Руины

      Я проснулся от щелчка закрываемой входной двери. За неплотно прикрытыми ставнями тьма едва-едва рассеивалась — куда бы ты мог пойти в это время? Не спросив меня, хорошо ли выглядишь, не попрощавшись. Меня мутило от слабости, ужасно хотелось спать, спать целую вечность тут, в тишине и сумраке — но тревога не утихала. На обеденном столе я нашел твою банковскую карту, смятые наличные и ключи. Я бы похолодел от ужаса, если бы еще раньше не замерз до полуоцепенения.       Солнце еще не вполне встало из-за холмов; влажная благоухающая зелень, весеннее чириканье, розовые штрихи в небе — все будоражило и раздражало. Как же не вовремя все это, как некстати. Худая фигура на краю платформы рассеивалась в сыром тумане. Табло показывало, что до поезда оставалось три минуты, и я побежал, игнорируя жар в груди.       — Габриэле! — я редко называл тебя по имени.       Ты не обернулся. Я едва переводил дыхание.       — Смотри, — сказал я, осторожно приближаясь, — там синий хуй нарисован на люке между путями. Справа. Видишь?       — И правда синий хуй, – хмыкнул ты.       Повод был найден. Теперь уходим. Я положил руки тебе на плечо, на талию, оттаскивая от края платформы. Я сильнее. Я так отвык от того, какой ты тонкий, уже даже не чувствую ничего. Мало что может еще горячить мою кровь. Может быть даже — ничего.       — Дурацкое место. Пошли домой, – я уже знал, что победил.       — У меня нет дома.       Как невыносима твоя ирония! Как будто ты отдельно, как будто у меня когда-нибудь будет дом, как будто все это не твоя вина.       — Дом — это место, куда не требуется приглашение, помнишь? — рационализировал я и продолжал болтать, просто чтобы заговорить тебя. — И чего тебе вдруг вздумалось? А если не насмерть? Жить потом какой-нибудь кракозяброй полуживой...       — А это что, жизнь? — хмыкнул ты и неожиданно оживился. — Все потеряно. Все погибло. Родина, родные, имущество, навыки...       — Здоровье, — подхватил я. Анемия эта вечная, жратвы нормальной не достать. – Понимаю. Айди опять обновлять надо, бесит, снова развлекуха на пару лет. А что там тот нотариус прежний? Кальдерони или как там его?       — Умер уже. И даже собаку не завести. Даже чертова кота.       Я понимаю тебя как никто. Пытаешься не растерять оставшиеся крохи себя и своей жизни, но все равно теряешь, теряешь, по капле, но неизбежно… Я бы мог сказать, что зато мы есть друг у друга, но не стал. Довольно унижений на сегодня. Я вспомнил свой список потерь: родителей, друзей, пса Бьянко, старый дом и оливковую рощу на склоне, шумный порт, альянико — терпкое, как кровь, черное, как любовь... И даже можно вернуться на те берега. Хоть сегодня, но — не надо. Даже отжившее сердце может болеть.       — Зато можешь соблазнить любого, — ухмыльнулся ты.       Я вскипел.       — На что мне все эти люди, мне ты нужен! Я с тобой, с тобой живу и не могу от тебя никуда деться. Мне с тобой, знаешь ли, хочется эмоциональной близости.       — Ну этого я тебе дать не могу, – пожал плечами ты, совсем как чужой.       — Тогда зачем ты меня…       Я частенько жалею, что не смогу убить тебя.       — Искал смысл существовать, хотел хоть кого-то сделать счастливым. Извините, не вышло. Найди себе кого-нибудь другого.       Издеваешься. Иногда я проклинаю тот день, когда окликнул тебя в нашем порту:       — Кого-то ищешь, красавчик? Может, я сгожусь?       Я решил, что если ты ищешь приключений на свою надменную задницу, то я могу их предоставить.       — Тщщ, — тут же зашипели на меня со всех сторон мои дружки. — Ты что? Это же Габриэле Дзамбози!       — Разве он не должен быть старше? — удивился я.       Ты был, как бы сказали сейчас, вайбовым. Дивные черные кудри, собранные бархатной лентой, соболиные брови, хищный нос, тонкое все: шея, талия, запястья, ум. И поразительная самоуверенность. Тебя бы не в грязный неапольский порт, а в туманный лес с заброшенным замком и чтобы вороны кружились. Но я тогда еще не читал готических романов и даже подумать не мог, что однажды – и не раз – буду учиться в университете.       — Да ему вечные семнадцать, прости Господи, — сказал кто-то из докеров и перекрестился.       Мне на погибель ты заметил нас.       — Ты бы сгодился, Златовласка, — ответил ты. — Но черный кружевной пеньюар тебе не пойдёт.       Кто-то удивленно присвистнул. Я подумал, что мне поперло.       — О, не спеши утверждать, пока не увидел, — заржал я.       Мои приятели начали расползаться, бормоча:       — Ты труп, Микеле, тебя сегодня же скормят лобстерам в заливе.       О, нет, трупом я стал значительно позднее. Тогда я видел, что ты тоже на меня запал, и потом слишком долго я видел лишь тебя одного. Я манил тебя, и ты не мог устоять. Обводил кончиками острых ногтей мои моряцкие татуировки под кружевным пеньюаром, позаимствованным у какой-то портовой шлюхи, царапался о мою щетину. Засыпал на моей груди. Дарил драгоценности. Где они теперь? Ходят по частным коллекциям, лежат в сейфах: были тяжелые времена, пришлось заложить. Ты был и голодным до ласки волчонком, и строгим молодым господином. Каким каламбуром это теперь кажется!       — Как я выгляжу? — спрашивал ты, расправляя кружевные манжеты на беломраморных запястьях, когда уходил перед рассветом из моей мансарды. Недавно в Эркулано откопали античную статую, я видел, как перед отплытием ее заколачивали в ящик с опилками. Она не такая белая, как ты.       — Волшебно! Только в волосах немного пудры, посмотри в зеркало, – отвечал я, наивный, влюбленный.       — Поправь ты.       Я слушался. Ты кусал меня за нижнюю губу – никогда не до крови. Ты не любил кровь. Когда пришло время, ты научил меня, что причинять боль живым существам грешно. И хотя я сто лет не был на мессе, я лучше буду загибаться от анемии, чем нарушу твою заповедь. Что мне остается? По другим заповедям мне уж точно не воздастся. Я потерял все, кроме тебя. Но и тебя я уже тоже узнаю все меньше.       Ты прежний никогда бы не выбрал такую неприглядную смерть: на заплеванной платформе в пригороде Салерно, рядом с граффити синего хуя, под колесами переполненной электрички, везущей работяг и мигрантов. Кто-то бы опоздал из-за тебя на работу, и его бы уволили; кто-то не успел бы по записи в какую-нибудь адскую бюрократическую контору, куда записался за год. Плакали бы дети, которым стало бы душно в вагоне, ругались бы карабинеры. Апрельское солнце слепило бы, как и двести, и две тысячи лет назад. Черны были бы тени на обороте предметов и людей. Над всем этим стоял бы Везувий. А внизу лежали бы римляне и их рабы, погребенные под его пеплом. Только нам с тобой, обломкам одной руины, не быть никогда погребенными.       — Ты любишь меня хоть немного? – вздохнул я.       После случившегося на платформе я хотел извинений и благодарности. Любви. Но если бы я спросил себя, пришлось бы признаться, что мое сердце уже холодно. И расстановка сил никогда не будет в мою пользу. Ты сильнее. Я смирился.       — Слишком сложный вопрос, Златовласка.       Я стерпел и стерплю еще не раз. Всегда, наверное. Ради тебя я отказался от всего и от всех. Позволил себя укусить и обратить в нечисть. Верил в вечную любовь. Какой же я был дурак.