — сказал Нил. — Думал. — О чём? Эндрю повернул голову. Посмотрел на его профиль — на рыжие волосы, прилипшие к вискам, на веснушки, рассыпанные по скулам, на губы, припухшие после поцелуев. — О том, что ты не ушёл. — Я сказал, что не уйду. — Люди говорят. — А я делаю. Эндрю завёл двигатель. Машина тронулась с места, выезжая с пустой парковки. Они ехали молча. Но это была та самая тишина — наполненная. И когда Нил накрыл его руку на рычаге переключения передач своей ладонью, Эндрю не отдёрнул её. Просто переплёл пальцы.