Право на тишину

∘₊✧──────✧₊∘

— Кто в итоге выиграл? Нил сидел между ног Эндрю, привалившись спиной к его груди. Голова на плече — рыжие волосы щекотали шею Эндрю, но тот не отодвигался. Только перехватил сигарету поудобнее, чтобы не уронить пепел Нилу на колени. Крыша школы встретила их пустотой и холодным ноябрьским ветром. Солнце уже село — только алая полоса на горизонте, как порез, из которого сочился свет. Эндрю сидел, прислонившись спиной к вентиляционной трубе, и курил. Одна рука — с сигаретой — покоилась на колене. Вторая — под худи Нила. Того самого, чёрного, которое он стянул с себя на Хэллоуин и которое Нил возвращать отказывался. Ладонь Эндрю лежала на животе Нила — плоско, всей поверхностью. Грелась. Пальцы иногда подрагивали, когда холодный ветер забирался под воротник, но под худи было тепло. Живое тепло чужого тела, которое медленно перетекало в его собственную кожу. — Ты про что? — спросил Эндрю, хотя знал. — Про ставки. Рождество ещё не наступило, но, кажется, кое-что уже случилось. — Нил говорил тихо, почти лениво. Его дыхание вырывалось облачками пара и тут же растворялось. — Кто выиграл? Рене? — Нет. — Но она поставила на то, что мы... ну. Что-то в этом роде. — Мы всё ещё не встречаемся, — сказал Эндрю. Сделал затяжку, выпустил дым в сторону. — В её понимании. Нил помолчал, переваривая. Его затылок давил на плечо Эндрю — тяжело, но приятно. — Тогда Элисон? — До Рождества ещё полтора месяца. — Это не ответ. Эндрю снова затянулся. Дым щипал горло — за вечер он выкурил уже третью, и лёгкие начинали протестовать. Но холод и спина Нила под его ладонью требовали никотина. — Нет. Не Элисон. — А кто? — Сет. Нил повернул голову. В голубых глазах — искреннее, почти детское непонимание. — Сет? Он же поставил на секс. Мы не... Он осёкся. Эндрю ждал. Смотрел на его профиль — острый подбородок, веснушки на скулах, рыжие ресницы, которые казались золотыми в свете угасающего заката. Молчал. Дал ему додумать самому. — Погоди, — Нил нахмурился. — То, что было на Хэллоуин... это считается? — Минет — это секс, Нил. — Но это не... — Секс, — повторил Эндрю ровно. — У тебя член был у меня во рту. Я кончил себе в руку. Это секс. Нил замолчал. Его щёки предательски порозовели — даже в сумерках было видно. Эндрю чуть сжал пальцы на его животе — не сильно, просто обозначая присутствие. — Я думал, секс — это когда... — Нил осёкся, не зная, как сформулировать. — Когда проникновение? — Эндрю затянулся. Выпустил дым в рыжий затылок. — Не обязательно. Секс — это когда ты доводишь другого до оргазма. Или себя. С помощью другого. Как угодно. Определение не строгое. — Откуда ты знаешь? — Неважно. Нил фыркнул. Пальцы его левой руки, лежавшей на колене, начали перебирать — большой-указательный-средний-безымянный-мизинец. Эндрю заметил, но ничего не сказал. — Значит, Сет выиграл, — произнёс Нил наконец. Голос был задумчивым, но в нём звенела какая-то странная нотка. Не разочарование. Скорее — азарт. — А мы даже не сказали ему. Он даже не знает. — Узнает. Когда-нибудь. — Мы должны ему деньги? — Мы - нет. Нил снова замолчал. Ветер трепал его волосы, бросал рыжие пряди на лицо Эндрю. Тот не уворачивался. Пахло шампунем Нила — дешёвым, из супермаркета, с запахом зелёного яблока. И табаком. И холодом. Нил вдруг повернулся — резко, выхватывая сигарету из пальцев Эндрю. Тот не сопротивлялся. Смотрел, как Нил неумело зажимает фильтр между указательным и средним, как подносит к губам, как затягивается — глубоко, слишком глубоко для того, кто никогда не курил. Закашлялся. Поморщился. Но не вернул. — Как сделать, чтобы проиграли все? — спросил Нил. Голос охрип от дыма, но глаза горели тем самым огнём — азартным, требовательным. Тем, который появлялся, когда они спорили о зомби-апокалипсисе, когда Нил шёл на поправку в карточной игре, когда он смотрел на Эндрю с трибуны после финиша. Эндрю молчал. Смотрел на него. На рыжие волосы, разметавшиеся по плечам его худи. На губы, сжимающие фильтр его сигареты. На пальцы, которые дрожали — то ли от холода, то ли от никотина, то ли от того, что Нил только что осознал: он хочет переиграть всех. Включая самого Эндрю. — Хочешь забрать себе выигрыш? — спросил Эндрю. Нил ухмыльнулся. Криво, но дерзко. Выпустил дым — неумело, тонкой струйкой, которую ветер тут же разорвал в клочья. — Хочу повеселиться. Эндрю смотрел на него ещё минуту. Потом вторая рука — та, что до этого лежала на колене с сигаретой, — скользнула под худи. Легла на талию Нила. Притянула чуть ближе. Холодные пальцы коснулись разгорячённой кожи, и Нил вздрогнул, но не отстранился. Эндрю смотрел на горизонт. Алая полоса почти исчезла, растворившись в густой синеве. Зажглась первая звезда — Сириус, наверное. Он думал. Не о ставках. Не о деньгах. О том, что Нил сказал «хочу повеселиться» так, будто это был вызов. Будто проигрыш Сета означал, что они сделали что-то очевидное. Предсказуемое. А Нил терпеть не мог предсказуемости. — Это можно организовать, — сказал Эндрю наконец. Нил повернул голову. В глазах горел азарт. — Серьёзно? — Да. Но придётся подождать. — Сколько? — До Рождества. Нил моргнул. Один раз. Медленно. Нил смотрел на него. Потом вернул сигарету — мокрую от его губ, слегка смятую. Эндрю взял. Затянулся. Вкус табака смешался с чужим привкусом — слюны, холодного воздуха, чего-то ещё. — Ладно, — сказал Нил.

∘₊✧──────✧₊∘

Второго ноября столовая гудела как обычно. Лисы сидели за своим столом, разбросанные по местам в хаотичном порядке. Мэтт что-то рассказывал Дэн, размахивая вилкой. Кевин сверлил взглядом расписание тренировок в телефоне. Элисон красила губы, глядя в маленькое зеркальце. Сет ковырялся в тарелке с видом человека, которого подняли с постели слишком рано. Рене пила чай и улыбалась чему-то своему. Эндрю сидел на своём месте, откинувшись на спинку стула, и смотрел в окно. Нил — напротив, через два стула, жевал салат. Их взгляды встретились на секунду — и разошлись. Никто не заметил. — Так, — Элисон захлопнула зеркальце и обвела взглядом стол. — У нас проблема. — Какая? — спросил Мэтт с набитым ртом. — День рождения. Четвёртого ноября. Аарон поднял голову от телефона. Эндрю даже не шелохнулся. — И что? — спросил Аарон. — Как это «и что»?! — Элисон возмущённо всплеснула руками. — Вам исполняется семнадцать! Это надо отметить! — Не надо, — сказал Эндрю, не отрывая взгляда от окна. — Надо! — Нет. — Эндрю, это твой день рождения! Ты не можешь просто... — Могу. — Он наконец повернул голову и посмотрел на Элисон. Взгляд был пустой, но та под ним слегка поёжилась. — Я не хочу праздновать. Не буду. Тема закрыта. — Но... — Закрыта, — повторил он с нажимом. Аарон кашлянул, привлекая внимание. — Вообще-то, я хочу, — сказал он тихо. Элисон перевела взгляд на него. — Ну, в смысле... не большую вечеринку. Просто... посидеть где-нибудь. С нашими. Как обычно. Эндрю медленно повернул голову к брату. В светлых глазах не было злости — только усталость. — Хочешь праздновать — празднуй. Устраивай свой девичник. Меня не будет. — То есть ты просто свалишь? — Аарон прищурился. — Да. Сразу как проснусь. Можешь занять дом. Би будет рада. Аарон сжал челюсти. Между братьями повисло напряжение — то самое, которое всегда возникало, когда речь заходила о чём-то личном. О днях рождения. О подарках. О внимании. — Ладно, — сказал Аарон сквозь зубы. — Как хочешь. Я приглашу Кевина. И остальных. — Приглашай кого хочешь. — Эндрю встал из-за стола. — Я пойду. Он вышел из столовой, не оглядываясь. Нил проводил его взглядом.

∘₊✧──────✧₊∘

После уроков Нил нашёл его на парковке. Эндрю стоял, прислонившись к капоту машины, и курил. Ветер трепал его светлые волосы, бросал на лицо. Он смотрел куда-то вдаль, на пустое футбольное поле, на голые деревья за забором. Нил подошёл, встал рядом. Молчал. Просто был. — Что? — спросил Эндрю, не поворачивая головы. — Не хочешь поменять планы на день рождения? Эндрю повернул голову. Медленно, как всегда. Скептически выгнул бровь. — Какие планы? — Ну, ты сказал, что свалишь из дома. Сразу как проснёшься. — Нил сунул руки в карманы джинсов. Пожал плечом. — Может, вместо того чтобы сваливать в никуда, придёшь ко мне? Эндрю затянулся. Выпустил дым в сторону. — Зачем? — Я хочу попробовать испечь торт. Пауза. Длинная, наполненная только ветром и далёким криком птиц. — Ты? — Эндрю чуть прищурился. — Ты умеешь только овощи резать. И картошку. — Я научусь. — Нил не отводил взгляд. — Посмотрю видео. В интернете. Шоколадный бисквит. С вишней. — С вишней. — Да. Ты любишь сладкое и вишню. Эндрю моргнул. Уголок губ дрогнул против воли. — Откуда ты знаешь? — Бетси сказала. Эндрю молчал. Смотрел на Нила — на рыжие волосы, на покрасневшие от ветра щёки, на пальцы, которые нервно перебирали край джинсовой куртки. На то, как он стоял — прямо, не сутулясь, не прячась. Открыто. Ждал ответа. — Ладно, — сказал Эндрю. — Я приду. Нил кивнул. Не улыбнулся — но в глазах мелькнуло что-то, от чего у Эндрю потеплело в груди.

∘₊✧──────✧₊∘

Четвёртое ноября. Семь вечера. Дом Нила встретил запахом горелого сахара и шоколада. Эндрю переступил порог, стянул ботинки, повесил куртку на крючок. В доме было тепло — не так, как в доме Бетси, где пахло лавандой и выпечкой, а по-другому. Сухо. Пусто. Только океан шумел за окнами, да где-то на кухне гремела посуда. — Ты опоздал, — донёсся голос Нила. — На семь минут. — Я думал, ты не придёшь. Эндрю вошёл на кухню. Нил стоял у плиты, в фартуке — дурацком, белом, с пятнами шоколада и муки. Волосы были собраны в низкий хвост — несколько рыжих прядей выбились и прилипли к вискам. На столешнице высилась конструкция из двух коржей, между которыми растеклась вишнёвая начинка — слишком жидкая, явно не по рецепту. Крем съехал набок. — Это торт? — спросил Эндрю. — Это попытка торта. — Нил вытер руки о фартук. — Он упал. Дважды. — Я вижу. — Но я его починил. — Шпажками? Нил опустил взгляд на торт, из которого торчали четыре деревянные шпажки, скрепляющие коржи. — Да. Это временное решение. Перед подачей я их вытащу. — Перед подачей кому? — Нам. — Нил посмотрел на него. В голубых глазах — вызов. — Ты же не думаешь, что я оставлю тебя без торта в твой день рождения. Эндрю смотрел на него. На пятна муки на щеке. На пальцы, перепачканные шоколадом. На дурацкий фартук и кривой торт со шпажками. На рыжие волосы, которые выбились из хвоста и прилипли к вискам. — Ты идиот, — сказал он. — Знаю. Что-то дрогнуло в груди — не сердце, сердце было мышцей, качающей кровь. Что-то другое. То, для чего у него не было названия, но что каждый раз заставляло пальцы сжиматься, а дыхание — сбиваться. Нил стоял перед ним, в дурацком фартуке, с пятнами муки на щеке и шоколадом под ногтями, и смотрел так, будто не было в мире ничего важнее этого кривого торта со шпажками. Будто Эндрю был не просто первым, кому он его показал, а единственным, для кого он вообще затеял эту возню. Эндрю шагнул вперёд. Не быстро — плавно, как в воду заходил по ночам. Сократил расстояние до нуля. Его пальцы коснулись подбородка Нила — испачканные табаком, с мозолями от клюшки, — и приподняли его лицо. Голубые глаза смотрели прямо, не мигая. Зрачки расширились, затопив радужку. Нил не отстранился. Не отвёл взгляд. Просто ждал. И тогда Эндрю наклонился. Их губы встретились не робко, не осторожно. Плотно. Как будто они оба ждали этого весь день — всю неделю, с того самого момента на крыше, когда Нил сказал «хочу повеселиться». Губы Нила были сухими, с трещинкой на нижней — той самой, которая появлялась, когда он забывал пить воду. Эндрю почувствовал её кончиком языка — шершавую, выступающую над поверхностью. Провёл по ней. Медленно. С нажимом. Нил выдохнул в его рот — горячо, прерывисто, — и Эндрю проглотил этот выдох целиком. Он целовал его не спеша, но глубоко. Губы двигались по губам Нила — изучая, надавливая, отступая и возвращаясь. Нижняя губа Эндрю скользнула между губ Нила, раздвигая их, углубляя поцелуй. Тот приоткрыл рот — послушно, как будто только этого и ждал, — и Эндрю скользнул языком внутрь. Вкус. Сладкий. Шоколадный крем, который Нил пробовал с ложки, пока готовил. С привкусом кислой вишни — той самой, что стекла с коржей и осталась на пальцах. И под всем этим — сам Нил. Глубинный, солоноватый, живой. Руки Нила легли на его плечи. Сжали ткань толстовки — сначала нерешительно, потом крепче. Эндрю чувствовал, как пальцы сминают чёрный хлопок, как Нил тянет его ближе — неосознанно. Он ответил тем же — отпустил подбородок и запустил ладонь в рыжие волосы на затылке. Сжал. Не больно — но достаточно. Нил застонал. Прямо в поцелуй. Глухо, вибрирующе — звук, который родился где-то в груди и застрял в горле. Эндрю почувствовал его всем телом — от языка, сплетённого с языком Нила, до позвоночника, до самых пяток. Он хотел услышать этот звук снова. Хотел, чтобы Нил забыл, что нужно контролировать голос. Забыл, что где-то там, за окнами, шумит океан и существует мир, в котором нужно притворяться. Он углубил поцелуй. Язык скользнул дальше — по нёбу, по внутренней стороне щеки, по контуру зубов. Нил отвечал — сначала неуверенно, потом смелее. Его язык встретил язык Эндрю, сплелся с ним в мокром, медленном танце. Он повторял движения — то, что Эндрю делал секунду назад: скользил по нижней губе, обводил её контур, проникал глубже. Учился. Всегда учился — быстро, жадно, как будто от этого зависела жизнь. Эндрю отстранился на секунду. Всего на секунду. Их дыхание смешалось в воздухе — горячее, влажное, слишком громкое в тишине кухни. Лоб ко лбу. Глаза в глаза. Зрачки Нила были чёрными озёрами, и в них горел тот самый огонь — азартный, требовательный, голодный. — С днём рождения, — прошептал Нил. Голос охрип, сорвался на полуслове. Губы — влажные, припухшие, красные — двигались в миллиметре от губ Эндрю. Вместо ответа Эндрю снова прижался к его рту. На этот раз — медленнее. Глубже. Он целовал его так, будто хотел запомнить каждое движение, каждый вдох, каждое прикосновение языка. Его ладонь всё ещё сжимала затылок Нила, но пальцы больше не тянули — они гладили. Круговыми движениями. Медленно. Успокаивающе. Нил отвечал тем же — его руки скользнули с плеч Эндрю на шею, пальцы коснулись линии челюсти, прошлись по скулам. Он целовал так, будто имел право. Будто этот рот был его. Будто они стояли не на кухне, заляпанной мукой, а где-то, где не было прошлого и не нужно было прятаться. Они целовались долго. Пока воздух не кончился. Пока губы не начали гореть. Пока торт за спиной Нила окончательно не осыпался, и шпажки не выпали на стол с тихим деревянным стуком. Эндрю отстранился первым. Медленно, нехотя. Провёл большим пальцем по нижней губе Нила — там, где трещинка теперь была влажной и почти невидимой. — Торт всё ещё выглядит как дерьмо, — сказал он. Нил открыл глаза. В них плясали смешинки. — Но ты же его попробуешь. Эндрю усмехнулся. Не сдержал. Уголок губ дрогнул и пополз вверх, и он не стал его одёргивать. Взял ложку со стола, зачерпнул крем прямо с края коржа. Отправил в рот. Сладко. Приторно. Шоколад слегка подгорел, вишня была слишком кислой, а бисквит — суховат. Но вкус Нила — соли, кожи, чего-то глубинного, что было только у него, — всё ещё оставался на языке. — Нормально, — сказал он. — Нормально?! — возмутился Нил. — Сойдёт. Нил фыркнул и потянулся за ложкой. Эндрю перехватил его руку. Пальцы сомкнулись на запястье — не сильно, но достаточно, чтобы удержать. — Потом, — сказал он. — Сначала кое-что другое. Нил поднял бровь. В голубых глазах горел всё тот же огонь. И что-то ещё — предвкушение, смешанное с вызовом. — Кажется, ты обещал повеселиться, — сказал Нил. — Я помню. — И что ты придумал? Эндрю отпустил его запястье. Вместо ответа он потянул за край фартука, развязывая узел. Ткань соскользнула на пол. — Это, — сказал он, — мы будем делать без шпажек. Нил ухмыльнулся. Отступил на шаг — не отстраняясь, а приглашая. Его спина упёрлась в край столешницы, пальцы сжали край с таким усилием, что костяшки побелели, а мука, рассыпанная по дереву, прилипла к его коже. В глазах горел тот самый огонь — азартный, требовательный. Эндрю не заставил себя ждать. Он шагнул вперёд, втискиваясь между разведённых бёдер Нила. Тот сразу же обхватил его талию ногами — привычно, как будто делал это сотни раз. Он уже знал этот ритм. Эндрю положил ладони на его бёдра, чувствуя под грубой тканью джинсов жар и напряжение мышц. Сжал. Сильно. До красных следов, которые останутся и завтра. Нил выдохнул сквозь зубы — резко, но не отдёрнулся. — Без шпажек, — повторил Нил, и в его голосе звучала не просто констатация, но и скрытый вопрос. Как именно? — Без шпажек, — подтвердил Эндрю. Вместо ответа он вновь прижался к его губам. На этот раз поцелуй был жёстче. Требовательнее. Никакой нежности — только голодный, собственнический напор. Эндрю кусал его губы, тут же зализывая место укуса, проникал языком глубоко, не оставляя пространства для дыхания. Его руки скользнули под футболку Нила — ту самую, серую, растянутую на вороте, — и прошлись по животу, по рёбрам, по груди. Он чувствовал, как напрягаются мышцы под его ладонями, как Нил вздрагивает от каждого прикосновения, как его собственное тело откликается на эту дрожь тугой, болезненной пульсацией в паху. Нил застонал в его рот — громче, чем прежде, не сдерживаясь. Его пальцы вцепились в плечи Эндрю, сминая ткань толстовки, притягивая ближе, требуя большего. Эндрю оторвался от его губ и провёл языком по линии челюсти, вниз, к шее. Кожа здесь была тонкой, почти прозрачной. Он чувствовал, как под ней бьётся пульс — часто, загнанно, в унисон с его собственным. Прижался губами к яремной ямке. Вдохнул запах — пот, мука, шоколад, что-то ещё, глубинное, что было только у Нила. Поцеловал. С нажимом. Оставил влажный след. Нил всхлипнул. Его голова откинулась назад, открывая горло — беззащитное, уязвимое, отданное ему полностью. Эндрю целовал это горло, спускаясь ниже, к ключицам, которые проступали под кожей тонкими, изящными дугами. Он обвёл их языком, чувствуя твёрдость кости под податливой плотью, затем прикусил выступающую косточку — не сильно, но достаточно, чтобы Нил вскрикнул и сильнее сжал ногами его талию. Эндрю не останавливался. Он стянул с Нила футболку — резко, через голову, — и отбросил в сторону. Ткань упала на пол, прямо в рассыпанную муку. Теперь Нил сидел перед ним полуобнажённый, тяжело дыша, с горящими щеками и голодным блеском в глазах. Его шрамы — карта прожитой боли — белели в тусклом свете кухонной лампы. Эндрю знал эту карту наизусть. Он провёл пальцами по звёздочке пулевого ранения на груди, по ободранному рубцу на рёбрах, по ножевым на животе. Нил смотрел на него, не отводя взгляда. В его глазах не было страха. Только жажда. Только вызов. И тогда он сам потянулся к худи Эндрю, Эндрю не сопротивлялся, Нил стянул худи через голову вместе с футболкой. Теперь они были кожа к коже — разгорячённые, тяжело дышащие, разделённые только джинсами, которые всё ещё оставались на них. Эндрю прижался грудью к груди Нила, чувствуя, как их сердца колотятся в одном ритме — гулко, быстро, оглушительно. — Веди, — прошептал Нил, повторяя его же слова, сказанные, казалось, целую вечность назад. И Эндрю повёл. Он снова поцеловал его — глубоко, жадно, — и одновременно расстегнул пуговицу на его джинсах. Молния поддалась с тихим треском. Его пальцы скользнули под ткань, обхватили член Нила — твёрдый, горячий, истекающий смазкой. Нил застонал, вжимаясь затылком в стену позади столешницы, и его бёдра качнулись навстречу. — Я хочу, чтобы ты тоже, — выдохнул Нил, и его пальцы, дрожащие, но настойчивые, потянулись к ширинке джинс Эндрю. Эндрю не остановил его. Позволил. Сам прижал руки Нила к бугорка в штанах. Когда чужие пальцы коснулись его плоти, он зашипел сквозь зубы — не от боли, от остроты ощущений. Они двигались вместе. Неуклюже. Сбивчиво. Их пальцы сталкивались, путались, мешали друг другу. Нил кусал губы, чтобы не кричать, но звуки всё равно вырывались — сдавленные, хриплые, полные отчаянного голода. Эндрю уткнулся лбом в его плечо и дышал тяжело, чувствуя, как приближается разрядка — острая, слепящая. — Сейчас, — прохрипел он. И Нил кончил — с глухим, сдавленным стоном, который Эндрю проглотил поцелуем. Горячая влага потекла по его пальцам. Он чувствовал, как тело Нила бьётся в его руках, как он выгибается, прижимаясь грудью к его груди. И тогда его накрыло самого — резко, ослепляюще. Он излился в ладонь Нила, чувствуя, как чужие пальцы всё ещё держат его, дрожат, но не отпускают. Несколько секунд они стояли неподвижно. Тяжело дыша. Прижавшись друг к другу. Липкие от пота. Испачканные мукой и шоколадом. В тишине был слышен только гул холодильника и их дыхание — постепенно выравнивающееся, успокаивающееся. Эндрю поднял голову. Посмотрел на Нила. Тот сидел на столешнице, всё ещё обхватывая его талию ногами, с закрытыми глазами и тенью улыбки на губах. Волосы прилипли ко лбу. На щеке — пятно от шоколадного крема. На плече — красный след от его зубов. Он выглядел разрушенным. И абсолютно счастливым. Эндрю потянулся за тряпкой, висевшей на крючке, и молча вытер свою руку. Затем — руку Нила. Медленно, тщательно, как делал всё. Нил наблюдал за ним из-под полуопущенных ресниц. — Ты проиграл, кстати. Эндрю выгнул бровь. Нил смотрел на него. Потом улыбнулся — широко, открыто, по-настоящему. Эндрю фыркнул. Швырнул тряпку в раковину. Подошёл к Нилу, взял его за подбородок и поцеловал — мягко, почти нежно, совсем не так, как минуту назад. — Ладно, — сказал он, отстраняясь. — Режь свой дерьмовый торт. Именинник хочет жрать. Нил спрыгнул со столешницы. Он всё ещё дрожал, всё ещё был полуголым и взъерошенным, но двигался легко и свободно, как после хорошей пробежки. Он взял нож — тот самый, которым резал овощи, — и принялся нарезать торт. Кусок, который он положил на тарелку перед Эндрю, развалился ровно через секунду. Шпажки не помогли. Эндрю посмотрел на это месиво. Потом на Нила. Тот ждал. — Ты и правда идиот, — сказал Эндрю и взял ложку. Нил улыбнулся.

∘₊✧──────✧₊∘

Домой Эндрю вернулся далеко за полночь. В доме Бетси было тихо. Только на кухне горел свет — Аарон, судя по всему, забыл выключить. На столе стояла одинокая тарелка с остатками пиццы, которую он заказал для своего «девичника», и пустая банка из-под колы. Рядом — наспех нацарапанная записка: «Твой кусок в холодильнике, придурок. С днём рождения». Эндрю прочитал записку. Скомкал. Сунул в карман. Он не пошёл к холодильнику. Просто стоял в тишине тёмной кухни и смотрел на пустую тарелку. На дурацкую записку. На календарь на стене, где четвёртое ноября было обведено красным маркером — рукой Бетси. Семнадцать лет. Он не думал, что доживёт до этого возраста. Не думал, что будет стоять ночью на кухне, пахнущий чужим телом и шоколадом, с саднящими губами и странным, тягучим теплом в груди. Не думал, что кто-то испечёт ему торт — пусть и кривой. Коснётся его первым. Позволит коснуться в ответ. Наверху скрипнула дверь. Шаги. Аарон, заспанный, в пижаме с дурацкими медведями, появился на лестнице. — Ты вернулся, — сказал он, щурясь от света. — Да. — Поздно. Я думал, ты вернешься раньше. — Поменял планы. Аарон помолчал. Спустился на пару ступенек. В свете кухонной лампы его лицо казалось бледным, а глаза — уставшими, но внимательными. Слишком внимательными для человека, который только что проснулся. — Ты был у Нила, — сказал он не вопрос, но утверждение. — Да. — Я так и знал. — Аарон зевнул. — Ладно. Твой кусок пиццы в холодильнике. Пеперони. Твоя любимая. Эндрю кивнул. Аарон развернулся и пошёл обратно наверх. — Аарон. Тот обернулся. — Спасибо. Аарон замер на секунду. Потом хмыкнул, махнул рукой и исчез в темноте лестничного пролёта. Эндрю остался в кухне один. Подошёл к холодильнику, открыл дверцу. Достал тарелку с пиццей — пеперони, его любимая, — и съел кусок стоя, глядя в окно на серое ноябрьское небо. Завтра будет школа. Общий стол. Рене, которая смотрит слишком внимательно. Элисон, которая всё ещё ждёт проигрыша. Сет, который даже не знает, что выиграл. И Нил — с его дурацкой ухмылкой и азартным огнём в глазах. Нил, который натянул его худи и больше не отдаст. Нил, который сказал «хочу повеселиться» и сделал этот день рождения лучшим в его жизни. Эндрю доел пиццу. Выбросил тарелку в раковину. И пошёл спать, всё ещё чувствуя на губах вкус шоколада, вишни и соли.

∘₊✧──────✧₊∘

Эндрю приехал последним. Специально. Не из вредности — просто не хотел стоять в пробках, которые в Рождество превращали Чарльстон в одну длинную, нервную пробку из минивэнов и опаздывающих на ужин родственников. Он выехал поздно, когда солнце уже село, а гирлянды на пальмах зажглись, мигая синим и красным. К Рождеству здесь украшали даже пальмы — это выглядело нелепо, как ёлка в пустыне, но Эндрю не комментировал. Он курил в приоткрытое окно, слушал тихий джаз из радио и думал о том, что Аарон свалил к Элисон ещё утром. С Кевином. Они уехали вместе, на машине Кевина, и Эндрю смотрел им вслед с крыльца. Аарон сказал: «Не опаздывай», — и хлопнул дверцей. Кевин даже не обернулся. Просто уткнулся в телефон. Эндрю ждал. Не их — момента. Когда эти двое наконец перестанут ходить кругами. Ставки на Аарона и Кевина горели с прошлого лета — негласные, никем не оформленные официально, но всем очевидные. Элисон как-то сказала, что это «самый затянутый предромантический танец в истории школы», и Эндрю был с ней согласен. Ему было интересно, насколько его брат тормоз. Аарон, который с блеском сдавал экзамены по анатомии и мог с первого взгляда определить перелом, не видел того, что Кевин красит губы бальзамом перед тем, как сесть в машину. Или видел, но делал вид, что не замечает.

Идиоты. Оба.

Дом Элисон встретил его светом, музыкой и запахом корицы. Окна горели жёлтым, на двери висел венок из остролиста — настоящий, с красными ягодами, которые Элисон, видимо, заказала из какого-то дорогущего каталога. Эндрю припарковался у обочины, заглушил двигатель и ещё минуту сидел в тишине, глядя на дом. Оттуда доносился смех — громкий, раскатистый смех Мэтта, и визгливый голос Элисон, которая, судя по интонации, уже выпила. Где-то на заднем плане бубнил Кевин. Он вошёл без стука. В гостиной было тепло и шумно. Журнальный столик ломился от еды — тарелки с имбирными печеньями, пирог с орехами, сырная нарезка, которую кто-то уже начал бессистемно уничтожать, мандарины, бутылки с вином и соком. Камин не горел — Элисон боялась пожаров после прошлогоднего инцидента с Сетом и петардой, — но гирлянды на стенах мигали, создавая иллюзию живого огня. Все были в праздничных свитерах. Мэтт — в ярко-красном, с оленем, у которого нос был из настоящего помпона. Дэн — в зелёном, с вышитыми снежинками, которые она то и дело поправляла. Сет — в чёрном, с надписью «Bah Humbug», растянутой на груди. Элисон — в белом, с блёстками, которые осыпались на диван при каждом её движении. Кевин — в тёмно-синем, с оленем, который выглядел так, будто его нарисовал профессиональный дизайнер. Аарон — в сером, с нордическим узором, который ему шёл. И только двое выбивались из этой рождественской идиллии. Эндрю — в обычном чёрном худи, которое он натянул поверх футболки, и Нил. Рене, сидевшая рядом с ним на диване, улыбалась той самой улыбкой — хитрой, понимающей, — и Эндрю сразу понял: это она приложила руку к тому, что на голове Нила красовались оленьи рога. Не настоящие — ободок с плюшевыми отростками, которые нелепо торчали в стороны и покачивались при каждом движении. Нил выглядел так, будто его заставили. Или он проиграл спор. Или Рене просто посмотрела на него своим особенным взглядом, и он не смог отказать. — Ты похож на лося, — сказал Эндрю, стягивая куртку и вешая её на спинку стула. — Это олень, — поправил Нил, скрещивая руки на груди. — Лось. — Олень. Рене сказала. — Рене врёт. — Я не вру, — донеслось с дивана. Рене подняла чашку, пряча улыбку. — Я художественно преувеличиваю. Эндрю сел рядом с Нилом — не слишком близко, но достаточно, чтобы их плечи почти соприкасались. Тот подвинулся, освобождая место. Эндрю заметил, что на нём всё ещё его худи — чёрное, с капюшоном, надетое поверх водолазки. Рукава были закатаны до локтей, потому что Нил так и не удосужился подвернуть их нормально. Эндрю ничего не сказал. Просто отметил про себя и отвёл взгляд. Они пили. Сет разливал виски по стаканам — себе, Элисон, Мэтту. Дэн взяла бокал вина. Кевин пил воду, потому что «алкоголь обезвоживает мышцы». Аарон — колу, потому что «кто-то же должен оставаться трезвым и наблюдать за этим цирком». Рене — чай. Нил — виноградный сок, который он принёс с собой в бутылке, как всегда. Элисон была уже на той стадии опьянения, когда эмоции качаются, как маятник, — от смеха к слезам, от слёз к философским размышлениям. Сейчас она как раз достигла стадии скорби. — Я не могу поверить, — сказала она, драматично прижимая руку к груди. Блёстки с её свитера осыпались на диван. — Просто не могу поверить. Моя ставка. Тысяча баксов. Сгорела. — О чём ты? — спросил Мэтт с набитым ртом. Он жевал печенье и выглядел так, будто вообще забыл про тотализатор. — О них! — Элисон ткнула пальцем в сторону Нила и Эндрю. — О наших дорогих, ненаглядных, невыносимых Эндрилах! Рождество наступило! Они не поцеловались! Они не убили друг друга! Они просто... сидят! И смотрят! Как два... как два... — Как два лося, — подсказал Сет. — Как два лося! — Элисон всхлипнула. — Мои деньги. В трубу. Эндрю покосился на Нила. Тот смотрел на Элисон с выражением лица, которое можно было описать только как «я не понимаю, она серьёзно?». Потом перевёл взгляд на Эндрю. В голубых глазах читался немой вопрос: мы правда будем это терпеть? Эндрю чуть приподнял бровь: у тебя есть идея получше? Нил выдержал его взгляд. Потом, как самый настоящий грациозный кот, медленно, плавно, почти лениво, закинул свою ногу на бёдра Эндрю. Эндрю не отвёл взгляд. Его ладонь легла на бедро Нила — по-хозяйски, уверенно, как будто он делал это сотни раз. Пальцы сжали ткань джинсов. Нил даже не моргнул. Только чуть расслабился, откидываясь на спинку дивана, и взял свой стакан с соком. Никто не заметил. Вечеринка продолжалась. Мэтт, уже изрядно навеселе, в лицах пересказывал Дэн историю о том, как они с Сетом застряли в лифте в торговом центре, и Дэн смеялась, запрокидывая голову. Сет лениво огрызался, поправляя детали — «вообще-то это ты нажал на все кнопки». Кевин, единственный трезвый, листал ленту в телефоне, изредка вставляя комментарии о том, что «лифт — это замкнутое пространство, вы оба могли задохнуться». Аарон пил колу и закатывал глаза. Рене улыбалась в свою чашку — то ли историям, то ли чему-то ещё. Элисон молчала, потягивая виски, и смотрела в огоньки гирлянды с видом человека, который всё ещё скорбит о проигранной ставке, но уже слишком пьян, чтобы скандалить. Нога Нила лежала на бёдрах Эндрю. Рука Эндрю лежала на ноге Нила. И мир не рухнул. Первым заметил Аарон. Он как раз потянулся за очередной банкой колы, когда его взгляд случайно упал на диван. Замер. Банка повисла в воздухе. Он смотрел на ногу Нила, на руку брата, на то, как пальцы Эндрю машинально поглаживают джинсовую ткань — медленно, круговыми движениями, — и на лице Аарона отразилась целая гамма эмоций: узнавание, усталость, принятие неизбежного. — Вы издеваетесь, — сказал он тихо, но в наступившей паузе его услышали все. — Что? — Мэтт обернулся, проследил за взглядом Аарона и выронил печенье. — О. Ого. — Что «ого»? — Элисон нахмурилась, ещё не понимая. — Посмотри на диван, — подсказал Сет, который уже заметил и теперь криво ухмылялся. — На этот чёртов диван, Эл. Посмотри. Элисон повернула голову. Её взгляд упёрся в ногу Нила, в руку Эндрю, в их совершенно невозмутимые лица. Она моргнула. Раз. Другой. Открыла рот. — Это что? — Голос прозвучал подозрительно ровно. — Нога, — ответил Нил. — Моя. На нём. — Я вижу, что нога. Я спрашиваю — что это значит? — Это значит, что ты проиграла, — сказал Эндрю, не убирая руки. — Что?! — Элисон всё ещё держалась, но её голос начал забираться на октаву выше. — Как это? Подожди! Тогда... Там были разные ставки! Кевин ставил на то, что вы... — Что они будут вместе, — перебил Кевин, отрываясь от телефона. Он посмотрел на Нила, на Эндрю, на руку на бедре — и вздохнул. — Но это не считается. Я ставил на то, что это будет это до Рождества. А сейчас Рождество. Срок истёк. — Как и мой, — подал голос Сет, откидываясь на спинку стула. — Я ставил на секс. Доказательств нет. — Значит, все проиграли, — заключил Аарон, потирая переносицу. — Кроме меня. — Почему это кроме тебя? — Элисон резко развернулась к нему. — Потому что я ставил на Эндрю. И я знал. — Аарон пожал плечами. — Я живу с ним. Трудно не заметить, когда твой брат возвращается домой в час ночи с красными ушами и пахнет по другому. — И ты молчал?! — Я умею хранить секреты. — Аарон, ты... ты... — Элисон задохнулась от возмущения и рухнула обратно на диван, хватаясь за бутылку виски. Мэтт первым полез в карман. За ним — Дэн. Сет, ворча что-то про «грабёж средь бела дня», вытащил бумажник. Кевин молча отсчитал купюры — без возражений, с лицом человека, который проиграл по правилам и принимает поражение. Аарон сидел с таким видом, будто его сейчас стошнит от всей этой ситуации, но деньги тоже положил — просто чтобы от него отстали. Это были не мятые десятки. Приличные суммы. Лисы играли по крупному. Эндрю сгрёб деньги со стола и начал отсчитывать. Треть — Рене, которая улыбалась так, будто с самого начала знала, чем всё кончится. Ещё одну треть он подвинул к Аарону. — Это зачем? — Аарон уставился на купюры. — За молчание. Аарон открыл рот. Закрыл. Сглотнул. Потом медленно, очень медленно, сгрёб деньги в карман. Элисон наблюдала за этим с выражением лица человека, который только что стал свидетелем величайшего предательства в истории. — Вы все в сговоре, — прошептала она. — Вы все. Даже ты, Рене. — Я просто сидела и пила чай, — сказала Рене, поднимая чашку. — Ты всегда так говоришь! — Потому что это правда. Эндрю откинулся на спинку дивана, убирая оставшиеся деньги в карман. Его рука вернулась на бедро Нила — привычно, как будто всегда там была. Он посмотрел на рыжего — на оленьи рога, на веснушки, на губы, которые чуть дрогнули в улыбке. И сказал то, чего Нил не ожидал: — Мы встречаемся. Тишина. На этот раз — изумлённая. Даже Рене перестала пить чай. Элисон замерла с бутылкой в руке. Сет поперхнулся виски. Кевин медленно поднял голову от телефона, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на «я же говорил». Но Эндрю не смотрел на них. Он смотрел на Нила. На то, как расширились его зрачки — голубая радужка сузилась до тонкого ободка. На то, как приоткрылись губы — беззвучно, удивлённо. На то, как дрогнули оленьи рога, когда он чуть качнул головой, будто не веря своим ушам. Нил не ожидал. Он думал, что они продолжат свою игру — «мы не встречаемся», «мы что-то», — что они будут прятаться ещё месяц, год, вечность. А Эндрю взял и сказал. При всех. Вслух. И теперь смотрел на него с тем самым выражением — спокойным, ровным, за которым пряталось что-то, от чего у Нила перехватило дыхание. — В нашем понимании, — добавил Эндрю. Нил выдохнул. Долго, медленно, выпуская из себя напряжение, которое копилось месяцами. Его нога всё ещё лежала на бёдрах Эндрю. Рука Эндрю всё ещё сжимала его бедро. Но теперь между ними было что-то новое — слово, произнесённое вслух. Слово, которое делало их настоящими. — Ладно, — сказал Нил, и в его голосе прозвучало то самое «хочу повеселиться», которое Эндрю уже научился узнавать. — Тогда с Рождеством. Мы встречаемся. Элисон застонала. Сет заржал. Мэтт захлопал в ладоши, а Дэн, смеясь, чокнулась с ним своим бокалом. Кевин что-то пробормотал про «самую странную тактику, которую я видел». Аарон закрыл лицо ладонями. Рене просто улыбалась, пересчитывая деньги. А Эндрю смотрел на Нила и думал о том, что Рождество — не самый худший праздник. Если проводить его вот так. К двум часам ночи гостиная представляла собой живописное поле боя. Кевин уснул прямо в кресле, сжимая в руках бутылку водки так, будто кто-то пытался её отобрать. Голова свесилась набок, рот приоткрыт, на лице застыло выражение человека, который даже во сне продолжает спорить о тактике. Водка в бутылке едва плескалась на донышке — остальное, видимо, ушло в Кевина, потому что Сет, сидевший рядом последние два часа, пил исключительно виски. Аарон спал на диване, вытянувшись во весь рост. Одна рука свесилась вниз и почти касалась ноги Кевина — не специально, просто так вышло. Почти. Эндрю заметил это «почти» и скривился. Слащаво. До отвращения. Его брат пялился на этого придурка весь вечер, а теперь спал рядом с выражением лица «я случайно, это ничего не значит». Идиот. Элисон устроилась на полу, подложив под голову край дивана. Её белый свитер с блёстками теперь был покрыт крошками и пятнами от виски, но даже в таком виде она умудрялась выглядеть так, будто позирует для обложки журнала «После вечеринки». Сет лежал рядом, свернувшись калачиком, и использовал её бедро как подушку. Его рука покоилась на её талии — собственнически, но при этом совершенно бессознательно. Эндрю посмотрел на них и подумал, что к утру кто-то из них двоих проснётся с криком. Возможно, оба. Дэн, выпившая чуть меньше остальных, смогла растормошить Мэтта. Тот что-то бормотал про «ещё одно печенье» и «я не пьяный, я просто расслабленный», но встал и покорно побрёл за ней, шатаясь и цепляясь за косяки. Нил помог ей дотащить его до гостевой комнаты. Рене мыла посуду. Она стояла у раковины, закатав рукава своего ангельского свитера, и методично оттирала тарелки от остатков сыра и шоколада. Её движения были плавными, почти медитативными — как всё, что она делала. Эндрю встал рядом, взял полотенце и принялся вытирать вымытое. Тарелки, стаканы, вилки. Он складывал их туда, где, по его мнению, они должны были лежать, хотя к утру Элисон всё равно переложит всё по-своему, потому что «у неё система». — Ты не обязан помогать, — сказала Рене, не оборачиваясь. — Знаю. — Но помогаешь. — Я всё равно здесь не усну. А Нил занят. — Ты вообще редко спишь. — Она повернула голову и улыбнулась ему той самой улыбкой — мягкой, понимающей, без капли осуждения. Эндрю взял следующую тарелку. Вытер. Поставил в стопку. — Ты рада за нас, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. Рене чуть наклонила голову. Мыльная вода стекала с её пальцев, и она вытерла их о передник, прежде чем ответить. — Да. Очень. Я знала, что вы дойдёте до этого. Вы просто оба... — она запнулась, подбирая слово, — медленные. — Мы не медленные. Мы осторожные. — Это одно и то же. Эндрю фыркнул. Поймал себя на том, что уголок его губ дёрнулся, и не стал его одёргивать. Рене была одной из немногих, с кем он мог не притворяться. Она видела его насквозь — не потому что имела доступ к секретам, а потому что умела ждать. Ждать, когда он сам решит открыться. — Ты чертова сваха, — сказал он, вытирая последний стакан. Рене улыбнулась шире. Не стала отрицать. — Кто-то же должен. Дверь скрипнула. Нил вошёл в кухню — уже без рогов. Волосы были взъерошены. Он посмотрел на Эндрю, потом на Рене, потом на гору чистой посуды. — Где? — спросил Эндрю, кивая на его макушку. — Мэтт спиздил. Когда пытался затащить меня третьим в кровать. Эндрю хмыкнул. — И что ты сказал? — Что у меня уже есть с кем спать. — Я вам нужен? — Нет, — сказала Рене, вытирая руки. — Я сама домою. Идите уже. — Ты уверена? — Абсолютно. — Она бросила взгляд на Эндрю, и в её глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее приказ. — Забери его. Он выпил слишком много колы и теперь не уснёт до утра. Эндрю повесил полотенце на крючок. Подошёл к Нилу, остановился в полушаге. Тот смотрел на него — без вызова, но с тем самым огнём, который никуда не делся даже после двух часов ночи и дурацких рогов. — Ко мне? — спросил Нил. Вопрос повис в воздухе. Простой. Короткий. Но в нём было всё — и приглашение, и надежда, и та самая уязвимость, которую Нил никогда не показывал никому, кроме Эндрю. Ты поедешь со мной? Ты хочешь быть рядом? Ты останешься? Эндрю посмотрел на него. На рыжие волосы, спутанные после сна. На веснушки, которые в свете кухонной лампы казались тёмными точками на бледной коже. На губы, чуть припухшие, с той самой вечной трещинкой. Он мог бы сказать «да». Мог бы просто кивнуть. Но это было бы слишком просто. Слишком обыденно для того, что происходило между ними последние месяцы. Вместо ответа он положил ладонь на затылок Нила. Притянул ближе — не грубо, но уверенно. Поцеловал — медленно, с нажимом, не обращая внимания на Рене, которая тактично отвернулась к раковине и делала вид, что её больше всего на свете интересует губка для посуды. Нил выдохнул в его рот. Его пальцы сжали ткань худи Эндрю — того самого, которое он носил, — и притянули его ближе. Он отвечал на поцелуй так, будто ждал его весь вечер. Может, так и было. Эндрю отстранился первым. Провёл большим пальцем по нижней губе Нила — там, где трещинка теперь была влажной и почти невидимой. — Было бы кощунством отказаться, — сказал он. — Кощунством? — Ты слышал. Нил усмехнулся. Отступил на шаг, всё ещё держась за его худи. В голубых глазах плясали смешинки. — Тогда за руль сяду я. Ты пил. — Ты умеешь водить? — В бегах не только бегать учатся. Эндрю хмыкнул. Логично. Он достал ключи из кармана и бросил Нилу. Тот поймал одной рукой — легко, не глядя. — Спокойной ночи, Рене, — сказал Нил, оборачиваясь. — Спокойной ночи, — отозвалась она, не поворачивая головы. Но Эндрю слышал в её голосе улыбку, и, наверное, в другой раз он бы закатил глаза. Но не сейчас. Сейчас он шёл за Нилом, который уже открывал входную дверь, звеня ключами, и чувствовал, как внутри разливается странное, тягучее тепло. Не от виски — от предвкушения. Предвкушения длинной ночи, тёплой кровати и рыжих волос на соседней подушке. Они вышли на крыльцо. Холодный ноябрьский воздух ударил в лицо, но Эндрю не мёрз. Его худи было на Ниле, а тепло Нила — под его худи. И этого, пока, было достаточно.