Право на тишину

∘₊✧──────✧₊∘

Спина впечаталась в стену раньше, чем он успел вдохнуть. Удар вышел глухим — лопатки встретились с холодным камнем, и по позвоночнику пробежала острая вспышка, отрезвляющая и одновременно пьянящая. Воздух вышибло из лёгких. Бутылка виски, которую он всё ещё сжимал в пальцах, звякнула о край тумбочки — он успел поставить её в последний момент, инстинктивно, прежде чем чужие руки развернули его рывком и прижали к стене всем телом. Тяжесть Эндрю вдавила его в камень — грудь к груди, бедро к бедру, — и от этого давления, от жара, который просачивался сквозь одежду, у Нила на секунду помутилось в голове. Эндрю не спрашивал. Просто взял за плечи — жёстко, собственнически, пальцы сжались до хруста суставов, — и вжал в стену так, будто хотел впечататься в него, слиться, стать неотделимым. А потом — губы. Не вопрос. Ответ. Сразу жёсткий, без пробных касаний, без предупреждения. Рот Эндрю накрыл его рот, и Нил перестал дышать — не потому что не мог, а потому что забыл, зачем это нужно. Мир сузился до одной точки: до горячих, сухих губ, которые давили на его собственные с силой, граничащей с болью. Язык толкнулся внутрь — требовательно, бесцеремонно, сразу задавая ритм, — и Нил почувствовал вкус табака и мяты, резкий, знакомый, от которого по нёбу разлилось тепло. Он знал этот вкус. Знал эти губы. Но каждый раз это было как в первый — удар под дых, от которого подкашивались колени и мир терял чёткость. Бедро Эндрю втиснулось между его ног — резко, до хруста джинсовой ткани, до давления, от которого по внутренней стороне бёдер пробежала дрожь. Твёрдая мышца вжалась в пах, фиксируя его на месте, не давая ни шанса на движение, и от этого ощущения — беспомощности, прижатости, захваченности — в животе Нила что-то сжалось тугим, горячим узлом. Чужое тело прижималось к нему всем весом: жар даже сквозь одежду, твёрдость мышц, острые выступы тазовых костей, которые вдавливались в его собственные. Эндрю был везде — окружал, заполнял, душил собой, — и Нил чувствовал, как внутри что-то поддаётся, ломается, раскрывается навстречу. Руки Нила дёрнулись вверх — и замерли. За спину. В кулаки. Пальцы сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Он знал правила. Знал, что нельзя. Что нужно ждать. Что Эндрю сам решит, когда и как. Но его тело кричало о другом — каждая клетка, каждый нерв тянулся к Эндрю, требуя прикосновения, требуя большего. Мышцы плеч дрожали от напряжения, удерживая руки на месте, и эта борьба с самим собой была почти болезненной. Эндрю издал звук. Не разочарование — что-то другое, глубже, гортаннее. То ли рык, то ли выдох, который он не смог сдержать. Нил почувствовал этот звук губами — вибрацией, прошедшей сквозь поцелуй. Эндрю прикусил его нижнюю губу — сильно, до короткой вспышки боли, до металлического привкуса на языке. Сжал талию — пальцы впились в ткань футболки, сминая её в кулаке, и сквозь хлопок Нил почувствовал, как горят его ладони. Двинул бёдрами. Резко. Толчок вышел грубым, почти агрессивным, и от трения, от давления, от того, как деним тёрся о деним, у Нила вырвался сдавленный стон — прямо в рот Эндрю. Хватит. Трогай. Нил понял без слов. Не по движению губ — по тому, как изменилось давление пальцев на талии, как они потянули его вперёд, как бёдра Эндрю снова качнулись, уже требовательнее. Разрешение, отданное языком тела, а не словами. Кулаки разжались. Пальцы — всё ещё дрожащие, всё ещё непослушные, — легли на плечи Эндрю. Сначала кончиками. Почти невесомо. Плотный хлопок толстовки под подушечками пальцев — грубый, фактурный после стольких стирок. Жар тела, исходящий сквозь ткань — такой сильный, что Нилу казалось, он обжигает даже через неё. Он чувствовал, как перекатываются мышцы под его ладонями — живые, напряжённые, реагирующие на каждое его касание. Эндрю не отстранился. Не замер. Только поцеловал глубже — язык скользнул по нёбу, вырывая у Нила сдавленный стон, который он не смог удержать. Ладони Нила двинулись вверх. По плечам. К шее. Медленно. Изучающе. Он чувствовал каждый сантиметр ткани под руками, каждый шов толстовки, каждую складку. Чувствовал жар, который становился всё сильнее по мере того, как его ладони поднимались выше — туда, где ворот толстовки открывал полоску обнажённой кожи. А потом его пальцы коснулись шеи. Эндрю выдохнул — резко, сдавленно, будто под дых. Веки дрогнули. Его губы оторвались от губ Нила на мгновение — всего на одно короткое, рваное мгновение, — и Нил увидел его глаза: расширенные зрачки, потемневшая радужка, что-то дикое, голодное в самой глубине. Никто и никогда не смотрел на Нила так. Никто и никогда не вызывал в нём такого ответного голода. Бёдра Эндрю качнулись вперёд — непроизвольно, теряя ритм, теряя контроль, — и от этого неконтролируемого движения у Нила по позвоночнику пробежал электрический разряд. Шея. Там, где кожа тоньше всего. Там, где пульс бился часто, как бешеная птица. Нил положил ладони на шею Эндрю — с двух сторон, большими пальцами касаясь жилок, — и притянул ближе. Кожа под его пальцами была влажной, горячей, бархатистой. Он чувствовал, как под большими пальцами бьётся пульс — часто, загнанно, в унисон с его собственным. Чувствовал, как вибрируют голосовые связки, когда Эндрю издаёт низкий, гортанный звук — не стон, а что-то между рычанием и всхлипом, задавленным в зародыше. Чувствовал, как напрягаются и расслабляются мышцы под его ладонями — живые, реагирующие, отзывающиеся на каждое прикосновение. Поцелуй изменился. Как только ладони Нила легли на шею Эндрю, тот перестал атаковать. Его напор сменился чем-то другим — более медленным, более глубоким, более уязвимым. Язык Нила встретился с языком Эндрю — не борясь, а танцуя, скользя и обводя. Вкус табака, мяты и чего-то ещё, глубинного — вкус самого Эндрю, который Нил узнал бы из тысячи. Пальцы гладили шею — круговыми движениями, от мочки уха до яремной ямки. Кожа влажная, горячая. Мышцы напрягались и расслаблялись под его ладонями, и каждый раз, когда Нил нажимал чуть сильнее — на жилки, на кадык, на то место под челюстью, где пульс был самым громким, — Эндрю отвечал едва заметной дрожью, которую он не мог контролировать. Нил видел это. Чувствовал. Каждую реакцию — от мельчайшего вздрагивания ресниц до того, как пальцы Эндрю на его талии то сжимались, то разжимались, сминая футболку в кулаке. Он видел, как румянец ползёт по скулам Эндрю — не яркий, не бросающийся в глаза, а едва заметный, выдаваемый только тем, как проступали веснушки на порозовевшей коже. Видел, как приоткрываются губы — влажные, припухшие, с вечной трещинкой на нижней, которая теперь была заметнее. Видел, как вздрагивает кадык, когда он проводит по нему большим пальцем — медленно, с нажимом. И каждая эта реакция отдавалась в нём самом — горячей волной в паху, дрожью в кончиках пальцев, ощущением, что воздух в лёгких кончился уже давно, но он не хочет вдыхать, потому что это будет означать остановку. Эндрю дышал тяжело. Каждый выдох — в рот Нила, горячий, влажный, как будто он отдавал ему часть себя с каждым движением губ. Его пальцы на талии сжимались и разжимались, сминая футболку, скручивая ткань в жгут, оставляя на коже следы от ногтей. Нил чувствовал их даже сквозь хлопок — жгучие полосы, которые останутся на рёбрах до завтра. И от мысли, что на его теле будут отметины Эндрю, что-то в нём откликнулось тёмным, собственническим удовлетворением. Нил отстранился на сантиметр. Лоб ко лбу. Дыхание — общее, горячее, слишком громкое в тишине прихожей. Ресницы почти соприкасались. Глаза Эндрю — светлые, почти прозрачные, с тёмными крапинками вокруг зрачка — смотрели на него в упор. Зрачки расширены настолько, что радужка стала тонким ободком, и в темноте этих зрачков Нил видел своё отражение. Губы Эндрю были влажными, припухшими, красными — искусанными его собственными зубами и зубами Нила. На скулах горел румянец, делая веснушки заметнее. Он был прекрасен — не идеальной, глянцевой красотой, а живой, настоящей, дышащей: с испариной на висках, с прилипшими ко лбу прядями светлых волос, с диким, голодным взглядом, который говорил больше любых слов. Нил хотел его. До боли. До дрожи в пальцах. До пустоты в лёгких. И он знал — видел, чувствовал, — что Эндрю хотел его так же. — Сегодня, — голос Эндрю был хриплым, севшим, сорванным так, будто он кричал, а не шептал, — на всё «да». Нил моргнул. Медленно. Один раз. На всё «да». Его ладони всё ещё лежали на шее Эндрю. Он чувствовал, как бьётся пульс — часто, загнанно, в унисон с его собственным. Чувствовал, как мелко дрожат мышцы под пальцами — от напряжения, от возбуждения, от того, что Эндрю держал себя в руках так же сильно, как и он сам. Видел каждую деталь его лица: расширенные зрачки, искусанные губы, румянец, который теперь спускался ниже — на шею, на ключицы, исчезая под воротом толстовки. Эндрю смотрел на него — без страха, без сомнения — и ждал. Ждал, чтобы он понял. Чтобы принял. Чтобы начал. Нил снова поцеловал его. Медленно. Без спешки. Язык скользнул по нижней губе — той самой, с вечной трещинкой, которая теперь была ещё заметнее от прикуса, — и двинулся дальше, вглубь. Он целовал Эндрю не так, как целовал раньше — не с отчаянием, не с голодом, а с уверенностью, которой у него не было ещё минуту назад. Теперь он знал: можно. Теперь он знал: на всё. Его пальцы поползли вверх, к затылку. Зарылись в светлые волосы — мягкие, влажные после душа, чуть спутанные. Сжал. Не сильно, но достаточно, чтобы Эндрю застонал — низко, гортанно, в самое нёбо, и этот стон Нила проглотил, как глоток виски, чувствуя, как он обжигает и согревает одновременно. Этот стон вибрацией прошёл сквозь поцелуй, и Нил почувствовал его всем телом. От языка — к позвоночнику. От позвоночника — к паху, где уже было тесно и горячо, где собственный пульс отдавался глухими ударами. Он чувствовал, как Эндрю подаётся вперёд — всем телом, вжимаясь в него сильнее, стирая последние миллиметры пространства. Чувствовал, как его пальцы на талии сжимаются до боли, до синяков, которые останутся завтра. Чувствовал, как его собственное тело отвечает — выгибается навстречу, трётся о бедро Эндрю, ища разрядки. Они целовались долго. Губы горели — саднили от трения, от укусов, от того, как долго они не могли оторваться друг от друга. Воздух кончился давно, но ни один из них не хотел останавливаться, чтобы вдохнуть. Спина Нила заныла от холодного камня, в который её всё ещё вжимали, но он не чувствовал холода — только жар, исходящий от Эндрю, только давление его тела, только его руки, которые теперь переместились с талии на спину, задирая футболку и касаясь обнажённой кожи. Пальцы Эндрю были горячими, шершавыми, мозолистыми — и каждое их прикосновение к позвоночнику отдавалось электрическим разрядом. Нил не хотел останавливаться. И, судя по тому, как Эндрю прижимался к нему, как его пальцы царапали спину, как бёдра всё ещё были втиснуты между его ног и двигались в медленном, мучительном ритме, — он тоже не хотел. Нил отстранился первым. Тяжело дыша. В голове шумело, перед глазами плыло, и потребовалось несколько секунд, чтобы зрение сфокусировалось на лице Эндрю. Провёл большим пальцем по его скуле — по веснушкам, которые в полумраке прихожей казались почти невидимыми, но он знал, что они там, чувствовал их подушечкой пальца. Кожа под его прикосновением была горячей, влажной, живой. Эндрю прикрыл глаза на секунду — ресницы дрогнули, тень упала на щёки, — и в этом жесте было столько уязвимости, что у Нила сжалось сердце. — Кровать, — сказал он. Голос был хриплым, чужим, сорванным — он сам не узнал его. Эндрю открыл глаза. Посмотрел на него — долгий, тяжёлый взгляд, в котором всё ещё горел голод, но теперь к нему примешивалось что-то ещё. Доверие. Ожидание. Кивнул. Отступил на шаг — и его руки нехотя соскользнули со спины Нила, оставляя после себя ощущение потери, почти болезненное. Нил тут же перехватил его ладонь — взял за руку, просто взял, переплёл пальцы, чувствуя шершавые мозоли и тепло чужой кожи. Сжал. Эндрю сжал в ответ. И Нил повёл его в спальню. В спальне было темно. Только лунный свет лился сквозь незашторенные окна, заливая комнату холодным серебром. Кровать, застеленная серым покрывалом — тем самым, которое Нил никогда не заправлял по утрам, — ждала их. Нил остановился у края постели. Повернулся к Эндрю. Тот смотрел на него — без страха, без сомнения. Ждал. Нил протянул руки. Медленно — давая время отстраниться, если нужно. Взялся за край толстовки. Потянул вверх. Эндрю поднял руки. Позволил стянуть толстовку через голову. Под ней — чёрная футболка, обтягивающая плечи и грудь. Нил снял и её. Теперь Эндрю стоял перед ним полуобнажённый. Широкие плечи. Сильные руки с повязками на предплечьях. Талия — широкая, с мягкой прослойкой жира, которая скрывала под собой мышцы, натренированные годами лакросса. Нил смотрел на эту талию и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Эндрю не был идеальным. Не был высеченным из мрамора. Он был настоящим — со своим неправильным питанием, с чипсами и колой на ужин, с телом, которое жило своей жизнью. И от этого перехватывало дыхание. Нил положил ладони на талию Эндрю. Тот не вздрогнул — только дыхание стало глубже. Пальцы скользнули по бокам, по рёбрам, к груди. Широкая грудная клетка помещалась в его ладони. Он сжал — не сильно, пробуя. Мышцы напряглись. Эндрю выдохнул сквозь зубы. Пальцы Нила двинулись дальше. По соскам — сначала невесомо, потом с нажимом. Зажал один между большим и указательным. Чуть потянул. Эндрю закусил губу. Его бёдра качнулись вперёд — непроизвольно. — Нил, — выдохнул он. Не «остановись». «Продолжай». Нил продолжил. Ладони скользнули по животу — туда, где под слоем мягкости проступали мышцы пресса, — и спустились к поясу джинсов. Не расстёгивал. Просто водил пальцами по кромке ткани, по выступающим тазовым косточкам, по линии, где начинались светлые волосы. Эндрю дышал всё тяжелее. Грудь вздымалась. На шее проступили капельки пота. Нил наклонился. Прижался губами к груди Эндрю — туда, где билось сердце. Поцеловал. Провёл языком по коже — солёный вкус. Спустился ниже. К животу. К мягкой прослойке, которую он так любил трогать. Поцеловал и там. Эндрю застонал — низко, гортанно. Его пальцы зарылись в волосы Нила. Не тянули. Просто держали. Нил поднял голову. Встретил взгляд Эндрю — расширенные зрачки, приоткрытые губы, румянец на скулах. И медленно, очень медленно, опустился на колени. Пол был твёрдым и холодным, и он чувствовал этот холод сквозь ткань джинсов — отрезвляюще, остро, до мурашек вдоль бёдер. Но ладони, которые он положил на бёдра Эндрю, уже не дрожали. Его тело перестало сомневаться в тот самый момент, когда Эндрю сказал «на всё да», и теперь оно знало, что делать, даже если мозг всё ещё пытался догнать, осознать, поверить в реальность происходящего. Пуговица на джинсах Эндрю поддалась не сразу — его пальцы всё ещё были чуть непослушными, но уже не от страха, а от предвкушения, которое пульсировало где-то внизу живота горячей, тягучей волной. Молния пошла вниз — медленно, зубчик за зубчиком, и каждый зубчик отдавался в тишине прихожей металлическим шорохом, который был громче, чем их дыхание, громче, чем стук его собственного сердца. Ткань джинсов скользнула вниз, открывая чёрные боксеры, которые уже ничего не скрывали — контур члена проступал под тканью отчётливо, влажно, и Нил на секунду просто замер, глядя на это. В горле пересохло. Сердце колотилось где-то у самого кадыка, и он чувствовал каждый его удар — глухой, тяжёлый, отдающийся в висках. Ладонь Эндрю легла на его затылок. Тяжело. Уверенно. Пальцы сжали волосы у самых корней — не просьба, не вопрос, приказ, который не требовал слов. Давай. Не тяни. Нил стянул боксеры. Член Эндрю оказался именно таким, каким он его помнил, — тяжёлым, горячим, с аккуратной головкой, которая уже блестела от смазки в лунном свете, льющемся из окна прихожей. Капля смазки стекала по стволу, оставляя влажную дорожку на бледной коже, и Нил провёл языком по нижней губе, прежде чем наклониться. Головка легла на язык — твёрдая, гладкая, с солоноватым привкусом, который он узнал бы из тысячи. Эндрю выдохнул сверху — резко, сдавленно, и это был не стон, а скорее выдох-удар, звук, который вырвали из него силой. Пальцы на затылке Нила сжались крепче. Нил начал двигаться. Медленно. Его язык обвёл головку по кругу — один раз, второй, собирая смазку, пробуя на вкус, изучая текстуру. Затем скользнул ниже, к уздечке, туда, где кожа была тоньше всего, где каждое прикосновение отдавалось в теле Эндрю дрожью. Тот вздрогнул — непроизвольно, всем телом, — и с губ сорвался низкий, гортанный звук, который он не успел подавить. Нил отстранился. Провёл языком по стволу — от основания до головки, медленно, с нажимом, чувствуя, как пульсирует вена под его языком. Снова обвёл головку. Снова спустился к основанию — но не взял в рот, только провёл губами по коже, оставляя влажный след. Дразнил. Играл. Пальцы в его волосах сжались до боли. Рывок — резкий, собственнический, — заставил его запрокинуть голову и встретить взгляд Эндрю. — Нил. — Голос был хриплым, низким, полным той самой хрипотцы, которая появлялась, когда контроль давал трещину. — Харе тянуть. Нил ухмыльнулся. Губы всё ещё касались влажной головки, и он знал, что Эндрю чувствует это — чувствует его усмешку кожей. Он поднял глаза и встретил взгляд Эндрю — потемневший, тяжёлый, с немым бешенством, которое говорило яснее любых слов. Ты меня предупредил. Я тебя услышал. Он подчинился. Взял глубже. Расслабил горло, принимая член почти до основания, и замер там на секунду — нос уткнулся в светлые волосы на лобке, жёсткие и влажные, пахнущие Эндрю, пахнущие ими. Сглотнул. Эндрю застонал — сдавленно, сквозь сжатые челюсти, — и его бёдра качнулись навстречу, непроизвольно, теряя ритм. Нил двинулся. Вверх — обводя головку языком, собирая смазку, которой теперь было больше. Вниз — снова до основания, чувствуя, как стенки горла сжимаются вокруг члена. Сглатывал. Дышал через нос. Слышал, как дыхание Эндрю превращается в рваные, хриплые выдохи, как его пальцы в волосах то сжимаются до боли, то расслабляются, уже не контролируя силу. Чувствовал, как напрягаются мышцы его бёдер под ладонями, как мелкая дрожь пробегает по всему телу. Эндрю был на грани — Нил знал это по тому, как изменился ритм его дыхания, как запрокинулась голова, открывая шею с багровыми пятнами засосов, как пальцы в волосах Нила вцепились уже не приказывая, а просто держась, как за единственную опору. Нил отстранился. Медленно, нехотя, оставляя влажный след на губах. Поднял голову и встретил взгляд Эндрю — расширенные зрачки, приоткрытые губы, лихорадочный румянец на скулах. В его взгляде было немое бешенство: какого чёрта ты остановился. Но он не сказал ни слова. Только челюсть сжалась так, что побелели желваки. — Кровать, — сказал Нил. Его голос был хриплым, чужим, и он сам не узнал его. — Ложись. Эндрю отступил на шаг и лёг на кровать. Нил смотрел, как он это делает, — и не мог отвести взгляд. Широкие плечи вжались в смятые простыни, светлые волосы разметались по подушке, как расплавленное серебро в лунном свете. Грудная клетка вздымалась и опускалась — тяжело, неровно. А потом Эндрю развёл бёдра. Медленно. Приглашающе. Согнул колени, поставив ступни на край матраса, и его тело раскрылось перед Нилом полностью — без стыда, без страха, с тем самым вызовом, который говорил: я тебе доверяю. Действуй. У Нила перехватило дыхание. В прямом смысле — воздух застрял где-то в горле, и он забыл, как сделать вдох. Эндрю лежал перед ним — сильный, коренастый, с мягким животом и дорожкой светлых волос, уходящей вниз, к члену, который всё ещё стоял, влажный от его слюны, прижатый к животу. Чёрные повязки на предплечьях резко контрастировали с бледной кожей. И он смотрел на Нила снизу вверх — без страха, без сомнения, — и ждал. Нил стянул футболку через голову. Джинсы — следом, с глухим стуком ремня о пол. Боксеры — туда же. Теперь они оба были обнажены, и прохладный воздух спальни коснулся разгорячённой кожи, заставляя соски сжаться, а по спине пробежать мурашкам. Он уже собирался лечь сверху, когда вспомнил. Смазка. У него была смазка. В тумбочке — и он потянулся к ящику, достал флакон и поставил на край кровати, чтобы был под рукой. А презервативы... Он замер. Презервативы остались в ванной. Он купил их тогда же, когда и смазку, — просто бросил в аптечку, потому что не знал, понадобятся ли. Идиот. — Я сейчас, — сказал он, приподнимаясь. — В ванной. Быстро. Он уже начал вставать с кровати — одной ногой на полу, — когда его запястье перехватили. Сильно. До хруста. Пальцы сжимали запястье Нила так, будто он не собирался отпускать. — За резинками. Я быстро, правда. Эндрю не отпустил. Сжал сильнее. Подтянул Нила обратно к себе — рывком, заставляя того опереться ладонями о матрас по бокам от его плеч. Теперь они снова были лицом к лицу, и в глазах Эндрю горел тот самый огонь — упрямый, собственнический, не терпящий возражений. — Харе тянуть, — сказал он, и в его голосе звенела сталь. — Сказал же — на всё да. Пауза. Короткая, но наполненная тишиной, которая звенела громче любого слова. — Без них, — добавил он тише, но с тем же вызовом. У Нила перехватило дыхание — во второй раз за эту ночь. Он смотрел на Эндрю — на его расширенные зрачки, на приоткрытые губы, на повязки, которые скрывали шрамы, но не скрывали того, что было под ними. На его тело, раскрытое перед ним, доверчивое и требовательное одновременно. И на этот взгляд — прямой, не мигающий, — который говорил: я решил. Действуй. Он кивнул. Взял смазку с края кровати. Открыл крышку. Выдавил на пальцы — холодный гель согрелся почти мгновенно, становясь скользким и тёплым. Посмотрел на Эндрю. — Как ты хочешь? — Сначала — пальцы, — голос Эндрю был ровным, но в нём звенела та самая хрипотца, которая выдавала его с головой. — Я скажу, когда хватит. Нил кивнул. Его пальцы, скользкие от смазки, коснулись входа. Эндрю не вздрогнул — только дыхание стало глубже, ровнее, как будто он сознательно расслаблял мышцы, готовясь. Нил надавил — медленно, очень медленно, давая время привыкнуть. Первый палец вошёл легко, почти без сопротивления, и его обхватило горячей, тугой теснотой. — Нормально? — спросил Нил. Его голос был тихим, почти шёпотом. — Да. Он двинул пальцем — медленно, круговыми движениями, растягивая, подготавливая. Чувствовал, как Эндрю расслабляется под ним, как его тело принимает его, как мышцы перестают сопротивляться и начинают поддаваться. Затем добавил второй палец. Эндрю закусил губу — не от боли, от ощущений, которые были слишком новыми, слишком острыми. Его пальцы сжали простыню до побелевших костяшек. Мышцы живота напряглись, и Нил видел, как под кожей перекатываются волны. Он двигал пальцами медленно, внимательно — то разводя их, то сжимая, то сгибая, чтобы найти ту самую точку, о которой читал. Когда он её нашёл, Эндрю застонал — низко, гортанно, и этот стон был полон не боли, а чистого, незамутнённого удовольствия. Его бёдра качнулись навстречу руке Нила, и тот понял: вот оно. — Ещё, — выдохнул Эндрю. Его голос был сломанным, сорванным, и в нём уже не было той стали — только желание. Третий палец. Медленно. Осторожно. Нил чувствовал, как тело Эндрю растягивается под ним, как оно принимает его, как становится податливым и горячим. Он двигал пальцами — входил и выходил, — и каждый раз Эндрю отвечал ему сдавленным выдохом или непроизвольным движением бёдер. Его пальцы уже не сжимали простыню — они вцепились в плечи Нила, оставляя красные полумесяцы. — Хватит, — сказал Эндрю наконец. Голос был хриплым, приказным. — Я готов. Нил убрал пальцы. Взял смазку снова — обильно смазал себя, чувствуя, как собственный член пульсирует в ладони, как предэякулят уже течёт по стволу. Он был на грани — так долго, так мучительно долго, — но держался. Ради Эндрю. Ради этого момента. Лёг сверху, опираясь на локти. Замер, глядя в глаза Эндрю. В них не было страха — только возбуждение, нетерпение и то самое доверие, от которого у Нила перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказал он. Просто. Без пафоса. Без ожидания ответа. Эндрю сглотнул. Кадык дёрнулся — резко, болезненно. Он не ответил — но его руки легли на плечи Нила и сжали. Сильно. До боли. Я здесь. Я с тобой. Нил вошёл. Медленно. Сантиметр за сантиметром. Головка толкнулась в тугое, горячее кольцо мышц, и на секунду его зрение поплыло — настолько это было остро, ярко, всепоглощающе. Он чувствовал всё: как тело Эндрю сопротивляется —как мышцы сжимаются вокруг него, обхватывая так туго, что дыхание перехватило, как жар обволакивает его член, проникая, кажется, до самого позвоночника. Он замер, давая Эндрю привыкнуть, но его собственное тело кричало — двигайся, глубже, ещё, — и он сжимал челюсть до скрежета, удерживая себя на месте. Эндрю под ним выдохнул — резко, сдавленно, — и его ногти впились в плечи Нила, оставляя красные следы. Внутренние мышцы сжались вокруг члена Нила — непроизвольно, туго, — и с губ Нила сорвалось то, что он не планировал произносить вслух: — Блять... Эндрю... у тебя там... Господи, это просто... это пиздец какой-то... Я даже не... — слова вырывались сбивчиво, хрипло, и он сам не понимал, что несёт, пока не договорил: — ...я теперь понимаю, почему люди ради этого женятся. Тишина. Всего на секунду. А потом — хлёсткий, но совершенно не болезненный подзатыльник. Ладонь Эндрю впечаталась в его затылок с глухим шлепком, от которого голова Нила мотнулась вперёд, и он чуть не клюнул носом Эндрю в плечо. — Заткнись, — голос Эндрю был хриплым, сорванным, но в нём звенела смесь раздражения и чего-то ещё — того самого, что Нил научился распознавать как «ты идиот, но ты мой идиот». — Не смей нести хуйню, пока трахаешь меня. Нил усмехнулся — нервно, коротко, — чувствуя, как горят щёки и затылок одновременно. — Принято, — выдохнул он. И двинулся. Медленно. Глубоко. Вышел почти полностью — и снова вошёл, уже увереннее, чувствуя, как тело Эндрю поддаётся, принимает, обхватывает его целиком. С каждым движением он ощущал, как тугая теснота скользит по стволу, как мышцы то сжимаются, то расслабляются, подстраиваясь под его ритм, как жар внутри Эндрю, кажется, плавит его заживо. Он никогда не чувствовал ничего подобного — такой полноты, такой близости, такого единения, — и от осознания, что это Эндрю, что это они, что это их первый раз, у него снова перехватило дыхание. — Нормально? — прошептал он, замерев внутри, давая Эндрю секунду. Эндрю посмотрел на него снизу вверх — расширенные зрачки, приоткрытые губы, румянец на скулах — и выдохнул: — Да. Двигайся. И без комментариев на этот раз. Нил двинулся. Медленный, тягучий ритм. Выход — почти полностью, оставляя только головку внутри. Вход — глубокий, плавный, наполняющий до предела. И с каждым движением он наклонялся и целовал. Шрамы на левом предплечье — туда, где повязка была уже сдвинута его губами. Шрамы на правом. Внутреннюю сторону локтя, где вены проступали голубыми реками. Плечо. Ключицу. Шея Эндрю была открыта — беззащитная, бледная в лунном свете, с бьющейся под кожей жилкой. Нил наклонился и прижался губами к этой жилке — туда, где пульс бился часто, загнанно, в унисон с его собственным. Эндрю выдохнул — резко, сдавленно. Его пальцы на плечах Нила сжались. Нил не остановился. Провёл языком по коже — солоноватой от пота, горячей, — и втянул её губами. Медленно. С нажимом. Почувствовал, как Эндрю вздрогнул под ним, как его бёдра качнулись навстречу, как с губ сорвался ещё один сдавленный выдох. Он держал его ровно столько, чтобы остался след — тёмный, багровый, который к утру расцветёт фиолетовым. — Ты серьёзно? — голос Эндрю был хриплым, но в нём звенело раздражение пополам с чем-то ещё. Чем-то, от чего у Нила теплело в груди. — Абсолютно, — ответил он и прижался губами к другому участку шеи, чуть выше, ближе к уху. Снова втянул кожу. Снова медленно, с нажимом, чувствуя, как Эндрю закусывает губу, чтобы не застонать. — Ты хоть представляешь, как я буду выглядеть? — Прекрасно, — пробормотал Нил в его кожу. — Как мой. Эндрю замер на секунду. Всего на секунду. А потом его рука скользнула в волосы Нила и сжала — не больно, но требовательно. — Ещё один, — сказал он, и это был приказ. — И я тебя укушу. В ответ. Нил ухмыльнулся в его шею и оставил третий засос — чуть ниже, у ключицы, там, где повязка уже сползла, открывая край шрама. Эндрю зашипел сквозь зубы, но не отстранился. Он продолжал двигаться внутри — медленный, глубокий ритм, от которого кровать поскрипывала в такт, а простыни сбивались под спиной Эндрю. Каждый толчок отдавался в теле Нила горячей волной: он чувствовал, как стенки сжимаются вокруг его члена — туго, влажно, обхватывая до самого основания, когда он входил до конца. Чувствовал, как мышцы Эндрю то напрягаются, то расслабляются, подстраиваясь под него, принимая его целиком, и от этого ощущения — тесноты, жара, доверия — у него темнело в глазах. Он замедлился ещё сильнее — почти остановился, только бёдра продолжали едва заметно качаться, удерживая глубину. Перехватил левое запястье Эндрю. Поднёс к губам. Тот не вырывал руку — только посмотрел на Нила из-под полуопущенных век, и в этом взгляде было не сопротивление, а вызов. Давай. Пальцы Нила скользнули под край чёрного тканевого нарукавника — туда, где материя плотно обхватывала запястье, уже слегка растянутая от времени. Он поддел край подушечкой указательного пальца. Медленно потянул вниз. Ткань скользила туго — цеплялась за кожу, нехотя открывая её. Первыми показались бледные, почти серебряные в лунном свете шрамы на внутренней стороне запястья — тонкие линии, перечёркивающие вены. Нил потянул дальше, скатывая повязку миллиметр за миллиметром: она соскользнула ниже, к середине предплечья, открывая более старые рубцы, выцветшие, но всё ещё рельефные под пальцами. Кожа под повязкой была чуть влажной и очень нежной. Нил не отводил взгляда — смотрел на каждую открывающуюся линию, пока ткань не сползла окончательно, освободив локоть. Он снял повязку полностью и отбросил в сторону. Эндрю не шевелился, но его внутренние мышцы сжались вокруг члена Нила — непроизвольно, резко, — и тот закусил губу, сдерживая стон. Он двинул бёдрами — один медленный, глубокий толчок, напоминая, что он всё ещё внутри. Затем поднёс обнажённое левое предплечье Эндрю к губам. Первый поцелуй пришёлся на запястье — туда, где бился пульс, часто и загнанно. Губы Нила едва касались кожи — тёплые, сухие, почти невесомые. Он провёл ими вверх, к первой линии шрама. Поцеловал её — не торопясь, чувствуя губами неровную текстуру рубца. Затем следующую. И следующую. Его рот двигался от запястья к локтю, покрывая каждую отметину мягкими, медленными поцелуями, пока он продолжал качать бёдрами в том же тягучем, неспешном ритме. Эндрю дышал тяжело, его пальцы свободной руки вцепились в плечо Нила до красных полумесяцев, и каждый раз, когда Нил входил глубоко, он чувствовал, как внутренние мышцы сжимают его — туго, жарко, до искр под веками. Он дошёл до внутреннего сгиба локтя — туда, где кожа была самой тонкой и чувствительной, — и задержался там. Прижался губами надолго, чувствуя, как быстро-быстро бьётся жилка прямо под его ртом. Одновременно с этим он толкнулся глубже — до основания, — и Эндрю издал сдавленный звук, сорванный, низкий, от которого у Нила по позвоночнику пробежала дрожь. Он отпустил левую руку. Перехватил правую. Его пальцы всё ещё были влажными от их разгорячённых тел, и это помогло — край повязки поддался легче. Нил подцепил его, снова медленно потянул вниз. Эта повязка сидела плотнее, ткань была туже натянута, но он не торопился. Открылись шрамы — более старые, более выцветшие, но такие же глубокие. Та же карта боли, только начертанная другими линиями. Повязка сползла с локтя, и Нил снял её совсем. Он повторил свой ритуал. Губами по запястью. Выше — по первой линии рубца, чувствуя, как кожа чуть вздрагивает под его дыханием. Медленный поцелуй на втором шраме. На третьем. Его бёдра продолжали двигаться — теперь чуть быстрее, чуть глубже, — и Эндрю уже не сдерживал стоны, которые срывались с его губ при каждом толчке. Он оторвался от запястья, поднялся выше — и вдруг поймал губы Эндрю своими. Короткий, жадный поцелуй — язык скользнул внутрь, встречая знакомый вкус табака и мяты, — и Эндрю застонал в его рот, когда Нил одновременно с поцелуем толкнулся бёдрами глубже. Их губы разъединились с влажным звуком, и Нил снова опустился. Нил целовал его правую руку так же, как левую, — всю, от запястья до локтя, каждую отметину, каждую неровность, каждый участок кожи, который так долго был скрыт. Когда он дошёл до внутреннего сгиба локтя, Эндрю вдруг выгнулся под ним, и его ноги сильнее обхватили талию Нила, притягивая ближе, глубже. Мышцы внутри сжались — сильно, почти неконтролируемо, — и Нил застонал в его кожу. — Нил, — выдохнул Эндрю. Голос был сломанным. Не просьба. Не приказ. Просто его имя, произнесённое так, будто оно имело значение. Нил поднял голову, встретил его взгляд — расширенные зрачки, приоткрытые губы, лихорадочный румянец на скулах, — и снова вошёл. Глубоко. До самого конца. — Ты в порядке? — прошептал он, замерев на секунду. — Да. Двигайся. И Нил двинулся. Ритм ускорился — глубже, быстрее. Эндрю выгибался под ним, стонал его имя — «Нил, Нил, Нил», — и этот повторяющийся шёпот был громче любого крика. Его пальцы — теперь без повязок, обнажённые, со шрамами, которые серебрились в лунном свете, — скользили по груди Нила, по его шрамам, по его соскам, сжимали плечи, зарывались в волосы. Он брал то, что ему нужно. Контролировал — даже сейчас, даже на грани. Нил чувствовал, как мышцы Эндрю сжимаются вокруг него всё чаще, всё неконтролируемее — короткие, судорожные спазмы, которые говорили яснее слов: он близко, он сейчас сорвётся. Член Эндрю, всё ещё влажный от его слюны, тёрся о живот Нила при каждом толчке — твёрдый, горячий, истекающий смазкой, которая оставляла влажные дорожки на коже. Нил хотел, чтобы Эндрю кончил первым. Хотел почувствовать, как его тело сожмётся вокруг него, как он сорвётся в оргазм, как потеряет контроль окончательно. Хотел дать ему это. Он опустил руку. Накрыл ладонью член Эндрю — тот дёрнулся под его пальцами, горячий, пульсирующий, скользкий от смазки. Сжал — не сильно, ровно настолько, чтобы Эндрю застонал громче, — и начал двигать рукой в такт толчкам. Вверх-вниз, в том же ритме, в котором его бёдра входили и выходили. Ладонь скользила легко — смазки было достаточно, — и каждый раз, когда большой палец Нила проходился по головке, по уздечке, по самому чувствительному месту, Эндрю всхлипывал — глухо, сдавленно, закусывая губу до побеления. Одновременно Нил наклонился к его шее. Горячая, влажная кожа пахла солью, потом и чем-то ещё — чем-то, что было просто Эндрю. Он провёл языком по жилке — от ключицы до уха, медленно, с нажимом, чувствуя, как пульс зашкаливает под его губами. От этого прикосновения Эндрю выгнулся дугой — сильнее, чем раньше, — и с губ сорвался уже не стон, а почти крик, сорванный, хриплый, полный отчаяния и удовольствия одновременно. Нил втянул кожу губами — туда, где шея переходила в плечо, в то самое место, где он уже оставил засос, — и одновременно с этим сжал член Эндрю чуть сильнее, ускоряя руку. Эндрю кончил. Тело выгнулось дугой так резко, что Нил чуть не выскользнул из него. Внутренние мышцы сжались вокруг члена Нила — сильно, почти болезненно туго, пульсируя в такт ударам сердца. Горячая сперма выплеснулась на собственный живот Эндрю — струя за струёй, белые капли на бледной коже, — и одновременно с этим он издал звук: один-единственный сдавленный всхлип, сорванный с губ, как будто его вырвали силой. Его пальцы впились в плечи Нила до синяков, ноги обхватили талию с такой силой, что рёбра затрещали, и он выкрикнул имя Нила — «Нил!» — в последний раз, прежде чем рухнуть на простыни, обессиленный, дрожащий. Нил продолжал держать его член в ладони — уже мягче, замедляя движения, проводя большим пальцем по головке, собирая последние капли. Одновременно он целовал его шею — уже не жадно, а нежно, благодарно, — проводя губами по солёной коже, по засосам, которые расцветали багровым, по бьющейся жилке, которая постепенно замедляла свой бешеный ритм. Контроль Эндрю сломался. Всего на несколько секунд — но Нил услышал. Почувствовал. И это стало последней каплей. Он вышел — почти на грани. И через секунду кончил себе в руку — резко, молча, с белыми вспышками под веками. Тишина. Только дыхание — их общее, рваное, постепенно выравнивающееся. Только стук сердец, который отдавался в висках. Только мокрая простыня под щекой и тёплая рука Эндрю, всё ещё лежащая на груди Нила — там, где пулевой шрам. Сперма Эндрю всё ещё была на его животе — влажная, остывающая, — и Нил чувствовал её запах, смешанный с запахом пота и секса. — Жив? — прошептал Нил. — Блять, — ответил Эндрю. Голос был севшим, сорванным до шёпота, но в нём не было ни злости, ни сожаления. Только усталость. И удовлетворение. — Дай минуту. И салфетки. Я весь мокрый. Нил усмехнулся. Вытер руку о простыню. Лёг рядом, прижимаясь к боку Эндрю. Тот не отстранился. Только повернул голову и посмотрел на Нила — всё ещё с расширенными зрачками, всё ещё тяжело дыша. На его шее расцветали багровые пятна. К утру станут фиолетовыми. Будет ворчать.

∘₊✧──────✧₊∘

Дом встретил Стюарта тишиной. Не той, которая бывает в пустых зданиях — мёртвой, ватной, — а другой: жилой, обжитой, с едва слышным гулом кондиционера и шорохом океана за открытым окном. Он снял ботинки у порога. Поставил сумку на пол. Машина Нила стояла у крыльца — значит, племянник дома. Рядом с ней, наискосок подъехав так, будто водитель торопился, чернел внедорожник. Стюарт задержал взгляд на машине. Та самая, на которой они, по словам племянника, «катались по ночам». Он хмыкнул. Прошёл в гостиную. И остановился. Сверху доносились звуки. Стюарт замер у лестницы. Прислушался. Скрип. Ритмичный. Сбой — тишина — снова скрип, быстрее. Низкий, гортанный стон, от которого у Стюарта дрогнула бровь. Сдавленный всхлип. Шёпот — слов не разобрать, но интонация была такой, что Стюарт, проживший пятьдесят с лишним лет, мгновенно всё понял. Он постоял ещё секунду. Потом развернулся и молча проследовал на кухню. Кухня была в порядке. Чистая столешница, пустая раковина, кофе-машина мигает зелёным огоньком — кто-то забыл выключить. На столе — две кружки. Наверху что-то грохнуло. Стюарт сел за стол. Сложил руки перед собой. Уставился в стену. Тишина. Потом — шаги. Быстрые. Босые. Шёпот, уже ближе, спускающийся по лестнице. — Я просто попить, — голос Нила, хриплый, севший. — М. Стюарт не обернулся. Он слышал, как они заходят на кухню — сначала Нил, потом Эндрю, — как замирают на пороге, увидев его спину. Тишина стала гробовой. — Чай будешь? — спросил Стюарт, не оборачиваясь. Никто не ответил. — Я спрашиваю, чай будешь? — повторил он, теперь поворачивая голову. Медленно. С тем самым выражением, с которым он когда-то смотрел на документы о смерти Натана Веснински. Нил стоял в дверях кухни. Босой. В одних спортивных штанах. Волосы — воронье гнездо. На плечах — красные полосы. Стюарт перевёл взгляд на Эндрю. Тот был в джинсах и чёрной футболке, воротник завернулся, рукава не расправлены. Светлые волосы спутаны. На шее — багровые пятна, три или четыре, спускающиеся к ключице. Эндрю смотрел на него. Стюарт смотрел на Эндрю. Нил смотрел на обоих так, будто прикидывал расстояние до ближайшего выхода. — Чай, — повторил Стюарт, — заваривать или как? — Кофе, — сказал Эндрю. Голос ровный. Даже слишком. Стюарт кивнул, встал, подошёл к плите, поставил чайник. Двигался он спокойно, почти лениво, но Нил видел, как его пальцы чуть заметно подрагивают, когда он берёт турку. Не от злости. От того самого самообладания, которое сейчас трещало по швам. Нил всё ещё стоял в дверях. Его лицо — смесь ужаса и принятия неизбежного. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты приехал раньше, — сказал он наконец. Голос хриплый, сорванный. — Угадал, — Стюарт насыпал чай в заварник, залил кипятком. — Я решил — какого чёрта, дай удивлю. Сделаю сюрприз. Заодно проверю, не сдох ли ты тут без меня. Нил молчал. Сжимал край столешницы так, что костяшки побелели. Стюарт повернулся. Облокотился спиной о плиту, скрестил руки на груди. Посмотрел на Эндрю. С головы до ног. Задержал взгляд на засосах. — Я так понимаю, ты — Эндрю, — сказал он. — Тот самый, что въехал моему племяннику кулаком в живот в первый день знакомства. — Да. — И тот, кто теперь, судя по всему, въезжает в него по-другому. Эндрю не моргнул. — Да. Нил издал тихий, сдавленный звук. Что-то среднее между стоном и молитвой. Чайник засвистел. Стюарт разлил кипяток. Протянул кружку Эндрю. Другую — Нилу. Свою — оставил на столе, даже не притронувшись. Сел обратно. — Итак, — сказал он, — давайте проясним. С днём рождения, Нил. С прошедшим. Ты забыл позвонить. — Я писал. — Написал «у меня всё нормально». Нил молчал. Эндрю отпил. — Прости, — сказал Нил. — Проехали, — Стюарт отмахнулся. — Что сделано, то сделано. Теперь о другом. — Он перевёл взгляд на Эндрю. — Ты. Эндрю поставил кружку на стол. Посмотрел на Стюарта. В светлых глазах — ни страха, ни вызова. Только спокойное, ровное ожидание. Так смотрят люди, которые прошли через ад и теперь не боятся допроса. — Ты хочешь спросить, какие у меня намерения? — сказал Эндрю. — Нет. Я хочу спросить, будешь ли ты рядом, когда это понадобится. — Да. — Не сдохнешь? — Нет. — Не предашь? — Нет. — Присмотришь за ним? — Да. Стюарт смотрел на него долго. Так долго, что Нил начал перебирать пальцами — большой-указательный-средний-безымянный-мизинец. — Ладно, — сказал Стюарт наконец. — Я тебя запомнил. — Это угроза? — Это констатация факта. — Стюарт взял кружку, сделал глоток. Поморщился — чай остыл. — Я не хочу, чтобы он страдал. Поэтому я запомнил тебя, Эндрю. Твоё лицо, твой голос, твою машину. Если ты исчезнешь — я найду. Если ты сделаешь ему больно — я тебя закопаю. Это понятно? — Понятно. — Отлично. Стюарт поставил кружку. Снова сложил руки на столе. Перевёл взгляд на Нила. — Расслабься, — сказал он. — Я не буду его убивать. По крайней мере, сегодня. — Успокаивает, — выдавил Нил. — Должно. — Стюарт чуть усмехнулся. — Потому что если вы думаете, что я не замечу, когда в моём доме трахают моего племянника, — вы глубоко ошибаетесь. Нил закрыл лицо ладонью. Эндрю отпил чай с абсолютно невозмутимым лицом. — В своё оправдание, — сказал Эндрю, — он меня. Стюарт поперхнулся. Медленно перевёл взгляд с Нила на Эндрю. Открыл рот. Закрыл. Потом — неожиданно — хмыкнул. — Ты мне нравишься, — сказал он. — Пока что. Но если вы ещё раз устроите такое, когда я в доме, — я поселюсь у вас навсегда, и тогда посмотрим, как вам понравится жить с британским пенсионером за стенкой. — Ты не пенсионер, — буркнул Нил. — Пенсия не за горами. Эндрю чуть усмехнулся — уголком губ. Нил заметил. Стюарт заметил. Повисла пауза — неловкая, но не враждебная. Скорее выжидательная. Как перед стартом, когда все уже на позициях, но свисток ещё не прозвучал. — Ладно, — сказал Стюарт, поднимаясь. — Я пойду разберу вещи. Ужин через два часа. Эндрю посмотрел на Нила. Нил смотрел на Стюарта с выражением лица человека, который только что пережил свой первый секс, а теперь готовится ко второй, более страшной смерти — социальной. Он скрылся на втором этаже. Шаги затихли. Нил выдохнул. Долго, со свистом, будто всё это время не дышал. Посмотрел на Эндрю. — Он тебя не убьёт. — Я заметил. — И он сказал, что ты ему нравишься. — Это хуже. Нил усмехнулся. Подошёл, встал рядом, привалился плечом к плечу Эндрю. Тот не отодвинулся. — Чай стынет, — сказал Эндрю. — Плевать. — У тебя на спине царапины. — Знаю. Твоя работа. — Надень футболку. Нил фыркнул. Но через минуту всё же поднялся наверх. Эндрю остался на кухне — допивать чай и смотреть в окно на пальмы. Внутри было странное, тягучее чувство. Не страх. Принятие. Как будто его только что оценили, проверили и — признали годным. Не для Нила. Для этого странного, язвительного британца, который готов сжечь мир ради племянника. И, кажется, сжигать не придётся. Потому что Эндрю сам был готов на всё. И Стюарт это понял.