headcanons Gachiakuta!!

Рудо Суребрек.

Штаб встречал его привычным ощущением. Рудо спустился в раздевалку, переоделся, проверил снаряжение, всё как всегда, по порядку. Но когда он вышел в коридор, ведущий к командному пункту, шаги замедлились сами собой. Он знал, что она сегодня в утренней смене. Знал, что сейчас, в это время, она обычно пьёт чай в комнате отдыха, листая отчёты или проверяя свой арсенал. Знал, хотя не должен. Раньше он просто заходил, хлопал дверью, спрашивал что-нибудь по делу или бросал «Пошли, задание». Теперь же ноги не слушались, а в груди начинало подозрительно покалывать. — Чего столбом встал? Рудо вздрогнул. Его окликнул кто-то из старших, проходя мимо. Мальчик мотнул головой, буркнул что-то невнятное и всё-таки двинулся вперёд. Сердце колотилось где-то в горле, когда он толкнул дверь в комнату отдыха. Она сидела на диване у окна. Светлый туман бездны за стеклом делал её силуэт мягким, размытым. В руке кружка, на коленях потрёпанная папка с бумагами. Она даже не подняла головы, когда он вошёл. — Привет, — выдавил Рудо, и голос прозвучал слабо, будто он надышался выхлопными газами. — Привет, — ответила она рассеянно, переворачивая страницу. Он должен был сказать что-то ещё. Спросить про задание. Но язык будто не работал. Рудо стоял посреди комнаты, чувствуя себя манекеном, и с ужасом осознавал, что совершенно не помнит, зачем пришёл. Она подняла взгляд. — Что-то случилось? — Ничего, — ответил он слишком быстро. — Просто.. Иду мимо. — Мимо? — она приподняла бровь. — Твоя комната в другом крыле. Рудо почувствовал, как лицо заливает краска. Он открыл рот, чтобы придумать оправдание, но вместо этого пробормотал. — Погода сегодня.. Странная. Она посмотрела на окно, за которым клубился вечный серый туман. Погода в штабе не менялась никогда. — Ага, — протянула она с лёгкой усмешкой. — Странная. Рудо развернулся и вышел, чувствуя, как затылок горит от её взгляда. В коридоре он прислонился лбом к холодной стене и выдохнул. Что это было? Почему он не мог просто сесть рядом и сказать «Привет, как дела?», как делал сотни раз раньше? Следующие дни превратились для него в сплошное испытание. Он замечал её везде. Раньше они просто работали вместе, бок о бок, спина к спине, не задумываясь. Теперь же каждое её движение выхватывалось взглядом, застревало в голове и прокручивалось снова и снова. Как она заправляет прядь волос за ухо, когда читает. Как хмурится, сосредоточенно проверяя оружие. Как смеётся, редко, отрывисто, но так, что в груди становится тесно. Он стал избегать встреч. Не потому, что не хотел видеть, потому что при виде её внутри всё переворачивалось, и он переставал соображать. Но в штабе, где коридоры узки, а общих помещений всего ничего, избегать кого-то было невозможно. Они столкнулись в столовой. Буквально Рудо заходил с подносом, она выходила, и они оказались нос к носу. Он дёрнулся в сторону, она в ту же сторону. Потом в другую, и снова синхронно. — Ты как зайчик мечешься, — заметила она, не скрывая улыбки. — Я не мечусь, — буркнул Рудо, вжимаясь спиной в стену, чтобы пропустить её. Она прошла мимо, и он задержал дыхание, чувствуя едва уловимый запах, мыльное, но отчего-то невероятно родное. Поднос в руках дрогнул, и кружка с чаем едва не отправилась в полёт. — Осторожнее, — бросила она через плечо, уже уходя. Рудо стоял, глядя ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом опустил взгляд на поднос и понял, что совершенно не помнит, что взял на обед. Он начал замечать в себе странности. Раньше он одевался как попало, что под руку попадёт, то и надевал. Теперь по утрам задерживался перед шкафчиком, перебирая куртки, и злился на себя за это. Потому что это было глупо. Потому что она всё равно смотрела на его работу, а не на то, как сидит ворот. Раньше он перебивал её, спорил, огрызался как со всяким, кто работал рядом. Теперь же ловил каждое слово, а когда открывал рот, чтобы ответить, из горла вырывалось что-то невнятное и глупое. Раньше он спал как убитый. Теперь ворочался, глядя в потолок, и прокручивал в голове разговоры. Однажды вечером он сидел в своей комнате, когда услышал стук в дверь. — Можно? Он узнал голос мгновенно. Сердце укнуло вниз и тут же понеслось вскачь. Рудо выпрямился, оглядел себя, куртка расстёгнута, рукава закатаны, волосы торчат. Пригладить не успел, дверь уже открывалась. — Я это... — она вошла и протянула ему небольшую коробку. — Ты в столовой забыл. Вчера. Он посмотрел на коробку. Она стояла перед ним, и в руке держала что-то, чего он никогда не видел, и это было неважно. Важно было только то, что она здесь, в его комнате, и он понятия не имеет, куда деть руки. — Спасибо, — сказал он, принимая коробку. Пальцы дрогнули, и коробка едва не выскользнула. — Ты не приболел? — спросила она, склонив голову. В голосе прозвучало что-то вроде беспокойства. — Выглядишь.. Болезненно. — Я нормальный, — выдавил он, чувствуя, как предательский румянец ползёт по щекам. — Просто.. Устал. Да. Устал. Она смотрела на него секунду, другую. Взгляд скользнул по лицу, задержался на покрасневших ушах, опустился на руки, которые он сцепил за спиной, словно провинившийся школьник. — Ладно, — сказала она тихо. — Отдыхай. Она вышла, и Рудо выдохнул так, будто всё это время не дышал. Коробка в руках оказалась не пустой. Но он всё равно поставил её на полку. Симптомы множились. Он ловил себя на том, что ищет её взглядом в общей комнате, в коридорах. Когда находил, тут же отводил глаза, делая вид, что рассматривает что-то за окном или на потолке. Но краем зрения всё равно следил, как двигается, с кем говорит. Он начал говорить меньше. Раньше он мог болтать без умолку, пересыпая речь дурацкими шутками и грубоватыми замечаниями. Теперь слова приходилось выуживать из себя, и они выходили скомканными, короткими, неловкими. Она, кажется, начала это замечать. — Ты обиделся на меня? — спросила она как-то, когда они шли на задание. Шли молча,раньше они всегда обсуждали маршрут, распределяли зоны, переругивались по пустякам. Теперь Рудо шёл впереди, сжав челюсти, и молчал. — Нет, — ответил он, не оборачиваясь. — А чего тогда молчишь? — Думаю. — О чём? — О задании. Она не поверила, он чувствовал это спиной. Но больше она не спросила. В тот день они работали слаженно. Но когда всё закончилось, когда они вернулись на поверхность и сняли снаряжение, неловкость вернулась. Она мыла руки у раковины, когда он подошёл, чтобы положить оружие в шкафчик. Рукава закатаны, вода стекает по запястьям. Рудо замер, глядя на её руки, те самые, аккуратные, тёплые. И вдруг понял, что смотрит слишком долго. — Что? — спросила она, вытирая ладони. — Ничего, — он дёрнулся к шкафчику, ударился локтем об угол и выругался сквозь зубы. — Просто... Вода холодная. — Вода всегда холодная, — заметила она, но в голосе снова проскользнула та мягкая усмешка, от которой у него перехватывало дыхание. По ночам он думал о том, что с ним происходит. Он перебирал в памяти всё, что знал о таких вещах. Регто давно говорил что-то про тепло в груди, про то, как сердце замирает, когда смотришь на человека. Рудо тогда отмахнулся, подумал, сказки. Теперь лежал с открытыми глазами и понимал, что он был прав. Это было похоже на то, как перед прыжком в бездну. Тот же холод в животе. Только прыгать было некуда. И не от кого было убегать. Он попытался держаться отстранённее. Не искать её взглядом. Не замечать. Не думать о том, что в следующий раз, когда она улыбнётся, у него снова пересохнет в горле. Не получалось. Она была везде. В запахе, которым пропитался штаб. В звуке шагов по полу. В свете ламп, который падал на её лицо. Однажды вечером, уже перед отбоем, Рудо шёл по коридору и увидел её. Она стояла у окна, глядя на туман, и не обернулась на его шаги. Можно было пройти мимо. Нужно было пройти мимо. Но ноги сами остановились в паре метров от неё. — Не спится? — спросила она, не оборачиваясь. — Не очень, — ответил он. Они стояли молча. Туман за окном переливался серым, где-то вдалеке мигали огни. Рудо смотрел на её отражение в стекле, размытое, бледное, но такое близкое. — Ты в последнее время какой-то.. Другой, — сказала она тихо. — Думаешь о чём-то всё время. — Да так, — он опустил взгляд. — Ерунда. — Ерунда не заставляет человека терять сон. Она повернулась к нему. В коридоре было темно, но он видел её лицо, спокойное, чуть уставшее, с тенью беспокойства в глазах. — Рудо, — сказала она, и его имя в её устах прозвучало мягче, чем обычно. — Если что-то случилось... Ты можешь сказать. Он посмотрел на неё. Хотел сказать, всё, что заставляло его избегать её и одновременно искать. Но слова застряли где-то в горле, превратившись в комок, который невозможно проглотить. — Ничего не случилось, — выдохнул он. — Всё хорошо. Она смотрела на него ещё секунду, потом кивнула. — Ладно. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — ответил он. Она ушла, а Рудо остался стоять у окна, глядя на её удаляющуюся тень. Руки сжались в кулаки. Он чувствовал себя маленьким, глупым, беспомощным. В бездне он знал, что делать, бить, уклоняться, выживать. Здесь же, перед ней, он терял все ориентиры. Он провёл рукой по лицу, взъерошил волосы и уставился в потолок. Туман за окном всё так же клубился, не давая ответов. А в груди продолжало гореть то новое, незнакомое, пугающее и желанное чувство. Но названия, кажется, и не требовалось. Оно было. Жило в нём, росло, меняло его день за днём. И единственное, что он мог сделать, просто быть рядом. Молчаливым, неловким, растерянным, но верным. Верным тому, что даже не умел объяснить словами. Дай ему время, пока он пытается понять.

Энджин.

Это случилось не в какой-то определённый момент. Энджин не мог бы сказать точно, когда именно его взгляд начал искать её в толпе, а мысли возвращаться к ней в те редкие минуты затишья, когда бездна позволяла перевести дух. Это нарастало постепенно, в момент, который сначала не замечаешь, а потом он становится единственным, что ты слышишь. Сначала это было просто любопытство. Энджин наблюдал за ней исподтишка, когда она не видела. Как она чистит оружие, медленно, каждую деталь. Как она пьёт свой неизменный кофе по утрам маленькими глотками, прикрыв глаза, словно в эти несколько минут она находится где-то далеко отсюда, там, где нет багровых ламп. Как она поправляет волосы, когда они выбиваются из хвоста, одним движением, не глядя. Он замечал эти мелочи и сам не понимал, почему они так сильно его цепляют. Почему он ловит себя на том, что специально приходит в столовую на десять минут раньше, только чтобы занять место напротив её любимого угла. Почему он начинает разговор, не имея ничего сказать, лишь бы услышать её голос в ответ. Она отвечала односложно, не поднимая глаз от своих дел, и Энджин должен был бы отстать. Но не отставал. — Опять этот дурацкий рацион, — говорил он, плюхаясь напротив с подносом, на котором красовалась стандартная порция синтезированного белка и жидкая каша. — Как думаешь, если пожаловаться, они добавят в меню хоть что-то съедобное? — Не думаю, — отвечала она, не отрываясь от своей кружки. — А я всё равно пожалуюсь. Может быть, не сегодня, но когда-нибудь точно. Она не отвечала, но уголки её губ чуть заметно дрогнули. Энджин поймал себя на том, что смотрит именно туда, ожидая этого движения. Он улыбнулся в ответ, хотя она уже снова стала серьёзной, и принялся за еду, чувствуя, что разговор удался. Потом это стало привычкой. Он находил её везде. В техническом отсеке, где она возилась с генератором. В коридоре перед утренним построением. В оружейной, куда она заходила проверить свои ножи. Энджин появлялся рядом с неизменным видом человека, который просто оказался здесь случайно, по стечению обстоятельств. — Слушай, — начинал он, прислоняясь к стене рядом с ней, — А ты не видела мой сканер? Я его вчера вроде здесь оставлял. — Он у тебя в руках, — замечала она, бросая взгляд на прибор, который он сжимал в ладони. Энджин опускал глаза, смотрел на сканер, потом снова на неё, и на его лице расплывалась виноватая, но совершенно нераскаянная улыбка. — А, точно. Она качала головой, но ничего не говорила. И Энджин оставался стоять рядом, не уходя, находя любые предлоги, чтобы задержаться ещё на минуту, на две, на пять. Он подмечал всё. Как она морщит нос, когда вентиляция приносит запах гари. Как она вертит в пальцах пустую кружку, когда задумывается о чём-то. Как её плечи напрягаются перед выходом на задание и расслабляются только после возвращения. Он собирал эти детали, как больной старый коллекционер. Однажды он пришёл в столовую и не застал её на привычном месте. Сердце ёкнуло по-детски, но он ничего не мог с собой поделать. Он обошёл все помещения, которые она обычно посещала, заглянул в технический отсек, в оружейную, в комнату отдыха. Нигде. Энджин поймал себя на том, что действительно волнуется, и мысленно обругал себя за идиотскую панику. Она могла быть где угодно. На задании. В медблоке. В своей комнате. Он не имел права следить за каждым её шагом. Но он всё равно пошёл к её комнате. Остановился в нескольких метрах от двери, прислушиваясь. Из-за закрытой переборки не доносилось ни звука. Он поднял руку, чтобы постучать, и замер. Что он скажет? «Я волновался, потому что тебя не было на ужине»? Это прозвучит жалко. Или хуже, откровенно. Он опустил руку, развернулся и ушёл. На следующее утро она появилась как ни в чём не бывало. Энджин заметил её ещё издалека и почувствовал, как напряжение, сжимавшее его со вчерашнего вечера, разом отпустило. Он подошёл к ней, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вчера тебя не было. Это прозвучало не как вопрос. Скорее как утверждение, за которым скрывалось слишком много всего. — Была занята, — ответила она коротко, даже не глядя на него. — Чем? — спросил он, и в голосе проскользнуло что-то, чего он не планировал. Она подняла взгляд, и он на секунду увидел в её глазах удивление, такое быстрое, что он почти не успел его заметить. — Личными делами, Энджин. Это было сказано с лёгким нажимом, и он должен был отступить. Любой нормальный человек отступил бы. Но Энджин не был нормальным, по крайней мере, когда дело касалось её. — Всё в порядке? — спросил он тише, наклоняясь чуть ближе, чтобы никто не слышал. — Если что-то случилось, ты можешь... — Всё в порядке, — перебила она. Она отвернулась, давая понять, что разговор окончен. Энджин постоял ещё секунду, потом послушался. Но весь день он то и дело ловил себя на том, что смотрит в её сторону, проверяет, всё ли с ней хорошо, здесь ли она, не случилось ли чего. С тех пор его навязчивость только усилилась. Он провожал её до комнаты после вечерних дежурств. Не напрашиваясь, не предлагая, просто оказывался рядом. — У тебя тоже комната в этой стороне? — спросила она однажды, когда они шли по пустому коридору. — Ага, — соврал Энджин, хотя его собственная находилась в противоположном крыле. Она не поверила, он это понял. Но ничего не сказала. Просто шла дальше, а он шёл рядом. Он начал оставлять ей вещи. Мелкие, незаметные. То упаковку тех самых консервированных сливок для кофе, которые доставал у снабженцев с боем. То новое лезвие для ножа, когда заметил, что её старое затупилось. То записку с расписанием дежурств, переписанную его рукой, она потеряла свою, а восстанавливать было некогда. — Энджин, — сказала она, когда в очередной раз нашла на своём столе то, чего там не было раньше. — Тебе не нужно это делать. — Что именно? — спросил он, изображая непонимание. — Всё это, — она обвела рукой пространство. — Я сама могу о себе позаботиться. — Я знаю, — ответил он, и в его голосе не было и тени сомнения. — Ты можешь всё. Я просто.. Помогаю. По-соседски. Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором смешались и усталость, и что-то ещё. — Соседи живут в соседних комнатах, — сказала она. — Твоя в другом конце штаба. Энджин открыл рот, чтобы выдать очередную нелепую отговорку, но она уже отвернулась, пряча в карман куртки новое лезвие, которое он принёс. Он не стал ничего объяснять. Просто улыбнулся её спине и ушёл, чувствуя, как в груди разливается то самое тепло, которое становилось всё сильнее с каждым днём. Он искал её повсюду. В столовой садился так, чтобы видеть её лицо. В коридорах замедлял шаг, если замечал впереди знакомый силуэт. Он не говорил лишнего, не лез с разговорами, когда видел, что она занята или устала. Он просто был рядом. — Ты как тень, — заметила она однажды, когда он появился в оружейной с совершенно дурацким предлогом проверить крепление своего ремня. — Я такой же полезный, — парировал Энджин, пристраиваясь рядом и делая вид, что сосредоточенно изучает свою пряжку. — Всегда рядом, не мешает, от солнца спасает. — Здесь нет солнца, — напомнила она. — От ламп спасает, — не сдавался он. — Знаешь, как они глаза утомляют? Сплошная польза. Она фыркнула. Энджин поймал себя на том, что замер, ожидая, не последует ли за этим звуком улыбка. Она не улыбнулась, по крайней мере, он не увидел. Но и не прогнала. Он стал чаще прикасаться. Случайно, между делом. Когда передавал ей что-то из рук в руки, на секунду задерживал пальцы на её ладони чуть дольше. Когда проходил мимо в узком коридоре, касался плечом её плеча, словно не рассчитал расстояние. Когда поправлял ремень, который она не могла застегнуть одной рукой, накрывал её пальцы своими, на мгновение, а потом отстранялся. Она не отстранялась. Не дёргалась. Не говорила, чтобы он убрал руки. И это молчаливое разрешение было для него дороже любых слов. Однажды они возвращались с задания. Усталые, грязные, с парой свежих царапин, которые бездна оставила на память. Энджин шёл сзади, как всегда, и смотрел на её спину, на то, как устало опущены плечи, как замедлился шаг. — Постой. — сказал он. Она послушалась. Обернулась. — Что? Он подошёл ближе, достал из кармана чистую салфетку, привычка, которую он приобрёл недавно, сам не зная зачем. Протянул руку и осторожно провёл ею по её щеке, стирая полосу грязи, оставленную взрывом. — У тебя тут, — сказал он тихо, не убирая руку сразу. Она замерла. Её глаза смотрели прямо на него, усталые, но ясные, без тени привычной настороженности. Энджин чувствовал тепло её кожи под пальцами, видел, как медленно поднимаются и опускаются её плечи, и понимал, что сейчас, именно сейчас, он переступает какую-то черту. Ту, за которой уже нельзя будет сделать вид, что ничего не происходит. Он убрал руку. Спрятал салфетку обратно в карман. — Пойдём, — сказал он, делая шаг назад, восстанавливая безопасную дистанцию. — Нас там ужин ждёт. Если, конечно, повара не съели всё сами. Она не ответила. Просто развернулась и пошла дальше, а он следом, как всегда. Но теперь между ними было что-то ещё. Что-то, что не требовало слов, не нуждалось в признаниях и обещаниях. Оно висело в воздухе, сгущалось в каждом случайном прикосновении, в каждом взгляде, который длился на секунду дольше положенного. Энджин чувствовал это каждой извилиной. Знал, что она тоже чувствует. Он не спешил. Не лез с объяснениями, не пытался дать этому имя. Он просто был рядом. Каждое утро в столовой, каждый вечер у её комнаты, каждый раз. Она перестала спрашивать, почему его комната в другом крыле, а он всё равно провожает её. Перестала закатывать глаза, когда он появлялся с очередным предлогом, чтобы задержаться рядом. Перестала делать вид, что не замечает его взглядов. Она просто принимала. Молча, без лишних слов, без объяснений. И это молчание было громче любых признаний. Энджин сидел на корточках в техническом отсеке, делая вид, что чинит что-то, что давно уже было исправно, и краем глаза наблюдал, как она раскладывает инструменты на соседнем столе. Её руки двигались плавно, уверенно, и он снова залюбовался тем, как она перебирает детали, как сосредоточенно хмурится, когда что-то идёт не так. Она поймала его взгляд. Не отвела глаза сразу, как делала раньше. Посмотрела в ответ спокойно, без вызова, но и без привычной стены между ними. — Твоя очередь за кофе сегодня, — сказала она ровно. — Не забудь. — Не забуду, — ответил он, и в голосе прозвучало что-то тёплое, живое, настоящее. Она кивнула и вернулась к инструментам. А Энджин остался сидеть, чувствуя, как в груди разрастается то самое большое, тёплое, невысказанное. То, что не требовало слов, потому что слова были лишними. Он не знал, как это называется. Или знал, но пока не готов был произнести. Но это было между ними. Растущее с каждым днём, с каждым прикосновением, с каждым утром, когда он видел её первой. Энджин улыбнулся своим мыслям, поднялся и пошёл за кофе. И она ждала.

Занка Ниджику.

Занка Ниджику ценил предсказуемость. В мире, где бездна могла выкинуть любой каприз, распорядок дня оставался единственной константой, за которую можно было держаться. По крайней мере, так было раньше. Теперь в этом идеально выверенном механизме появилась деталь, которая никак не хотела вставать на своё место. И этой деталью был он сам. Всё началось незаметно. Он поймал себя на том, что ищет её взглядом в столовой. Не специально. Просто когда заходил, взгляд автоматически скользил к её обычному месту у окна. Если она уже сидела там, он садился за соседний стол, делая вид, что это просто удобнее, ближе к выходу, быстрее сорваться по тревоге. Если её не было, он замирал на секунду, а потом занимал любое место, потому что разницы уже не было. Он начал замечать мелочи. Как она листает страницы, когда читает отчёты. Как крутит в пальцах ручку. Как хмурится, когда что-то идёт не по плану, и эта морщинка между бровей появлялась ровно за три секунды до того, как она начинала действовать. Он знал эти секунды. Считал их. Странно. Сначала он списал это на тренировку наблюдательности. Хороший боец должен знать напарника как самого себя, реакции, привычки, слабые места. Так говорили старшие напарники. Так учили. Он просто оттачивает навык. Но когда он понял, что может отличить её шаги от шагов любого другого человека в коридоре, оправдание перестало работать. Коридоры штаба были выложены одинаковой плиткой, и каждый, кто по ним ходил, оставлял свой ритм. Занка узнавал этот звук за три поворота до того, как она появлялась в поле зрения. И каждый раз его пальцы сжимались в кулаки, а потом разжимались. Потому что не было причины напрягаться. Не было угрозы. Было что-то другое. Однажды на совместном задании она поскользнулась на мокрой после дождя крыше. Он поймал её за локоть раньше, чем она успела потерять равновесие. Раньше. Его рука сомкнулась вокруг её предплечья, и на долю секунды он почувствовал тепло её тела через ткань формы. Она улыбнулась, кивнула в знак благодарности, и они продолжили путь. А Занка шёл следом и не мог разжать пальцы. Он держал эту руку в кулаке, словно пытался удержать то мгновение, которое уже прошло. После этого он начал избегать её. Это случилось не в один день. Сначала просто мелкие отступления от привычного расписания. Вместо того чтобы завтракать в обычное время, он приходил на полчаса раньше или на час позже. На тренировках выбирал дальний конец, хотя раньше они всегда разминались рядом. В коридоре, слыша её шаги, сворачивал в другой проход. Он не мог объяснить, зачем это делает. Просто становилось трудно дышать, когда она оказывалась слишком близко. Не то чтобы трудно, лёгкие работали исправно. Но что-то в груди сжималось, и это чувство было настолько чуждым. Он стал чаще тренироваться в одиночку. Задерживался в зале после того, как все уходили. Отрабатывал удары с таким ожесточением, что сбивал костяшки в кровь. Боль помогала. Она возвращала ясность, стирала туман, который почему-то наползал на мысли, стоило ей войти в комнату. — Ты себя гробишь, — сказал ему однажды медик, перематывая израненные руки. — Нормально, — ответил Занка, глядя в стену. Он не мог сказать, что это единственный способ заставить себя не думать о том, как она поправляет волосы. Или о том, как её голос звучит, когда она произносит его имя. Его имя. Она произносила его иначе, чем другие. Не громче, не тише, не быстрее. Просто по-другому. И это «по-другому» врезалось в память с первой же совместной миссии и больше не отпускало. Однажды вечером он шёл по коридору, погружённый в свои мысли, и не услышал шагов. А она вышла из-за поворота, внезапно, и они столкнулись плечами. Она, ничего, даже не покачнулась. А он дёрнулся так, словно его ударило током. — Ты ранен? — она посмотрела на него с недоумением. — Всё нормально, — ответил он, отступая на шаг. Потом ещё на шаг. — Я просто.. Задумался. Она хотела что-то сказать, но он уже развернулся и пошёл в другую сторону. Быстро, почти бегом. Он слышал, как она окликнула его один раз, второй, но не обернулся. В ту ночь он не спал. Лежал на койке, уставившись в потолок, и пытался понять, что с ним происходит. Это не было похоже ни на что из известного. Не страх. Не злость. Не слабость. Какое-то другое, тёплое, невыносимое чувство, которое заставляло сердце биться быстрее, а разум отключаться. «Это опасно, — сказал он себе. — Любое отвлечение на поле боя смерть. Моя и её.». Мысль о том, что он может не успеть, может промедлить, может ошибиться, потому что в голове вдруг всплывёт воспоминание о её улыбке, эта мысль была страшнее любой твари из бездны. Он стал избегать её ещё усерднее. Перестал сидеть с ней в столовой, даже случайно. Если она заходила в зал, он под каким-нибудь предлогом уходил. На общих построениях стоял в другом конце шеренги. На задания, если была возможность, просил другую пару. Белокурая очкастая дама заметила это. — У вас что-то с напарницей? — спросил она однажды, когда Занка пришёл с очередной просьбой о смене состава. — Нет, — ответил Занка слишком быстро. — Выглядит иначе, — Сэмиу посмотрела на него поверх очков. — Она ко мне приходила. Спрашивала, не обидела ли она тебя чем. Занка замер. — Что ты ей сказала? — Сказала, что не знаю, — пожала плечами. — Правду. Но я то вижу. А ты видишь? Занка молчал. Знал слишком много и слишком мало одновременно. Знал, что не может находиться рядом, потому что тогда мир переставал быть предсказуемым. Знал, что её голос заставляет его забываться. Знал, что если она улыбнётся ему, он сделает что угодно, глупое, опасное, непоправимое. Но он не мог сказать это вслух. — Всё в порядке, — сказал он вместо этого. — Просто… Нужно время. — Время на что? Занка не ответил. Ушёл в свою комнату, не попрощавшись. Она подкараулила его через три дня. Он возвращался с ночной тренировки, усталый, вымотанный, с забинтованными руками и пустой головой, именно в таком состоянии было легче всего не думать. Он свернул в пустой коридор, ведущий к общежитию, и вдруг понял, что слышит её шаги. Сзади. Метров за десять. Не нагоняет, просто идёт. Так же тихо, уверенно, с тем же коротким стуком обуви. Занка ускорил шаг. Она ускорилась тоже. Он почти побежал. Она побежала следом. — Занка! Он остановился. Не потому, что хотел. Просто ноги перестали слушаться, когда она произнесла его имя. Вот так, не громче, не тише, не быстрее. По-другому. Не честно, его это бесило. Она подошла. Встала напротив. В коридоре было темно, только лунный свет пробивался сквозь узкое окно в торце, выхватывая из темноты силуэты. — Что происходит? — спросила она. Голос был ровным, но Занка слышал в нём то, что другие, возможно, не различили бы. Обиду. — Ты меня избегаешь неделю уже. Я что-то сделала не так? — Нет, — его голос прозвучал глухо. — Тогда почему? Он смотрел на неё. На лунный свет, запутавшийся в её волосах. На тени под глазами, она тоже плохо спала последние дни, это было заметно. На её руки, сжатые в кулаки, она волновалась тоже, но старалась не показывать. Ему хотелось сказать ей всё. Про то, как считает её шаги. Про то, как боится, что однажды на задании его рука дрогнет, потому что сердце будет биться слишком громко. Про то, что он стал слабее с тех пор, как понял, что чувствует. Но он не мог. Потому что если сказать это вслух, всё изменится. А он пока не знал, как жить в изменившемся мире. — Я не могу, — сказал он наконец. — Просто.. Я не могу сейчас. Дай время. — Время на что? — она повторила вопрос Сэмиу. Он не ответил. Развернулся и ушёл, оставив её одну в тёмном коридоре, под лунным светом, который теперь падал только на неё. Он шёл, не оборачиваясь. Слышал, как она не двинулась с места. Слышал её дыхание, ровное, спокойное, даже когда она злилась. Слышал, как тишина становилась тяжелее с каждым его шагом. Занка вошёл в свою комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Пот скатился. Руки дрожали. В груди было пусто и жарко одновременно, и это чувство не проходило, сколько бы он ни тренировался, ни сбивал костяшки в кровь. Он не знал, сколько ещё сможет бежать. Не знал, куда бежать, если она всё равно оказывалась в конце любого коридора, в любой мысли. Как ему смотреть ей в глаза. Потому что если посмотрит, уже не сможет отвернуться. А если не сможет отвернуться, значит, проиграл. Не врагу. Чему-то гораздо более страшному, потому что у этого врага не было слабых мест, которые можно было бы ударить. Или они были, но бить по ним он не мог. Даже чтобы спасти себя. Потерпи, и он справится с этим.

Август Стильза.

Мастерская Августа Стильзы всегда была его единственным миром. Здесь каждый винтик знал своё место, каждая пружина имела предназначение, а хаос был лишь иллюзией, за которой скрывался строгий, выверенный порядок непонятного гениального разума. Но в последние дни или недели? Август перестал следить за временем, как только это стало происходить, в его мире появилось нечто, что не вписывалось ни в одну схему. Нечто, что заставляло его просыпаться по утрам с ощущением, будто внутри зажгли новую лампу. Ту самую, которую он никак не мог запатентовать, потому что не понимал принципа её работы. Это началось с мелочей. Август сидел за кульманом, вычерчивая новую систему, когда его рука вдруг замерла на полпути. Карандаш повис в воздухе. Он нахмурился, посмотрел на линию, которую только что провёл, и понял, что не помнит, как её рисовал. Мысли утекли куда-то в сторону, оставив в голове странное, тёплое, совершенно ненужное воспоминание, как она поправляла прядь волос, склонившись над ящиком с деталями. Как свет лампы падал на её скулы. Как её пальцы перебирали шестерёнки, и ни одна из них не звякнула. Август отложил карандаш. Потом взял снова. Потом отложил. Потом встал, прошёлся по мастерской, задел локтем стопку журналов, которые рухнули на пол с таким грохотом, что он даже не вздрогнул, привык. Он подошёл к столу, где лежал наполовину разобранный прототип, взял в руки отвертку, посмотрел на неё, положил обратно. — Работать надо, — сказал он вслух, и голос прозвучал глухо, неубедительно. — Работать. Работать. Работать. Он сел на табурет, сложил руки на коленях и уставился в стену, на которой висел её старый респиратор, тот самый, который он пытался надеть на неё, когда она болела. Он так и не довёл его до ума. Регулируемые лямки остались в чертежах, а сам респиратор висел на гвозде, и Август смотрел на него так, будто видел впервые. — Это идиотизм, — сообщил он респиратору. Респиратор молчал. Он встал, подошёл к стене и снял конструкцию с гвоздя. Повертел в руках. Её волосы запутались в застёжках тогда, он помнил, несколько нитей остались на металле. Он их не убрал. Он тогда долго смотрел на них, потом зачем-то аккуратно смотал и положил в спичечный коробок, который теперь лежал в ящике стола, среди самых важных чертежей. Август замер. Потом сунул респиратор под мышку, выдвинул ящик, достал коробок, открыл, посмотрел на волосы, закрыл, убрал обратно. Респиратор повесил на место. И всё же, когда она пришла в следующий раз, а она стала приходить чаще, то помогала с сортировкой, то приносила еду, то просто сидела в кресле, читая какую-то книгу, пока он возился с механизмами, он понял, что ждал этого. Ждал с самого утра, с той минуты, как открыл глаза, ещё не успев понять, чего именно ждёт. Он встретил её на пороге, и это было так неожиданно для неё, что она даже остановилась, приподняв бровь. Август стоял в дверях, растрёпанный, в комбезе, застёгнутом сегодня на все пуговицы правильно, он проверял трижды, и сжимал в руках нечто, напоминающее сложный механический цветок из тонких металлических лепестков. — Это тебе, — выпалил он, сунув конструкцию ей в руки, прежде чем она успела сказать хоть слово. — Открывается. Закрывается. Смотри. Он дёрнул за маленький рычажок, и металлические лепестки разошлись в стороны, обнажив сердцевину из крошечных шестерёнок, которые крутились с мягким, успокаивающим жужжанием. Потом он потянул за другой рычажок, и лепестки сомкнулись обратно, приняв форму плотного бутона. — Реагирует на тепло, — добавил он быстро, не глядя ей в глаза. — Если держать в руках, лепестки раскрываются медленнее. Если поставить на холодную поверхность, закрываются быстрее. Бесполезная штука. Вообще никакой практической ценности. Он отступил на шаг, потом на два, упёрся спиной в верстак и замер, наблюдая за тем, как она рассматривает его поделку. Она держала механический цветок в своих лёгких руках, и устройство не скрипело, оно работало идеально, мягко, словно всегда принадлежало ей. Август выдохнул. Он даже не заметил, что задерживал дыхание. С этого дня всё пошло кувырком. Он начал делать для неё вещи. Много вещей. Он не мог остановиться. Каждую ночь, когда мастерская погружалась в тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем настенных часов, Август сидел за столом и мастерил. Он впадал в какое-то странное состояние, когда руки двигались быстрее мысли, а мысли крутились вокруг одного, чтобы ей было удобно. Чтобы ей было приятно. На следующее утро она нашла на своём стуле маленькую грелку, вшитую в мягкий чехол из старого свитера, который грел ровно сорок минут, ровно столько, сколько он высчитал, глядя на то, как долго она обычно пьёт чай. Через день, подставку для книг, которая удерживала страницы открытыми на нужном месте и не давала книге закрыться, даже если её отпустить. Ещё через день, подвеску из маленьких крутящихся колец, каждое из которых вращалось независимо от других, создавая гипнотический, успокаивающий узор. Она принимала всё это с той самой лёгкостью, которая сводила его с ума. Не удивлялась, не задавала лишних вопросов. Просто улыбалась, иногда едва заметно, иногда шире и говорила «Спасибо, Август». А он кивал, отворачивался и начинал делать следующее. Он перестал спать нормально. Не потому, что не мог, потому, что не хотел тратить время на сон, когда можно было сделать ещё что-то. Ещё одну вещь. Ещё одно доказательство того, что он думает о ней. Постоянно. Всё время. Каждую секунду, даже когда его руки были заняты чертежами для штаба, даже когда он ремонтировал снаряжение для уборщиков, даже когда спорил с начальством о бюджете на материалы, её образ стоял перед глазами, и он ничего не мог с этим поделать. Он начал оставлять вещи там, где она их обязательно найдёт. Не вручал лично, просто раскладывал по мастерской, будто они всегда здесь были. На подоконник клал маленькую шкатулку с секретным замком, который открывался, только если нажать на определённую последовательность выступов. На полку, лампу, которая давала мягкий, рассеянный свет, идеальный для чтения. На стул, плед с подогревом, который он собрал из старых обогревателей и куска ткани, найденного на складе. Она приходила, находила, улыбалась. Он наблюдал из угла, делая вид, что занят чем-то важным, и его сердце билось так, будто он собрал вечный двигатель. Но потом ему стало мало просто делать вещи. Он начал следовать за ней по мастерской. Не навязчиво, или ему так казалось, но он всегда оказывался рядом. Она садилась на диван, он находил предлог подойти к верстаку, который стоял в двух шагах. Она подходила к стеллажу с деталями, он вдруг вспоминал, что ему нужно срочно проверить ящик номер семь, который был как раз напротив. Она тянулась к верхней полке за какой-то мелочью, он оказывался за её спиной, протягивал руку выше её головы и доставал нужное. — Август, — сказала она однажды, обернувшись, и он оказался так близко, что мог разглядеть каждую ресницу. — Мне нужно было взять отвёртку, — сообщил он, не двигаясь с места. — Она у тебя за спиной. Отвёртки за её спиной не было. Она лежала на другом конце мастерской, и Август это прекрасно знал. Но она не указала на его ложь. Просто посмотрела на него тем взглядом, от которого у него внутри всё переворачивалось, и вернулась к своим делам. Август постоял ещё секунду, потом развернулся, дошёл до верстака, взял первую попавшуюся деталь и уткнулся в неё, чувствуя, как горят уши. На следующий день он сделал для неё кольцо. Не обручальное, он бы не посмел, он вообще не думал об этом, он просто делал, которое меняло цвет в зависимости от температуры тела. Если ей было холодно, металл становился тёмно-синим. Если тепло, золотистым. Если она волновалась, он научился определять это по пульсу, который чувствовал через тонкий сенсор, кольцо начинало мерцать мягким, тёплым светом. Он подарил его, просто положив на стол рядом с её чашкой. Она заметила не сразу, только когда допила чай и поставила кружку на место. Август в этот момент сидел на корточках у раскрытого системного блока старого терминала и делал вид, что пытается понять, почему он не включается. На самом деле он просто смотрел на её руки. Она взяла кольцо, повертела, надела на палец. — Прикольно, — сказала она тихо. Август замер. Кольцо начало мерцать. Он видел это краем глаза, мягкий, пульсирующий свет, который означал, что её сердце бьётся быстрее. Она волновалась. — Там внутри сенсор, — выпалил он, не поднимая головы. — Я его закапсулировал в сплав, так что он не давит, не мешает. Световая индикация зависит от... Ну, от разных факторов. Температура, давление, пульс. Я сделал её мягкой, чтобы не раздражала глаза. Можно носить постоянно, в воде не портится, на механические воздействия реагирует слабо, но если ударить сильно, конечно... — Август, — перебила она. — ...Может нарушиться калибровка, но это легко исправить, я могу настроить... — Август. Он замолчал. Поднял голову. Она смотрела на него с той самой полуулыбкой, которая делала его колени ватными. Кольцо на её пальце мерцало ровным, тёплым светом, и он не мог отвести взгляда. — Спасибо, — сказала она. — Всегда пожалуйста, — ответил он, поднимаясь и делая шаг назад, потом второй, третий, пока не упёрся спиной в стену. — Просто эксперимент. Я много чего делаю. Это не специально. То есть специально, не то чтобы... Он замолчал, потому что понял, что несёт полную чушь. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то такое, от чего он забыл все слова, которые знал. Все схемы. Все чертежи, которые когда-либо рисовал. Он стоял, прижавшись спиной к холодной стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и не мог отвести взгляда от её пальцев, от кольца, которое светилось всё ярче, потому что она смотрела на него так, что всё внутри у него переворачивалось. — Ты красный, — заметила она. — Это от жары, — быстро ответил Август. — В мастерской душно. Надо проветрить. Я сейчас. Он рванул к окну, распахнул его с такой силой, что ручка едва не оторвалась, и уставился в серое небо, делая глубокие вдохи, пытаясь унять этот бешеный ритм внутри. Но даже холодный воздух не помогал, потому что в груди горело что-то новое, незнакомое, неуправляемое, и это что-то, как лучший из его механизмов, работало без остановки. Он услышал её шаги. Лёгкие, но он научился различать их среди тысячи других звуков. Она подошла и встала рядом, и он почувствовал тепло её плеча через рукав. Кольцо на её пальце отбрасывало мягкий тёплый блик на подоконник. — Ты сегодня много работал, — сказала она. — Не спал? — Спал, — солгал он. Он не спал третьи сутки, потому что переделывал внутренний механизм кольца три раза, пока не добился идеальной чувствительности сенсора. — Выспался. Отоспался. Даже больше, чем нужно. — Август. Он не обернулся. Боялся. Боялся, что если посмотрит на неё сейчас, то сделает или скажет что-то, что нельзя будет исправить. Что-то, что нарушит этот хрупкий порядок, который он выстроил вокруг них, порядок из подарков, заботы и постоянного присутствия, который позволял ему быть рядом, не переступая невидимой черты. Но она не требовала, чтобы он обернулся. Она стояла рядом, и он чувствовал её, каждым винтиком в своей безумной голове. — Завтра дождь будет, — сказал он вдруг, глядя в окно. — Я слышал по радио. У тебя куртка тонкая. Я сделаю тебе накидку. Водонепроницаемую. И капюшон, чтобы волосы не намокали. Я уже прикинул раскрой, ткани у меня достаточно, осталось только... — Август, — сказала она снова, и в её голосе была улыбка. Он её не видел, но она улыбается. — ...Проработать систему вентиляции, чтобы не запотевало, и добавить светоотражающие элементы, чтобы в темноте было видно, потому что у нас в коридорах освещение... Она положила руку ему на плечо. Легко. Он замолчал на полуслове, потому что всё внутри него оборвалось и собралось заново в новом, неправильном, нелогичном порядке. — Ты сделаешь накидку, — сказала она спокойно. — Но сначала поешь. И поспишь. Хотя бы немного. — Я не голоден, — соврал он, хотя желудок предательски заурчал. — Август. Он вздохнул. Медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на неё. Она стояла так близко, что он мог коснуться её щеки, если бы протянул руку. Кольцо на её пальце горело ровным, тёплым золотом, и он знал, что означает этот свет, знал, потому что сам вшил эту функцию в механизм, но сейчас, видя её глаза, он понял, что дело не в сенсорах. Не в схемах, которые он выводил ночами. Она смотрела на него, и в её взгляде было что-то такое, что ни один прибор не измерит, ни один чертёж не опишет. — Ладно, — сказал он, сдаваясь. — Поесть. И поспать. Но сначала я доделаю регулятор для подогрева, он почти готов, осталось только... — Август. — ...Припаять три контакта, это займёт минуту, от силы две... — Август! Она взяла его за руку. Пальцы у неё были прохладные, он сразу почувствовал через тонкую ткань рукава, и кольцо на мгновение потускнело, а потом снова загорелось ярче, когда он инстинктивно сжал её ладонь в ответ. — Чай, — сказала она. — И бутерброд. А потом спать. Он посмотрел на их соединённые руки. На кольцо, которое мерцало на её пальце, синхронно с его сердцебиением, потому что он настроил его так, что сенсор реагировал не только на её пульс, но и на его собственный, рядом стоящий, когда они были рядом. Ещё одна бесполезная, безумная деталь. Ещё одно доказательство того, что он потерял голову. — Чай, — повторил он, как эхо. — Бутерброд. Потом спать. Она кивнула, и он позволил увести себя от окна, от стены, от всех этих чертежей и механизмов, которые раньше были всем его миром. Она вела его за руку, и он шёл, чувствуя, как её пальцы мягко сжимают его ладонь, и понимая, что всё это время он был идиотом. Потому, что не понимал простой, очевидной вещи, которая сейчас сияла на её пальце ровным, тёплым, неугасимым светом. Она села на диван, потянула его за собой, и он опустился рядом, чувствуя, как продавленные пружины скрипят под его весом. Она отпустила его руку только для того, чтобы налить чай из термоса, который принесла с собой, горячий, крепкий, пахнущий травами. Протянула ему кружку, и он взял её, чувствуя тепло. Она смотрела, как он пьёт. Он пил, и его руки почти не дрожали. Почти. — Август, — сказала она, когда он опустил пустую кружку на стол. — Ты сегодня слишком громко стучал. — Я? — Он нахмурился. — Я стучал? Когда? — Всё утро. — В её голосе слышалась усмешка. — Я слышала из коридора. Ты перекладывал детали в ящиках. Гремел. Ронял. — Это... — начал он и запнулся. Потому что она была права. Обычно она слышала только тишину, когда он работал. А сегодня он действительно гремел. Потому что не мог сосредоточиться. Потому что думал о ней. Потому что ждал её. — Ты меня отвлекаешь, — вдруг выпалил он, и это было так неожиданно для них обоих, что она замерла. — Ты приходишь, и я... я не могу работать. Я думаю о том, что сделать для те.. Он замолчал, понимая, что сказал слишком много. Что сейчас она встанет, возьмёт свою книгу, уйдёт, и больше не вернётся, потому что он сумасшедший, местный псих, который не умеет держать дистанцию, не умеет быть нормальным, не умеет.. Она не встала. Она сидела на диване, смотрела на него, и кольцо на её пальце горело так ярко, что, казалось, могло осветить всю мастерскую. — Я знаю, — сказала она. Он не понял. Переспросить не смог, потому что слова застряли где-то в горле. Она пододвинулась ближе, что он чувствовал запах её волос, что-то лёгкое, цветочное, совершенно не вязавшееся с запахом, пропитавшим его мастерскую. — Я знаю, что ты не спишь, — сказала она. — Знаю, что ты делаешь вещи по ночам. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, оправдаться, объяснить, сказать, что это был эксперимент, техническая деталь, ничего личного, просто... Она приложила ладонь к его губам. — Я все равно не поверю. — сказала она тихо. Губами касаясь своих пальцев. Она убрала руку, и он почувствовал, как тепло её пальцев осталось на его губах, или ему только показалось. Он сидел, не дыша, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот момент, который длился всего несколько секунд, но казался вечностью. Она откинулась на спинку дивана, взяла со стола книгу, открыла на заложенной странице и начала читать, как будто ничего не произошло. Как будто не сказала ему, что всё знает. Как будто не коснулась его лица. Август сидел рядом, чувствуя, как в груди что-то гудит, стучит, переливается через край, и не мог заставить себя встать. Не мог вернуться к работе. Не мог думать ни о каких чертежах, схемах, прототипах. Он мог только сидеть и смотреть на её профиль, освещённый лампой, на её пальцы, перелистывающие страницы, на кольцо, которое мерцало в такт его сердцу. Она улыбнулась. Он видел это краем глаза, лёгкий изгиб губ, который делал её лицо ещё более.. Он не знал, как это назвать. В его словаре не было таких слов. Только чертежи, формулы, цифры. — Иди работай, — сказала она. — Не хочу, — ответил он, и это было настолько непохоже на обычного Августа, который никогда не мог усидеть на месте, если рядом оставалась несделанная работа, что она всё-таки подняла глаза. Они смотрели друг на друга. Кольцо на её пальце горело ярко. Он чувствовал, как его собственное сердце отбивает тот же ритм, быстрый, неровный, безумный. — У тебя круги под глазами, — заметила она. — Знаю, — кивнул он. — Ты должен спать. — Знаю. — Тогда почему ты не спишь? Он помолчал. Посмотрел на её руки, сжимающие книгу. На кольцо. На тёплый свет, который оно отбрасывало на страницы. — Если засну, то когда проснусь, тебя уже не будет, — сказал он. Слова вырвались сами. Он не планировал их говорить. Не собирался. Но они вышли, тихие, хриплые, настоящие, и повисли в воздухе, и он не мог их забрать обратно. Она не ответила. Не сказала, что он глупый. Не засмеялась. Не встала и не ушла. Она просто положила книгу на стол, повернулась к нему, взяла его руку в свои, обеими руками и сжала так, что он почувствовал каждый сустав, каждую косточку. Он смотрел на их соединённые руки. На её пальцы, обхватившие его ладонь. На кольцо, которое сияло ярче всех ламп в его мастерской. Она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ, неуверенно, криво, как человек, который давно не практиковался в таких вещах. — Поспи, — сказала она. — Я ещё здесь побуду. Он хотел сказать, что не сможет заснуть. Что его голова слишком громкая, мысли слишком быстрые, сердце слишком тяжёлое. Что он не умеет просто спать, когда рядом сидит она, когда её руки держат его руку, когда кольцо на её пальце светится в такт его пульсу. Но он закрыл глаза. И почувствовал, как её пальцы гладят его ладонь, лёгко. Так же, как она держала его механический цветок. Так же, как она касалась всего, что он делал для неё. Да, он не как все. Но проявляет свою манию как все, по-своему. Прими его "не нормальным".

Фолло Тунито.

Весна в этом году пришла поздно. Даже по меркам их мира, где понятия времён года давно стёрлись в пыль вместе с календарями и надеждами на урожай. Токсичный снег сошёл только к середине апреля, обнажив почерневшую, выжженную землю, на которой ещё долго не могло ничего вырасти. Но в воздухе уже не было того пронизывающего холода, который заставлял их каждую ночь жаться друг к другу под одним одеялом, и Фолло поймал себя на мысли, что скучает по этому холоду. Потому что вместе с ним ушла и та вынужденная близость. Он сидел на подоконнике их убежища, поджав под себя ноги, и смотрел на улицу. Внизу, во дворе, девочка пыталась наладить старую тележку, которую они нашли на свалке. Идея была простая, если приделать к ней колёса от детской коляски, можно будет возить больше вещей за одну ходку, не рискуя здоровьем. Фолло предложил помочь, но она отмахнулась, сказав, что справится сама, и теперь он наблюдал за ней из окна, сам не зная, зачем. Она возилась с колёсами уже около часа. Фолло видел, как она примеряет одну ось, потом другую, как отходит на шаг, оценивая результат, и снова склоняется над тележкой. Её волосы выбились из-под капюшона, и ветер, всё ещё холодный, но уже не такой морозный, играл с ними, отбрасывая на лицо. Она не обращала на это внимания, сосредоточенно затягивая какую-то гайку старым разводным ключом, который они нашли в том же ящике, что и шило. Фолло вдруг подумал, что мог бы уже давно спуститься и помочь. Вместе они управились бы быстрее, и тогда у них осталось бы больше времени на другие дела. Но он продолжал сидеть на месте, словно прикованный, и в его груди росло странное, непонятное чувство. Оно возникло не сегодня. Оно росло в нём уже давно, как тот самый подснежник, который, по слухам, можно было найти в лесах за старым шоссе, если верить книгам, которые им иногда попадались. Фолло никогда не видел подснежников. Он вообще редко видел что-то живое, кроме крыс и изредка птиц, которые не боялись токсичного воздуха. Но ему казалось, что чувство внутри него должно выглядеть именно так, крохотным, пробивающимся сквозь мёрзлую землю к свету. Он вспомнил, как впервые заметил это чувство. Это было неделю назад, когда они возвращались с дальней вылазки. Он нёс рюкзак с найденными банками тушёнки, она шла впереди, высматривая патрули. На полпути начался дождь, не тот, ядовитый, от которого нужно прятаться, а обычный, весенний, редкий в их районе. Она подняла голову к небу, подставив лицо каплям, и рассмеялась. Просто рассмеялась, запрокинув голову, и вода стекала по её щекам, смешиваясь с грязью, но ей было всё равно. Фолло тогда остановился и смотрел на неё, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Она поймала его взгляд и спросила, что случилось. Он только покачал головой и пошёл дальше, не найдя слов. Но с того дня это чувство не отпускало его. Теперь, глядя, как она возится с тележкой, он ощущал его с новой силой. Ему хотелось быть рядом с ней. Не для того, чтобы помогать или защищать, но и это тоже. Слышать её дыхание, чувствовать тепло её плеча, когда они идут рядом, видеть, как она щурится, когда ветер бросает ей в лицо волосы. Он осознавал, что запомнил всё. Как она смеётся, когда он говорит что-то смешное. Как она хмурится, когда у неё что-то не получается. Как она кусает губу, когда сосредоточена. Как она поправляет воротник его куртки, когда замечает, что тот вывернут. Как её рука находит его руку в темноте, когда они засыпают, и он чувствует её пальцы даже сквозь сон. Он запомнил всё, но не знал, что с этим делать. Спуститься вниз? Сказать что-нибудь? Но что? «Не нужна помощь»? «Может зайдём перекусим»? Эти слова казались ему такими неуместными и чужими в их мире, где выживание было единственным языком, который все понимали. Он остался на подоконнике. — Фолло! — её голос донёсся снизу. — Иди посмотри! Кажется, получилось! Он спрыгнул вниз, прошёл через комнату и вышел на лестничную клетку. Внизу, во дворе, она стояла рядом с тележкой и улыбалась ему снизу вверх, запыхавшаяся, с красными от холода щеками и мокрыми от пота волосами. — Смотри! — крикнула она и толкнула тележку вперёд. Колёса, явно снятые с чего-то другого, заскрипели, но поехали. Тележка проехала пару метров, вильнула и остановилась, уперевшись в бордюр. — Ну, почти получилось. Фолло спустился во двор, не торопясь, стараясь, чтобы шаги были ровными, хотя внутри всё прыгало. — Колесо слева перекошено, — сказал он, подходя ближе. — Наверное, крепление погнулась. — Знаю, — она вздохнула, опираясь на ручку тележки. — Но ехать можно. По крайней мере, не волочить всё на себе. Она провела рукой по лицу, стирая пот, и Фолло заметил, что на её пальце, том самом, которым она втирала мазь в его порез, красная ссадина. Она поранилась, пока возилась с железом, и даже не заметила. — Ты поранилась, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, не так, как он хотел. Она посмотрела на свою руку, удивившись. — А, это ерунда. Не заметила даже. Фолло молчал. Ему хотелось взять её руку в свои, как она брала его, когда он ранился. Осторожно, не причиняя боли. Рассмотреть ссадину, спросить, не больно ли. Но он не мог. Что-то мешало ему сделать этот простой шаг, хотя раньше он делал это без раздумий. — Давай я закончу, — предложил он, отводя взгляд. — Ты и так уже намучилась. — Нет, я сама, — она улыбнулась. — Я хотела тебе сюрприз сделать. Тележку починить, чтобы ты не таскал всё на себе. Ты же постоянно рюкзак перегружаешь. Фолло поднял глаза. Она смотрела на него с той самой улыбкой, тёплой, немного виноватой, словно её сюрприз не удался, но она всё равно надеялась, что ему понравится. Ему понравилось слишком сильно. — Спасибо, — сказал он, и это слово прозвучало тяжелее, чем обычно. — Но я всё равно помогу. Вдвоём быстрее. Она не стала спорить. Они вместе склонились над тележкой, и Фолло вдруг оказался так близко к ней, что чувствовал запах её волос, какой-то странный, незнакомый запах. Что-то вроде старой ткани, высушенной на ветру, и, может быть, той самой весны, которую он так редко чувствовал. Их руки встретились, когда они одновременно потянулись к одному и тому же колесу. Фолло отдёрнул пальцы, словно обжёгся. Она посмотрела на него с удивлением, но ничего не сказала. — Ты сегодня какой-то странный, — заметила она, возвращаясь к работе. — Просто задумался, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно. Они работали молча. Фолло держал ось, пока она наживляла гайку, потом поменялись. Он чувствовал её присутствие, как она дышит, как двигается, как иногда, когда нужно было передать инструмент, её пальцы задерживались на его ладони дольше. Или ему только казалось? К закату тележка была готова. Они откатили её в подъезд, спрятали в углу, прикрыв старым полотном. Она устало опустилась на ступеньки, вытянув ноги. Фолло сел рядом, оставив между ними расстояние, которого раньше не было. — Хорошо получилось, — сказала она, глядя на тележку. — Теперь можно будет больше приносить. Может, даже туда, на старую станцию, сходим. Говорят, там целые склады были. — Опасно, — ответил Фолло. — Везде опасно, — она повернулась к нему. — Но вместе мы, как всегда, справляемся. Она сказала это просто, как о чём-то само собой разумеющемся. «Как всегда». Словно они всегда были вместе. Словно так будет всегда. Фолло смотрел на её профиль, усталый, но спокойный, и внутри него тот самый подснежник расправлял лепестки, пробиваясь сквозь застывшую землю. — (Имя читателя), — позвал он. — Ась? — Думаю.. — он запнулся, чувствуя, как слова застревают в горле. Ему хотелось сказать что-то важное, то, что он чувствовал каждый раз, когда смотрел на неё. Но язык не поворачивался. — Что? — она повернулась к нему, и в её глазах было любопытство, но не насмешка. — Ты права, — выдохнул он. — Вместе мы справляемся. Она улыбнулась, кивнула и отвела взгляд. Фолло почувствовал, как внутри всё сжимается от разочарования. Не то. Совсем не то, что он хотел сказать. Они сидели на ступеньках, и вечер опускался на их разбитый двор, окрашивая стены домов в густую синеву. Где-то далеко завыл ветер, предвещая ночной холод. Она поёжилась, и Фолло, не думая, снял с себя куртку и накинул ей на плечи. — Зачем? — она удивилась. — Ты же замёрзнешь. — Не замёрзну, — ответил он, хотя ветер уже пробирался под его кофту. — Тебе нужнее. Она хотела возразить, но он перехватил её взгляд и покачал головой. Она замолчала, только поправила куртку на плечах, укутываясь в неё. В её движении было что-то такое, отчего у Фолло защемило сердце. Она закуталась в его куртку так же, как закутывалась в одеяло по ночам, бережно, словно это было единственное тепло в мире. А для неё, наверное, так и было. Они поднялись в убежище, когда уже стемнело. Она сразу легла на свою половину дивана, укрываясь его курткой и своим одеялом. Фолло замешкался у окна, глядя на редкие огни вдалеке. — Ты идёшь? — спросила она из темноты. — Сейчас, — ответил он, но не двигался. Он знал, что если ляжет сейчас, то окажется рядом с ней. Как всегда. Как было каждую ночь, когда холод заставлял их жаться друг к другу. Но сейчас было не так холодно. И он боялся, что если окажется рядом, то не сможет сдержать того, что росло в нём. Но она ждала. Он слышал её дыхание,ровное, спокойное, и понимал, что она не уснёт, пока он не ляжет. Он подошёл к дивану, лёг на свой край, оставив между ними пространство, которого хватило бы ещё на одного человека. Но через минуту он почувствовал, как одеяло зашевелилось, и её рука нащупала его плечо. — Ты дрожишь, — сказала она, и в её голосе была тревога. — Иди сюда. Простынешь. Она потянула его к себе, и Фолло не сопротивлялся. Он чувствовал, как её тело прижимается к его спине, как она укутывает их обоих одеялом, как её дыхание касается его затылка. — Так теплее, — прошептала она. Теплее. Да. Но не только от одеяла. Фолло лежал, чувствуя её руку на своей спине, и боялся дышать. Он слышал, как бьётся его сердце, слишком громко, слишком часто, и надеялся, что она не слышит. Или, может быть, надеялся, что слышит. — Фолло, — прошептала она, и её голос был совсем близко. — ..? — Ты сегодня весь день странный. Он замер. Она говорила тихо, почти не размыкая губ, и её рука лежала на его спине, зоне сердца, чувствуя, как колотится. — Просто задумался, — повторил он свою утреннюю ложь. Она помолчала. Потом её пальцы чуть сжались на его кофте и она сказала. — Ты всегда задумчивый. Он не ответил. Он не знал, что сказать. Как объяснить то, что не укладывалось в слова, которыми они привыкли пользоваться? Как сказать, что он боится засыпать рядом с ней, потому что утром просыпаться становится всё труднее? Как признаться, что он запомнил все её жесты, все слова, все взгляды, и теперь они преследуют его даже во сне? Она не стала спрашивать дальше. Только её рука легла на его плечо, пальцы коснулись шеи, осторожно, как всегда, словно она боялась причинить боль одним прикосновением. — Спи, — сказала она. И он закрыл глаза. Он не спал. Он лежал, чувствуя её дыхание, её тепло, её руку на своём плече, и думал о том, как сильно изменился мир за те несколько месяцев, что они были вместе. Раньше он просыпался от холода и страха. Теперь он просыпался от мысли, что она рядом. И это пугало его. Потому что потерять её, означало потерять всё. Он уснул под утро, когда небо за окном начало светлеть, и даже во сне чувствовал её присутствие. Ему снилось что-то тёплое, то, что он не мог вспомнить, проснувшись, но что осталось в нём каким-то новым, непривычным чувством. Утром она спала, отвернувшись к стене, и её рука всё ещё лежала на его плече. Фолло осторожно, стараясь не разбудить, высвободился из-под одеяла. Он стоял у окна, смотрел на серое небо, и внутри него всё ещё цвёл тот самый хрупкий подснежник. Он подумал, что, наверное, это и есть та самая весна, о которой пишут в старых книгах. Не календарная. Не та, что приходит с теплом и солнцем. А та, что прорастает внутри, когда рядом оказывается тот, ради кого хочется жить. Он обернулся. Она спала, свернувшись калачиком под одеялом, её лицо было спокойным, и в сером утреннем свете она казалась почти прозрачной, такой же хрупкой, как тот цветок, что он никогда не видел. Фолло тихо подошёл к дивану и поправил сползшее одеяло, укрывая её плечи. Его пальцы замерли на краю ткани, и он вдруг понял, что хочет прикоснуться к ней. Не потому что нужно поправить одеяло, проверить, не замёрзла ли. А просто так. Он не сделал этого. Он убрал руку и отошёл к окну, чувствуя, как в груди тесно от невысказанного. Но впервые за долгое время это чувство не было тяжёлым. Оно было тёплым. Живым. Таким, которое хотелось беречь, как тот самый огонёк в их самодельной лампе, который они разжигали каждый вечер, чтобы не остаться в темноте. Она проснулась, когда солнце уже поднялось выше. Фолло сидел на подоконнике, глядя во двор, и когда она позвала его по имени, он обернулся. Их взгляды встретились, и он не отвёл глаз. — Что там? — спросила она, зевая и поправляя волосы. — Серьезный весь. — Ничего, — ответил он, и на его губах появилась улыбка, не та простая. Та, что появлялась только рядом с ней. Она улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было всё, утреннее тепло, их общее одеяло, её рука на его плече, тележка во дворе. — Пошли завтракать, — сказала она, вставая с дивана. — А потом на старую станцию. Чую, нам сегодня нам повезёт. Фолло кивнул и спрыгнул с подоконника. Он подошёл к ней, взял со стола их общую кружку и протянул ей. Их пальцы встретились на холодном металле, и он не отдёрнул руку. Она посмотрела на него, удивлённая, но ничего не сказала. Только сжала кружку крепче, и Фолло показалось, что её пальцы задержались на его руке дольше, чем нужно. А может, ему просто показалось. Но он решил, что в это утро ему можно верить в то, что он чувствует. Он уже всё переосмыслил. Осталось подождать, пока она подрастёт.

Тамзи Кайнс.

Тамзи шёл впереди, как всегда, выбирая путь между провалами и наростами кристаллической породы. Девушка следовала за ним, держась в трёх шагах. Это расстояние, которое она определила и больше не сокращала. Тамзи никогда не комментировал это. Просто иногда замедлял шаг, чтобы она не отставала, или ждал на развилках, глядя в сторону. Она привыкла к его молчанию. К его спине, затянутой в потёртый тренч. К тому, как он двигался бесшумно. Она привыкла ко многому. Это пугало её сильнее, чем любая тварь в бездне. Она жила мирной жизнью на поверхности, самый безопасной. И как смогла привыкнуть в жизни в том месте, где ей не было места. Привал устроили недалеко, где стены сходились почти вплотную, оставляя достаточно места для двоих. Тамзи развёл костёр из кристаллических частиц, они горели синим, почти без тепла, но давали свет. Девушка сидела, обхватив колени, и смотрела, как он возится с едой. Тамзи разрезал вяленое мясо ножом, и она в который раз заметила, он делает это иначе, чем раньше. Медленнее. Аккуратнее. Думал, что резкое движение её напугает. Или поранит. Она не знала, когда это началось. Может, когда он впервые отдал ей свою куртку, не сказав ни слова. Может, когда заметил, что она мёрзнет, и с тех пор всегда выбирал места для ночлега там, где теплее. Может, когда она порезала руку об острый край породы, и он обрабатывал рану так осторожно. Она не знала. Но теперь замечала всё. То, как он смотрит на неё, когда думает, что она не видит. Не так, как раньше, оценивающе, холодно. Теперь в его взгляде было что-то другое. Что-то, от чего у неё рос гнев. То, как он пододвигает еду ближе к ней, хотя сам голоден. То, как он, просыпаясь ночью, проверяет, на месте ли она, и его рука замирает в воздухе, не касаясь. То, как он стал избегать прикосновений, словно боялся, что она отшатнётся. Но она помнила, каким он был ранее. Холодным, жёстким, чужим. И понимала, что этот "новый Тамзи" опаснее старого. Потому что старого она боялась. А этого. — Ешь, — сказал Тамзи, протягивая ей кусок мяса. Она взяла, стараясь не касаться его пальцев. Тамзи заметил, она видела, как дёрнулась его рука, прежде чем он отдёрнул её. Он отвернулся, делая вид, что занят костром, но она успела заметить выражение его лица. Не злость. Не раздражение. Что-то, что она не хотела знать. Она ела молча, чувствуя, как ком подступает к горлу. Не от страха. От чего-то другого, более тёмного. От того, что она начинала жалеть его. Жалеть того, кто столкнул её в бездну. Это было неправильно. Она знала, что это неправильно. Но с каждым днём отделять правильное от неправильного становилось всё труднее. — Ты сегодня мало прошла, — сказал Тамзи, не оборачиваясь. — Устала? — Нет. — Тогда почему остановилась? Я бы прошёл ещё час. — Ты сам остановился. Тамзи замер. Повернулся к ней, и в свете синего пламени его лицо казалось высеченным из камня, красивым, чужим. — Я остановился, потому что ты уже дрожала. — Я не… — Не спорь, — перебил он, и в голосе мелькнуло что-то, похожее на прежнюю сталь. Девушка сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони. — Ты слишком много за мной следишь. — Кто-то должен. — Я сама могу… — Можешь что? — Тамзи резко подался вперёд, и она инстинктивно отшатнулась к стене. Он замер на месте, не приближаясь, но и не отступая. Глаза его в синем свете казались чёрными провалами. — Можешь выжить здесь одна? Без еды, без знания, где вода, а где прозрачная отрава? Можешь найти дорогу наверх, зная, что проклятие вертикали убьёт тебя? Она молчала. Потому что он был прав. Потому что без него она умрёт. Потому что она уже пробовала однажды, когда ушла вперёд, пока он спал. Её хватило на полдня. Полдня слепого блуждания в темноте, где каждый звук казался голосом хищника, а каждый шаг мог стать последним. Он нашёл её через четыре часа. Не сказал ни слова. Просто протянул руку и повёл обратно. Не злился. Она тогда взяла его за руку. И теперь жалела об этом. Зачем? — Я не хочу, чтобы ты… — начала она и запнулась. Не хотела, чтобы он что? Заботился? Следил? Дышал ей в затылок? Или не хотела признаваться себе, что её уже не так пугает его присутствие? — Что? — спросил Тамзи тихо. — Не хочу, чтобы ты мне врал, будто я… — она замолчала, не в силах договорить. — Будто что? — голос его был мягким, почти нежным. И это было хуже всего. — Будто я нужна тебе не только для того, ради чего ты меня сюда притащил. Тамзи молчал долго. Так долго, что она уже решила, он не ответит. Потом он поднялся, подошёл к ней и опустился на корточки напротив. Она вжалась в стену, но он не двинулся ближе. Просто смотрел. — Ты много думаешь. А когда ты думаешь, всё идёт под откос в твою сторону, не случайно ли? — спросил он, и в его голосе не было ни издёвки, ни лукавства. Только усталая, какая-то обречённая правда. — Но это не от этого зави.. — Не от этого зависит, поэтому ты и дня не проживёшь. Перестань думать. Он встал, отошёл к костру и сел спиной к ней. Девушка смотрела на его спину, на то, как напряжены плечи, как пальцы сжимают колени. И чувствовала, что-то изменилось. Или она просто научилась читать его молчание. — Ты должна спать, — сказал он глухо. — Завтра тяжёлый переход. Она легла, отвернувшись к стене. Слышала, как он возится у костра, как шуршит одеждой, устраиваясь на ночь. Чувствовала его взгляд на своей спине, тяжёлый, тёплый, чужой. Ночью она проснулась от того, что стало холодно. Костер почти догорел, и синие огоньки лизали последние кристаллы, отбрасывая дрожащие тени. Тамзи сидел на том же месте, не ложился. В руке он держал её мешок, не открывая, просто держал на коленях, водя пальцами по потёртой ткани. Она замерла, боясь пошевелиться. Смотрела на его профиль в синем свете, тонкие губы, светло-тёмная коса, переброшенная через плечо. Он выглядел так, будто охранял её сон. Или держал то, что принадлежало ему. Девушка закрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она хотела, чтобы он убрал руки от её вещей. Хотела, чтобы перестал смотреть так, будто она единственное, что у него осталось. Хотела, чтобы он снова стал холодным, жестоким, чужим. Потому что тогда ей было бы легче ненавидеть его. А сейчас.. Сейчас она понимала, что если он перестанет заботиться о ней, ей будет больно и плохо физически. Если он перестанет смотреть на неё, она почувствует пустоту морально. Если он исчезнет, она не сможет дышать. Она повернулась на другой бок, спиной к нему, и услышала, как он замер. Потом шорох, он положил мешок рядом с ней. Потом тихие шаги, отошёл к выходу. — Спи, — сказал он тихо, и в этом слове было что-то, от чего ей захотелось плакать. — Я осмотрюсь. Она закусила губу, сдерживая слёзы. Слёзы злости. На него. На себя. На то, что её тело запоминало тепло его куртки, на разум, на тихий его голос. Утром она встала раньше него. Собрала мешок, затушила остатки костра. Тамзи спал сидя, прислонившись спиной к стене, и впервые за долгое время она могла рассмотреть его беззащитным. Она смотрела на его лицо, расслабленное во сне, и чувствовала, как что-то тёплое поднимается из груди. Жалость. Или что-то, что она отказывалась называть любовью. Она протянула руку, чтобы поправить сползший с его плеча тренч, и замерла на полпути. Не надо. Нельзя. Если она прикоснётся к нему сейчас, добровольно, без принуждения, она переступит ту грань, за которой уже не будет возврата. Она отдёрнула руку, будто обожглась. Тамзи открыл глаза. Мгновенно, без сонной заторможенности, проснулся так, будто и не спал. Посмотрел на неё, на её руку, замершую в воздухе, на выражение её лица. Он ничего не сказал. Просто встал, отряхнул одежду и взял свой мешок. — Идём, — бросил коротко и двинулся к выходу. Она шла за ним, считая шаги. Один, два, три. Ровно три шага, не больше, не меньше. Расстояние, за которым она чувствовала себя в безопасности. Но когда он в очередной раз замедлил шаг, чтобы она не отставала, она поняла, что это расстояние ничего не значит. Он всё равно рядом. И она уже не знала, хочет ли, чтобы это изменилось. Она привыкла к темноте. Но так и не привыкла к тому, как он смотрит на неё, когда она отворачивается. Привыкла к холоду. Но не к теплу его ладони, которую он протягивал, помогая перебраться через расщелины. Привыкла к голоду. Но не к тому, как он отдаёт ей последний кусок, делая вид, что не голоден. Она привыкала к нему. К его молчанию. К его заботе. К его присутствию, которое неправильно естественным. И это было самое ужасное наказание, которое он мог для неё придумать. Потому что она больше не хотела от него убегать. Потому что, когда он смотрел на неё, её сердце билось чаще не от страха. Потому что однажды, проснувшись ночью и не услышав его дыхания, она испугалась не за себя, за него. И когда он вернулся через минуту, просто отошёл, она выдохнула с таким облегчением, что ненавидела себя за это. Она не знала, когда это началось. Может, когда он впервые отдал ей свою куртку. Может, когда он впервые протянул руку, помогая перешагнуть пропасть. Но теперь это было здесь. В ней. Она не звала это, не просила, не хотела. Но это было. И она ничего не могла с этим сделать. Не было возможности, не было желания. Только неясная злость на себя, за то, что влюбилась в чудище.

Фу Оростор.

Дождь начался ещё затемно. Мелкий, назойливый, он барабанил по крыше их убежища, старой сторожки на краю заброшенного сада, с такой настойчивостью, будто кто-то выстукивал какой-то бесконечный ритм. Фу проснулся от холода и долго лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к дыханию девушки на другом конце комнаты. Ровное, спокойное. Она спала. Он выбрался из-под одеяла на цыпочках, стараясь не скрипнуть половицей. Умылся ледяной водой из ведра у порога, поёжился, но даже не подумал вернуться к своему углу. Вместо этого он сел на корточки у её постели и замер. Она спала на боку, подложив ладонь под щёку. Волосы рассыпались по подушке тёмными прядями, дыхание было тихим, едва слышным. Фу смотрел на её лицо спокойное, беззащитное во сне, совсем не такое, как днём, когда она собиралась, сосредотачивалась, принимала решения. Сейчас она казалась мягче, моложе, уязвимее. И от этого в груди у него разливалось что-то тёплое, тягучее, почти болезненное. Он просидел так, наверное, с час. Может, больше. Смотрел, как она дышит, как шевелятся ресницы во сне, как лунный свет, пробиваясь сквозь щели в ставнях, ложится на её плечо серебряной полосой. Ему было хорошо просто сидеть здесь, рядом, чувствовать её тепло, слышать её дыхание. Ничего больше не нужно было. Только быть близко. Нечто новое. Когда она начала ворочаться, предвещая скорое пробуждение, Фу шарахнулся назад, вскочил и заметался по комнате, делая вид, что чем-то занят. Схватил первое, что попалось под руку, старый медный чайник и принялся яростно тереть его рукавом, хотя тот и так блестел. Дева открыла глаза, потянулась, села. — Доброе утро, — сказала она спросонья хрипловато. — Д-доброе, — отозвался Фу, не поднимая глаз и продолжая надраивать чайник. — Ты спала? Я не разбудил? Я старался не шуметь.. — Фу. Он замолчал, втянув голову в плечи. — Ты чайник вчера целый день тёр, — сказала она, усмехнувшись. — Давай сюда, поставь. Он поставил. И остался стоять посреди комнаты, не зная, куда деть руки, пока она одевалась, умывалась, расчёсывала волосы. Ему хотелось подойти, помочь, сделать что-нибудь, но он боялся. Он всегда боялся. Но теперь к этому страху примешивалось ещё что-то жадное, настойчивое, не дающее покоя. Они позавтракали в молчании. Фу жевал сухарь, запивая тёплой водой, и украдкой поглядывал на Деву. Она читала какой-то свиток, найденный в сторожке, нахмурив брови, и не замечала его взгляда. А он не мог оторваться. После завтрака она собралась обойти окрестности, проверить, не осталось ли в заброшенных постройках чего полезного. Фу, обычно предпочитавший оставаться в убежище и ждать её возвращения с замиранием сердца, вдруг вскочил со скамьи. — Я с тобой.. Она обернулась, удивлённо подняв бровь. — Ты же всегда говоришь, что лучше посидишь здесь. — Я… — Фу замялся, лихорадочно подыскивая оправдание. — Я хочу… то есть, мне кажется, там может быть что-то тяжёлое. А тебе одной неудобно. Я помогу. Если ты не против.. Я не буду мешать. Я просто постою рядом.. Или понесу.. Там наверняка будет что-то тяжёлое. — Думаешь? — переспросила она с лёгкой насмешкой. — Ну.. Предполагаю. Логически.. В старых сараях обычно бывает что-то тяжёлое. Инструменты. Или дрова. Дрова тяжёлые.. А я сильный. Ну, не очень сильный, но дрова унесу.. Если они будут. А если не будут, то я.. Я просто посмотрю. Она пожала плечами. — Как хочешь. И пошла к выходу. Фу рванул следом, на ходу хватая плащ, путая рукава, чуть не споткнувшись у порога. Они шли по размокшей после дождя дороге. Фу держался в двух шагах позади, как всегда, но теперь ему хотелось подойти ближе. Идти рядом. Просто быть на одной линии, а не сзади. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Теперь он видел не её спину, а плечо, край рукава, прядь волос, выбившуюся из-под капюшона. Сердце забилось быстрее. — Ты как? — спросил он. — Не холодно? Я могу отдать свой плащ. У меня два.. Ну, один. Но я не замёрзну.. Я вообще не чувствую холода. То есть чувствую, но мне не холодно. Я… — Фу, я в порядке, — перебила она, не оборачиваясь. — Да, я знаю. Я просто спросил. Чтобы убедиться.. Он замолчал. Но через минуту снова заговорил. — А куда мы сначала пойдём? К сараю? Или к той постройке, где раньше был курятник? Мне кажется, в сарае больше смысла. Там дверь крепче, значит, внутри что-то сохранилось. Хотя в курятнике тоже может быть. Я могу проверить один, а ты пойдёшь в сарай, чтобы быстрее. Или наоборот. Или… — Фу. Он замолчал, поняв, что опять говорит слишком много. Но внутри всё кипело, рвалось наружу. Ему нужно было говорить с ней, слышать её голос. Они обошли сарай, пустой, только ржавый инвентарь и куча прелой соломы. Фу, несмотря на отсутствие дров, всё равно утащил к сторожке старую лопату, которой никому не нужна была, просто чтобы не возвращаться с пустыми руками и доказать, что он не зря пошёл. У курятника она полезла осматривать заваленный хламом угол, а он стоял снаружи, но не мог устоять на месте. Заглядывал в дверной проём, переминался, заходил внутрь, снова выходил. — Может, помочь? — спросил он в пятый раз. — Я могу подвинуть эту доску. Или ту. Или тебе подсветить? У меня есть свеча. Нет, свечи нет, но я могу найти.. — Фу, — она выпрямилась, отряхивая колени с отдышкой. — Ты сегодня какой-то.. Особенно разговорчивый. Он замер, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я? Нет. Я просто… Мне не сидится. Место новое. Я волнуюсь. За нас. За нашу безопасность. Нужно всё проверить, чтобы потом… — Уже всё проверили. — Да. Точно. Проверили. Я просто.. Я пойду ещё посмотрю вокруг. На всякий случай. А ты отдыхай. Я быстро. Он выскочил наружу, сделал круг по саду, но мысли его были не о безопасности. Он думал о том, что сказал лишнее, что она заметила его странное поведение, что теперь она будет думать о нём что-то не то. Он вернулся через пять минут, слишком быстро, чтобы успеть что-то осмотреть по-настоящему, и снова встал у входа, глядя, как она вытаскивает из-под досок какой-то ящик. — Тяжёлый? — спросил он, подскакивая. — Давай помогу. Я возьму. Я донесу. Не дожидаясь ответа, он подхватил ящик из её рук, едва не выронив от неожиданной тяжести, но удержал, пыхтя, и потащил к выходу. — Спасибо, — сказала она, и от этого простого слова у него потеплело внутри. Он нёс ящик всю дорогу до сторожки, хотя руки затекли и спина ныла. Она предлагала помочь, но он отказался, мотая головой, сжимая зубы, но не выпуская ношу. Она доверила ему это. Значит, он должен был справиться. В сторожке он поставил ящик у стены, перевёл дыхание и тут же принялся хлопотать, развести огонь, поставить воду, найти в своих запасах что-то к ужину. Он двигался по комнате, всё время оказываясь рядом с ней, то заглядывая через плечо, когда она разбирала содержимое ящика, то пододвигая ей стул, то подавая какую-то мелочь, которая была под рукой. — Ты не хочешь отдохнуть? — спросила она, когда он в третий раз за десять минут подошёл к ней с вопросом, не нужно ли чего. — Я не устал. Я посижу. Тут. На полу. Если ты не против. Мне так удобно. Он сел у её ног, прислонившись спиной к стене, и замер, глядя на её руки, перебирающие старые инструменты и мотки проволоки. Она была так близко, что он чувствовал запах её одежды,, травяной, свежий, смешанный с запахом дождя. Ему хотелось протянуть руку и коснуться края её рукава. Просто коснуться. Чтобы убедиться, что она настоящая, что она здесь, что он может быть рядом. Он не посмел. В последующие дни Фу стал неузнаваем. Прежний тихий, незаметный напарник, который старался не попадаться на глаза и не мешать, исчез. Вместо него появился кто-то другой, настойчивый, суетливый, постоянно находящийся рядом. Он просыпался раньше неё, чтобы успеть вскипятить воду и приготовить завтрак. Он ходил за ней по пятам, предлагая помощь в любом, даже самом пустяковом деле. Он таскал тяжёлые вещи, которые раньше никогда бы не поднял. Он находил тысячу предлогов, чтобы заговорить с ней, спросить, подать, услужить. — Ты куда? — спрашивал он, едва она вставала со скамьи. — Я с тобой. — Я просто хочу выйти на крыльцо. — Я тоже выйду. Подышу воздухом. Полезно. Он выходил следом, вставал рядом, молчал минуту-другую, а потом начинал говорить. О погоде, о траве, о камне, который валялся у порога, о том, что надо бы подремонтировать ступеньку. Говорил без остановки, словно боялся, что если замолчит, то она исчезнет или отошлёт его прочь. Она позволяла. Не прогоняла, не раздражалась, только иногда поглядывала на него с лёгким недоумением, но ничего не говорила. И это молчаливое разрешение только разжигало в нём новую, неутолимую жажду близости. Он начал оставлять ей вещи. Небольшие, незаметные. То соберёт в лесу полевых цветов и поставит на подоконник, где она обычно чистила оружие. То найдёт гладкий, красивый камень на берегу ручья и положит на её подушку. То еды сделает. — Это тебе, — говорил он, отводя глаза, и тут же добавлял, чтобы не выглядеть слишком навязчивым. — Я случайно. Лишняя порция получилась. Выбрасывать жалко. Если не хочешь, я… — Спасибо, — говорила она, и он расцветал, счастливый, не в силах скрыть улыбку. Она брала. Брала не спрашивая, зачем это всё. Просто кивала, иногда улыбалась краем губ, и этого было достаточно, чтобы Фу ходил потом целый день окрылённый, придумывая новый повод, чтобы снова сделать что-то для неё. Но рядом с этой радостью росло и другое, тревожное, жгучее. Он не мог спокойно видеть, как она уходит одна, даже за водой к ручью. Он стоял у порога, глядя ей вслед, переминался, сжимал пальцы, а потом срывался с места и догонял. — Я провожу, — выдыхал он, появляясь рядом. — Там тропинка скользкая. И вообще, мало ли что. — Я хожу туда каждый день, Фу. — Знаю. Но вдруг сегодня что-то случится? Я быстрее сбегаю. Или я понесу ведро. Оно тяжёлое. Дай я. Он выхватывал ведро из её рук, хотя она ни разу не жаловалась на тяжесть, и шагал рядом, поглядывая на неё искоса, проверяя, не устала ли она, не замёрзла ли, не нужно ли ей чего-нибудь ещё. По ночам он перестал спать. Сидел на своей скамье, обхватив колени руками, и смотрел в её сторону. Ему было достаточно слышать её дыхание, чтобы чувствовать себя спокойно. Он боялся закрыть глаза, вдруг она исчезнет, пока он спит? Вдруг проснётся и уйдёт, а он не узнает? Или, что хуже, что-то случится, а он не успеет? Она заставала его за этим несколько раз, сидящим в темноте с открытыми глазами, уставившимся в её сторону. — Фу, ты не спишь? — спрашивала она спросонья. — Сплю, — отвечал он тихо. — Я сплю. Мне так удобно. Она вздыхала, поворачивалась на другой бок, и он снова оставался в темноте, счастливый тем, что она здесь, что он её слышит, что она не прогнала его, не велела отвернуться. Его вещи стали перетекать на её сторону комнаты. Сначала он просто подвинул свою скамью поближе к её лежанке. На несколько дюймов. Потом ещё на несколько. Потом он переставил туда свой мешок с вещами, объяснив это тем, что там ровнее пол. Потом его куртка оказалась висящей рядом с её плащом. Потом его кружка стояла вплотную к её кружке на столе. Она не возражала. Ни разу. Ни словом, ни взглядом. И это молчаливое согласие пьянило его больше, чем любое разрешение. Он становился смелее. Однажды, сидя рядом с ней у костра, он протянул руку и поправил край её одеяла, сползший на землю. Пальцы его задержались на ткани дольше, чем требовалось. Она взглянула на него, и он отдёрнул руку, спрятав её в рукав, и уставился в огонь, чувствуя, как горит лицо. В другой раз он нашёл её спящей с ненакрытыми плечами, одеяло сбилось в ногах. Он долго стоял над ней, не решаясь, а потом, дрожащими руками, накрыл её, поправив ткань так осторожно, чтобы не разбудить. Он не ушёл сразу. Сел рядом на корточки и смотрел, как она дышит, как вздымается и опускается её грудь, как ресницы чуть подрагивают. Ему хотелось остаться здесь навсегда. Сидеть у её постели, охранять её сон, быть первым, кого она увидит, когда откроет глаза. Он и остался. Так и просидел до утра, не сомкнув глаз, счастливый, что она рядом, что он может её слышать, видеть, чувствовать. Утром она проснулась, увидела его сидящего на полу, привалившегося к её лежанке, с кругами под глазами, но счастливого, и не сказала ни слова. Только посмотрела долгим, внимательным взглядом, от которого у него перехватило дыхание, а потом отвела глаза и встала, как будто так и надо. Фу поднялся следом, потирая затёкшие ноги, и уже открыл рот, чтобы спросить, не хочет ли она завтракать, не холодно ли ей было ночью, не нужно ли принести воды, но она перебила. — Фу. — Да? — выдохнул он, готовый сделать всё, что она скажет, и даже больше. — Сегодня ты спишь на своей скамье, — сказала она ровно. — Не на полу. Ясно? Он кивнул, не сразу сообразив, что это значит. А когда сообразил, сердце его забилось так, что стало трудно дышать. Она не прогнала. Она не сказала «отойди» или «оставь меня». Фу кинулся готовить завтрак, путая посуду, рассыпая крупу, но не обращая на это внимания. Он делал это для неё. Для неё всё. Он и сам не понимает, что чувствует к ней. Но девушка по-тихонечку просекает. Хорошо ли это, или плохо, быть объектом обожания такого человека как Оростор.

Арха Корвус.

Вода в старой ванне, которую они приспособили под резервуар, отстоялась за ночь и теперь казалась почти прозрачной. Только на дне всё ещё шевелился тонкий слой пепла, поднятый со дна за время, пока они набирали ёмкость под кислотным дождём три дня назад. Арха стоял над ней, глядя на своё отражение, размытое, искажённое рябью, едва узнаваемое. Мелкие шрамы на лице превратились в бледные полосы, волосы отросли, делая его похожим на кого-то другого. На кого-то, кого он не помнил. Но когда-то был. Она спала за стеной, в дальней комнате, где они устроили что-то вроде спальни, два старых матраса, накрытых найденными одеялами, и ящик с консервами вместо тумбочки. Арха знал, что она спит, потому что тишина была иной. Не той настороженной, когда оба замирают при каждом шорохе снаружи, а тягучей, спокойной, той, что бывает только когда двое доверяют друг другу настолько, что забывают об осторожности. Он не понимал, когда это случилось. Арха Корвус привык видеть мир в градациях серого, враг, союзник, цель, препятствие. Он командовал Уборщиками шесть лет, и за это время научился отключать всё, что мешало принимать решения. Чувства были роскошью, которую бездна пожирала быстрее, чем патроны. Он видел, как люди гибли из-за любви, из-за дружбы, из-за глупой надежды, что кто-то может быть важнее собственной шкуры. Он поклялся, что с ним такого не случится. Он держал клятву. До неё. Арха медленно провёл ладонью по поверхности воды, разбивая отражение в клочья. В голове было пусто и шумно одновременно. Он слышал, как она пошевелилась во сне, скрипнул матрас, тихий выдох. Он знал, что сейчас она лежит на боку, свернувшись калачиком, укрывшись его плащом, потому что своё она отдала ему, когда он вернулся промокший после той вылазки в аптеку. Он тогда отдал плащ обратно, но она накинула его на плечи ему же, сказав что-то про то, что «ты не должен болеть, это непорядок». Он не спал в ту ночь. Сидел у огня, слушал её дыхание и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Медленно, неумолимо, незаметно, пока не начинается землетрясение. Арха выпрямился, отряхнул руки. Вода в ванне отстоялась, значит, можно набирать чистую, оставляя грязную на хозяйственные нужды. Он подхватил две канистры и вышел под серое небо, стараясь не шуметь. Утро в секторе было туманным, как и всегда. Густая пелена скрывала разрушенные здания, превращая город в лабиринт из теней и звуков. Арха двигался бесшумно, привычно сканируя пространство, но мысли были далеко. Они кружили вокруг одного и того же, замыкаясь в петле, из которой не было выхода. Она была не такой, как другие. Арха встречал много женщин в бездне. Бойцы, выживальщицы, те, кто торговал собой на чёрных рынках, и те, кто командовал отрядами, как в Адской Гвардии. Он видел их сломленными, видел жестокими, видел теми, кто потерял всё и больше ничего не боялся. Она была другой. Не потому, что слабее, нет, она выжила в бездне дольше, чем многие его бывшие подчинённые. А потому, что в ней оставалось что-то живое. Что-то, что не сожрали мутанты, не вытравили потери, не задушила безнадёжность. Она могла злиться, могла обижаться, могла ударить, но потом улыбалась, глядя на огонь, и в её глазах загорались искры, которых у него не было никогда. Он помнил тот день, когда она впервые засмеялась в их пути. Не над чем-то смешным, над его попыткой открыть консервную банку тупым ножом. Он пыхтел, чертыхался, а она сидела рядом и смотрела. А потом вдруг рассмеялась, звонко, как не смеются в бездне. Арха тогда замер, уставившись на неё, и почувствовал, как внутри что-то переворачивается. Непривычно, почти болезненно. — Что? — спросил он хмуро. — Ничего, — она вытерла выступившие слёзы. — Ты такой.. Обычный что-ли сейчас. — Обычный? — Ну да. Просто мужик, который не может открыть банку. Он тогда обиделся, кажется. Или сделал вид, что обиделся. На самом деле он просто не знал, что делать с этим ощущением, когда смотришь на человека и понимаешь, что хочешь слышать этот смех ещё. Снова и снова. Теперь это ощущение стало сильнее. Оно росло каждый день, въедалось под кожу, становилось частью его так же неотъемлемо, как шрамы. Арха наполнил канистры, взвесил их в руках. Пора возвращаться. Но он медлил, стоя в тумане, глядя на размытые силуэты руин. Потому что знал, вернётся, увидит её, и снова этот ком в горле, снова это дурацкое желание смотреть на неё, когда она не видит. Следить, как она справляется с сортировкой, как кутается в его плащ, пахнущий потом и порохом. Он боялся этого. Боялся не мутантов, не расхитителей, не выбросов, а того, что чувствует. Потому что в Бездне любовь была смертным приговором. Она делала уязвимым, она заставляла принимать идиотские решения, она превращала в мишень не только тебя, но и того, кого ты любишь. Арха сжал ручки канистр так, что побелели костяшки. Он не знал, как это называется. Не хотел знать. Если не дать чувству имени, может, оно исчезнет? Растворится в этом тумане, смоется кислотным дождём, сгорит в очередной зачистке? Он знал, что это не так. Вернулся он, когда туман начал рассеиваться. Девушка уже проснулась, он услышал движение, скрип матраса, шаги. Когда вошёл, она сидела на корточках у потухшего кострища, пытаясь разжечь огонь заново. Волосы растрёпаны, на плечах его плащ, лицо ещё сонное, но уже сосредоточенное. — Я бы сама сходила за водой, — сказала она, не оборачиваясь. — Почему не разбудил? — Справляюсь сам, — бросил он, ставя канистры в угол. — Ты болела. Отдыхать должна. — Я уже здорова, — она чиркнула зажигалкой, и сухие щепки наконец занялись, осветив её лицо тёплым светом. Он не ответил. Просто стоял и смотрел на неё, на свет, играющий на её скулах, на то, как пламя отражается в глазах. И чувствовал, как внутри всё замирает. Она подняла голову, встретилась с ним взглядом. — Что? — Ничего. — Не смотри так. — Как? — Как... — она запнулась, отвела глаза, сделала вид, что сосредоточена на огне. — Ладно, неважно. Арха отвернулся первым. Подошёл к окну, затянутому полиэтиленом, и уставился в серую муть. Руки дрожали, от напряжения, от холода, от того, что он никак не мог взять себя в руки. Командир дрожит, как новобранец перед первым боем. Смешно. — Завтракать будешь? — спросила она за спиной. — Ага. — Садись тогда. Я согрею тушёнку. Он сел напротив неё, скрестив ноги, положив руки на колени. Смотрел, как она колдует над консервами, ловко, привычно, экономя каждое движение. Она всегда была экономной. Привычка выживать. — Ты плохо спал? — спросила она, не глядя. — Нормально. — Не заметно. Арха промолчал. Она вздохнула, пододвинула к нему открытую банку и кусок сухого пайка. — Ешь. Он взял, но есть не стал. Просто держал в руках, глядя на огонь, на её руки, на пар, поднимающийся от тушёнки. И думал о том, что если бы кто-то сказал ему год назад, что он будет сидеть в заброшенном здании, делить консервы с девушкой и чувствовать себя.. Счастливым? Нет. Не счастливым. Счастливые в бездне не живут. Но другим. Цельным. Как будто все эти годы он был куском металла. — Ты чего не ешь? — спросила она, жуя свой паёк. — Не голоден. — Корвус. — Что? — Не выдумывай. Ешь. Он послушался. Потому что с ней почему-то всегда хотелось слушаться. Не как командир подчинённого, а как человек, который устал принимать решения в одиночку. День тянулся медленно. Они провели его в убежище, дождь снова усилился, превратив окрестности в болото из грязи и пепла. Арха чистил оружие, она перебирала их скудные запасы, раскладывая по банкам и коробкам. Работали молча, но молчание это было не тягостным, а каким-то своим. Когда оба знают, что другой рядом. В какой-то момент Арха поднял глаза и увидел, что она смотрит на него. Не украдкой, как раньше, а прямо, открыто. В её взгляде было что-то. Не вызов, не вопрос, просто... Тепло. Тихое, спокойное, как огонь в очаге. Он должен был отвести взгляд. Он знал, что должен. Если посмотреть дольше трёх секунд, она поймёт. Увидит то, что он прячет за шрамами и командным голосом. Он не отвёл. Секунда. Другая. Третья. Она улыбнулась чуть-чуть, уголками губ и опустила глаза, вернувшись к своим банкам. А Арха выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание. Вечером он вышел проверить периметр. Обошёл здание, проверил ловушки, прислушался к звукам. Всё было тихо, слишком тихо, чтобы быть спокойным, но сегодня ему хотелось верить, что бездна даст им передышку. Когда вернулся, она сидела у окна, глядя на дождь. Его плащ укрывал её плечи, и он снова почувствовал тот странный укол в груди, смесь нежности и какой-то глупой гордости, что она носит его вещи. Как будто это что-то значило. Как будто это было знаком. — Иди сюда, — сказала она, не оборачиваясь. — Посмотри. Он подошёл. Встал рядом, глядя на улицу. Сначала не понял, что она показывает, всё та же серая пелена, всё те же руины. А потом увидел. Сквозь тучи, сквозь дождь пробивался свет. Не тот бледный, искусственный свет, которым бездна освещала свои уродства, настоящий. Солнечный. Жёлтый, тёплый, такой, какого он не видел уже.. Он не помнил, сколько. — Бывает же, — тихо сказала она. — Иногда. — Бывает, — повторил он, глядя не на солнце, а на неё. На то, как свет ложится на её лицо, как глаза становятся глубже, как губы чуть приоткрыты в улыбке. Она повернулась к нему, и они снова встретились взглядами. В двух шагах друг от друга, в тишине, нарушаемой только дождём и далёкими раскатами грома. Арха поднял руку. Медленно. Очень медленно, давая ей время отшатнуться, отстраниться, сказать что-то, что вернёт их в прежние рамки. Он коснулся её волос там, где прядь упала на лицо. Убрал её за ухо. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно, скользнули по краю уха, по скуле. Она не отстранилась. Смотрела на него широко открытыми глазами, и в них было удивление, и вопрос, и что-то ещё. Что-то, от чего у него пересохло во рту. — У тебя волосы намокли, — сказал он хрипло. — Простудишься. Самый дурацкий предлог в истории. Но она улыбнулась, той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Я не простужусь, — ответила она тихо. — Ты меня бережёшь. Это прозвучало не как насмешка. Как признание, который они оба знали, но никогда не произносили вслух. Арха убрал руку. Отступил на шаг, делая вид, что ему нужно проверить что-то у окна. Она не двинулась с места, продолжала стоять, глядя на него, и этот взгляд жёг спину сильнее, чем любой ожог. — Надо подбросить в костёр, — сказал он, направляясь к очагу. — Сыро. — Угу. Он подбросил, уселся на своё место, взял тушёнку надо же было чем-то занять руки. Она села напротив, и огонь снова разделил их, бросив на лица тени. Но в этот раз разделил иначе. Не как стену, за которой каждый сам за себя. Как что-то общее. Как то, что они делят на двоих, тепло, свет, время. Арха чистил автомат, но видел только её лицо в свете пламени. И думал о том, что пропал. Что не знает, как это называется. Что не сможет остановиться, даже если захочет. И что, кажется, не хочет. Она подняла на него глаза, и в них отражался огонь. И что-то ещё, чего он никогда не видел в бездне. Жизнь. Настоящая, живая, пульсирующая. — Корвус, — сказала она тихо. — М? — ..Да так. Он кивнул. Они помолчали. Дождь стихал за окном, и в наступившей тишине было слышно, как потрескивает огонь, как дышит она, как бьётся его собственное сердце, слишком часто, слишком громко. Арха Корвус, командир «Воронов», легенда Бездны, сидел у костра и боялся пошевелиться, потому что знал — если он сейчас сорвётся, если поддастся этому чувству, назад дороги не будет. И он не был уверен, что готов. Но он был уверен в одном: когда он посмотрит на неё завтра утром, послезавтра, через неделю — чувство не исчезнет. Оно будет расти, пускать корни, пробивать бетон его брони, и однажды он не сможет, не захочет с этим бороться. А пока он просто сидел, смотрел на неё и позволял себе эту слабость. Позволял чувствовать. Позволял быть не командиром, а просто мужчиной, который смотрит на женщину и не знает, что с этим делать. Дождь кончился. В убежище стало тихо. И в этой тишине, между ними, рождалось что-то новое. Хрупкое, неуверенное, пугающее. Но их.

Джаббер Вонгер.

Джаббер перестал уходить на вылазки один. Сначала девушка не придала этому значения. Он просто задерживался дольше обычного, возвращался к контейнеру, когда она уже заканчивала разбирать свои склянки, и садился в своём углу, не говоря ни слова. Потом она заметила, что он перестал уходить совсем. Он сидел, прислонившись к ржавой стене, и смотрел на неё. Не так, как смотрел раньше, голодно, выжидающе, выискивая момент, когда можно будет потребовать свою порцию боли. Иначе. Он смотрел так, будто она была чем-то, что нельзя упускать из виду. Будто стоило ему отвернуться, и она исчезнет. Девушка чувствовала этот взгляд кожей. Спиной, затылком, даже когда сидела к нему лицом. Он не давил, он обволакивал, проникал под одежду, под кожу, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться. Она попробовала игнорировать. Сосредоточилась на работе, перебирая уцелевшие реактивы, проверяя, не испортились ли те, что хранились в самодельных ёмкостях. Руки двигались привычно, точно, пальцы держали склянки с той лёгкой осторожностью, которая всегда была её главным орудием. Но концентрация нарушалась. Она поймала себя на том, что переливает одну и ту же жидкость из колбы в колбу уже третий раз, потому что сбилась со счёта и не помнила, куда уже перелила, а куда ещё нет. — Ты ещё здесь? — спросила она, не оборачиваясь. — Здесь, — ответил Джаббер. Голос был тихим, тягучим, как патока. — Почему не ушёл? Молчание. Она обернулась. Он сидел в той же позе, согнув длинные ноги в коленях, обхватив их руками, подбородок упирался в колено. Вечно влажные губы, глаза мутные, с расширенными зрачками, устремлённые на неё. Он не ответил. Просто смотрел. Девушка отвела взгляд первой. На следующий день он последовал за ней, когда она вышла из контейнера. Ей нужно было набрать воды из колонки в двух кварталах от промзоны, обычное дело, которое она делала уже много раз, пока он шастал по своим делам. В этот раз он не шастал. Он просто встал и пошёл следом, держась на расстоянии трёх шагов. Она остановилась. Он остановился. — Зачем ты идёшь? — спросила она, поворачиваясь к нему лицом. Джаббер склонил голову набок. Ожоги на его щеках зажили, превратившись в уродливые, бугристые рубцы, которые тянулись к уголкам рта, придавая его лицу что-то звериное. Он смотрел на неё, и его пальцы подрагивали, словно он с трудом удерживал их от того, чтобы не протянуться к ней. — Мало ли что, — ответил он наконец. — Что значит «мало ли что»? — Опасно одной. Девушка фыркнула. В Бездне опасно всегда и всем, и он это знал лучше других. Но в его голосе не было насмешки. Он говорил это серьёзно, и от этой серьёзности у неё по спине пробежал холодок. — Я справлюсь, — сказала она и пошла дальше, стараясь не слышать его шагов за спиной. Но он всё равно шёл. Три шага позади, ни больше, ни меньше. Когда она набирала воду, он стоял у входа в колонку, перекрывая собой проход, и смотрел на её руки, сжимающие ручку насоса. Она чувствовала его взгляд даже сквозь плотную ткань рукавов. Она вернулась в контейнер первой. Он вошёл через минуту, бесшумно, как тень, и занял своё место в углу. — Я же сказала, не надо было идти, — бросила она, не оборачиваясь. — Я не слушал, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, что можно было принять за усмешку. Но усмешки не было. Было что-то другое. Что-то, от чего у неё сжалось горло. Через три дня он начал её трогать. Случайно. Или не случайно, она не могла понять. Она сидела на полу, разбирая очередную партию ингредиентов, которые он притащил накануне. Её руки двигались привычным ритмом: взять, проверить, отложить, взять следующее. Джаббер сидел рядом, ближе обычного, на расстоянии вытянутой руки, и она уже привыкла к его присутствию, стараясь не обращать внимания на взгляд. Она потянулась за банкой с сушёными травами, и в этот момент его пальцы коснулись её запястья. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Кончики его пальцев, холодные, шершавые, с грубой кожей скользнули по её руке, задержались на внутренней стороне запястья, где бился пульс. Девушка замерла. — Что ты делаешь? — спросила она, и голос прозвучал глухо. Джаббер не ответил. Его пальцы двинулись дальше, медленно, изучающе, скользнули по её предплечью, обводя косточки, впадины, тонкую кожу, под которой проступали вены. Он касался её так, будто она была хрупкой, опасной вещью, которую нужно проверять на прочность. Она отдёрнула руку. — Не трогай меня, — сказала она, и в голосе прозвучала та самая резкость, которой она научилась защищаться. Джаббер убрал руку. Но не отодвинулся. Он сидел на том же месте, глядя на неё, и его пальцы продолжали подрагивать, словно они помнили прикосновение к её коже и хотели повторить. — У тебя пульс быстрый, — сказал он тихо. Она отвернулась, сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали. В контейнере стало тихо. Слышно было только их дыхание, её частое, сбивчивое, и его медленное, глубокое. С того дня он начал касаться её постоянно. Не грубо, не насильно, она бы знала, как ответить на насилие, у неё были средства, чтобы защитить себя. Он трогал её мягко, почти незаметно, и это было страшнее. Когда она передавала ему еду, его пальцы задерживались на её руке дольше. Когда она сидела, склонившись над склянками, он подходил сзади и касался её плеча, её спины, её волос, так легко, что она не успевала отдёрнуться. Она пробовала отодвигаться. Он следовал за ней. Она пробовала кричать. Он не реагировал. Она пробовала смотреть на него с ненавистью, с отвращением, с тем самым холодом, который раньше заставлял его отступать, давая ей пространство для работы. Теперь он не отступал. Он смотрел в ответ, и в его взгляде не было ни тени того, что она пыталась ему показать. Там было что-то другое. Однажды ночью она проснулась от того, что кто-то смотрит на неё. Она лежала на своей подстилке, свернувшись клубком, и чувствовала этот взгляд затылком, спиной, позвоночником. Она не шевелилась, боясь повернуться. — Ты спишь? — прошептал Джаббер. Его голос был совсем рядом. Она молчала, притворяясь, что не слышит. Тишина тянулась так долго, что она почти поверила, что ей показалось. Потом она почувствовала его дыхание на своей шее. Он стоял на коленях у её подстилки, наклонившись так низко, что его лицо было в нескольких сантиметрах от её затылка. Она чувствовала тепло его дыхания, слышала его медленное, спокойное дыхание, ощущала запах его кожи, приторный, от которого у неё всегда начинало кружиться голова. Он не касался её. Он просто дышал. Девушка лежала не двигаясь, прикусив губу до крови, чтобы не выдать себя. Сердце колотилось так громко, что, казалось, должно разбудить всю промзону. — Ты пахнешь, — прошептал он. — Всегда по-разному. Сегодня.. Он замолчал, и она почувствовала, как кончик его носа коснулся её волос, так легко, что можно было подумать, что это ветер. — Страхом, — закончил он. — И чем-то ещё. Девушка не выдержала. Она резко села, отшатнувшись к стене, и в руке у неё оказалась склянка, та самая, с мутной зелёной жидкостью, которую она всегда держала под подстилкой. Её руки не дрожали. Они никогда не дрожали, когда это было нужно. — Отойди, — сказала она, и голос прозвучал твёрдо, даже слишком твёрдо. Джаббер не отодвинулся. Он остался стоять на коленях, глядя на неё снизу вверх, и в тусклом свете, проникающем через щели контейнера, его лицо казалось маской изуродованной рубцами, с глазами, которые светились чем-то тёмным и жадным. — Ты не используешь, — сказал он спокойно. — Использую, — ответила она, сжимая склянку. — Нет. — он покачал головой, и это движение было плавным, тягучим. — Ты используешь, когда хочешь сделать больно. А сейчас ты не хочешь. Ты боишься.. Она молчала, и он, кажется, принял это за ответ. Он медленно поднялся, выпрямляясь во весь рост, и на секунду закрыл собой весь свет, проникающий в контейнер. Потом развернулся и отошёл в свой угол, бесшумно опустился на подстилку и замер. Девушка сидела, прижавшись спиной к холодной стене, сжимая в руке склянку, и смотрела в темноту, где едва угадывался его силуэт. Она не ложилась до утра. Он тоже не спал, она знала это, потому что чувствовала его взгляд даже сквозь закрытые веки. На утро она попыталась уйти. Собрала самые ценные склянки, засунула их в мешок, надела единственную куртку и двинулась к выходу. Джаббер сидел на своём месте и не двигался. Она прошла мимо него, не глядя, и уже взялась за край тяжёлой двери контейнера, когда услышала его голос. — Куда? — Не твоё дело, — ответила она, не оборачиваясь. — Вернёшься, — сказал он, и в голосе не было угрозы. Была уверенность. Спокойная, незыблемая, как закон природы. Она вышла наружу, и холодный воздух промзоны ударил в лицо, отрезвляя. Она шла быстро, не оглядываясь, вжимая голову в плечи, втягиваясь в лабиринт ржавых контейнеров и заброшенных строений. Она знала эти места, она изучила их за те недели, что жила здесь, и знала, где можно спрятаться, где найти воду, где переждать. Она шла до тех пор, пока ноги не отказались её нести. Остановилась у стены какого-то разрушенного цеха, прислонилась к холодному бетону и перевела дыхание. Она была одна. Впервые за долгое время она была по-настоящему одна, и это чувство должно было приносить облегчение. Но вместо этого в груди разрасталась пустота, холодная, липкая, и она не могла понять, чего боится больше, того, что он последует за ней, или того, что не последует. Она просидела в разрушенном цехе до вечера. Слушала звуки бездны, далёкие выстрелы, вой ветра, скрежет металла. Смотрела, как солнце садится за ржавые крыши, окрашивая всё в багровый цвет, похожий на кровь. И когда стемнело, она встала и пошла обратно. Она не знала, зачем идёт. Могла бы найти другое место. Могла бы начать всё заново, у неё были для этого руки, были навыки, был запас реактивов, которых хватило бы на первое время. Но ноги несли её по знакомому маршруту, через лабиринт контейнеров, мимо колонки с водой, к ржавой двери, которая висела на одной петле. Она остановилась перед входом. Внутри было темно и тихо. Она толкнула дверь. Джаббер сидел на своём месте, в том же положении, в каком она его оставила. Он даже не повернул головы, когда она вошла. Его пальцы безвольно лежали на коленях, глаза были полузакрыты, и он казался спящим. Но он не спал. — Я же сказал, — произнёс он тихо, и в его голосе не было торжества. Только усталая, тягучая ласка, от которой у неё сжалось горло. — Вернёшься. Девушка не ответила. Она прошла мимо него, опустилась на свою подстилку и долго сидела, глядя в одну точку на ржавой стене. Склянки она не доставала, они так и остались лежать в мешке, который она не развязала. Она не знала, что с ней происходит. Она знала только, что в груди пульсирует что-то тёмное, тяжёлое, что она не может вытолкнуть из себя. И что его присутствие, здесь, в пяти метрах от неё, в темноте контейнера не даёт этому чему-то разорвать её изнутри. Она боялась этого чувства. Она боялась его. Она боялась себя, того, что не смогла уйти, того, что вернулась, того, что сейчас, в этой темноте, её рука сама потянулась к подстилке не за склянкой с кислотой, а просто чтобы убедиться, что он всё ещё здесь. Джаббер не шевелился. Но она знала, что он смотрит на неё. — Ложись, — сказал он тихо. — Утро будет тяжёлое. Она легла. Не потому, что он сказал, а потому, что тело больше не держало её. Она свернулась клубком, подтянув колени к груди, и закрыла глаза. В темноте она услышала его дыхание, ровное, спокойное. Потом шорох ткани, и она поняла, что он передвинулся ближе. Не к ней, к середине контейнера. На равное расстояние между их подстилками. Она не знала, зачем он это сделал. Или знала, но не хотела себе в этом признаваться. Она пролежала так до утра, не смыкая глаз, слушая его дыхание и чувствуя, как между ними, в холодном воздухе контейнера, разрастается что-то новое, тёмное, не имеющее названия, которое она могла бы дать, чтобы защититься от него. Она не дала ему названия. Но оно уже было здесь. И оно росло. Дорастет до неизбежного.

Зодил Тифон.

В убежище заброшенного города время текло иначе. Не так, как в другом месте, где день сменялся ночью, а ночь рассветом. Здесь время измерялось дыханием, шагами, тишиной между словами. И в последние недели Зодил Тифон начал замечать, что его собственное время стало сбиваться с привычного такта. Он ловил себя на том, что смотрит на дверь кабинета чаще, чем на бумаги. Что прислушивается к шагам в коридоре, выделяя среди них одни, лёгкие, почти бесшумные, но почему-то самые отчётливые. Что откладывает перо, когда слышит её голос в соседней комнате, и замирает на мгновение, прежде чем вернуться к работе. Это раздражало его. Зодил не привык к тому, что что-то или кто-то может отвлекать его от дел. Его разум был выкован из стали и холода, он сам позаботился об этом годы назад, когда понял, что в жестокости бездны нет места слабости. Никакой привязанности. Никакой жалости. Никакой симпатии. Но она входила в его кабинет, ставила руки на край стола, и её лёгкая рука не сдвигала бумаги, не нарушала порядка, не оставляла следов. Только тепло. Совсем немного, едва уловимое, но оно оставалось после неё, как отзвук касания. И Зодил чувствовал это тепло, даже когда она уже уходила. Он злился на себя за это. Однажды вечером он сидел один в пустой общей зале. Организация разошлась по своим углам, и только редкие свечи освещали длинный стол, за которым обычно собирались для обсуждений. Зодил не работал. Не читал. Просто сидел, сцепив пальцы перед лицом, и смотрел в темноту за окном. Она нашла его там. — Я не помешаю? — спросила тихо, останавливаясь на пороге. Он не ответил сразу. Мог бы сказать "да", и она ушла бы. Это было бы правильно. Это было бы по-прежнему холодно, отстранённо, как всегда. Но он молчал, и молчание длилось слишком долго, чтобы она могла принять его за согласие или отказ. — Садись, — сказал он наконец. Голос прозвучал глуше, чем обычно. Устало, может быть. Или задумчиво. Она села на противоположный конец стола. Достаточно далеко, чтобы не нарушать его личное пространство. Достаточно близко, чтобы слышать его дыхание. Взяла какую-то книгу, которую принесла с собой, и раскрыла, но не читала. Смотрела на него, украдкой, думая, что он не замечает. Он замечал. Он замечал всё, что касалось её. Как она подбирает слова, прежде чем заговорить. Как опускает взгляд, когда встречается с ним глазами. Как поправляет рукав, когда нервничает, этот жест стал для него таким же знакомым, как моргание. Как иногда, когда думает, что никто не видит, смотрит на него дольше, чем нужно, и в её взгляде есть что-то, от чего его внутренняя сталь начинает давать трещины. — Тебе не спится, — сказал он. Это не был вопрос. — Да, — ответила она просто. — Почему? Пауза. Она перелистнула страницу, но её глаза не двигались по строчкам. — Думаю много. — О чём? Она подняла взгляд. Встретилась с ним. В её глазах отражался свет свечей, и этот свет был тёплым, живым, совсем не таким, как холодные огни города. — О том, что здесь стало... Иначе. Вы не находите? Зодил напрягся. Он понял, о чём она говорит, и это понимание было как удар под дых. Она чувствовала то же, что и он. Эта перемена, что прокралась между ними, тонкая, как паутина, но прочная, как сталь. — Нет, — сказал он слишком быстро. — Ничего не изменилось. Она опустила взгляд на книгу. Пальцы её, те самые, с лёгкой рукой, провели по обложке, осторожно, почти невесомо. Зодил проследил за этим движением и почувствовал, как что-то сжалось в груди. Не боль. Что-то другое. Более опасное. — Хорошо, — сказала она тихо. — Если вы так говорите. В её голосе не было обиды. Только принятие. Такое же бережное, как её прикосновения. Она не спорила, не настаивала, не требовала признания. Просто принимала его слова, и это было хуже всего. Потому что её принятие было мягче, чем любая атака. Не контратаковать. Оно обходило его защиту, скользило под неё, находило те места, которые он считал заброшенными и мёртвыми. Он встал. Стул скрипнул по полу, нарушая тишину. Она подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то, не страх, нет, скорее вопрос. — Поздно, — сказал Зодил. — Иди спать. Она кивнула. Закрыла книгу. Поднялась, плавно, бесшумно, как всегда. Проходя мимо него, задержалась на мгновение. Он чувствовал её близость, тепло её тела, запах трав и старой бумаги, который всегда сопровождал её. Хотел отступить на шаг, и не смог. — Спокойной ночи, — сказала она. И ушла. Зодил стоял посреди пустого зала, глядя ей вслед. Его руки сжались в кулаки. Он ждал, когда утихнет этот дурацкий стук в груди, когда вернётся привычный холод, когда он снова станет собой. Но холод не возвращался. Вместо него пришла тишина, другая, не та, к которой он привык. Тишина, в которой ему не хватало чьего-то присутствия. На следующий день он избегал её. Это было не сложно, в организации всегда находилось множество дел, требующих его внимания. Он уходил рано утром, возвращался поздно, запирался в кабинете и не выходил, пока весь особняк не погружался в сон. Он не искал её взглядом. Не прислушивался к шагам. Она не искала встреч. Не стучалась в дверь. Не спрашивала, что случилось. Просто исчезла из его поля зрения так же тихо, как появилась в нём, и это было правильно. Это было то, чего он добивался. На третий день он нашёл на своём столе часы. Те самые, старые, что она починила. Они лежали на стопке бумаг, тихо тикая, и рядом с ними, маленький камешек. Гладкий, тёплый, тот самый, что она оставила после болезни. Зодил замер, глядя на них. Он не помнил, когда выложил их из ящика. Не помнил, как они оказались на столе. Может быть, он сделал это во сне? Или руки сами, без его ведома, достали то, что он пытался забыть? Он взял часы. Приложил к уху. Слушал их ровный ход, такой же ровный. Камень был тёплым. Она носила его при себе? Или просто грела в руках, прежде чем оставить здесь? Он не знал. И это незнание было хуже, чем любая боль. Он убрал часы обратно в ящик. Камень тоже. Закрыл, запер, сунул ключ в карман. Выдохнул. Вдохнул. Сосредоточился на бумагах. Но цифры расплывались перед глазами. Слова теряли смысл. Он перечитывал одно и то же донесение пять раз, не понимая, о чём там написано. Потому что вместо букв видел её лицо. Вместо цифр её руки. Вместо планов и стратегий её глаза, тёплые, живые, полные того, что он не мог, не смел, не имел права принимать. Он вышел из кабинета глубокой ночью. Только редкие свечи догорали в подсвечниках, отбрасывая длинные тени. Зодил шёл по коридорам без цели, без направления, просто двигался, чтобы заглушить то, что рвалось наружу. Ноги принесли его к её двери. Он остановился. Посмотрел на щель под дверью, там не горел свет. Она спала. Или делала вид, что спит. Сейчас это было не важно. Он стоял перед её дверью, сжимая в кармане ключ от ящика, где лежали часы и камень. В его голове было пусто и шумно одновременно. Он мог войти. Мог постучать. Мог сказать ей... Что? Что она изменила что-то в нём, что он больше не узнаёт себя, что её присутствие разъедает его холод, как кислота, оставляя обнажённым, уязвимым, живым? Он не сказал ничего. Он просто стоял там, в темноте коридора, и смотрел на её дверь. Минуту. Пять. Десять. А потом развернулся и ушёл. В своей комнате он долго сидел на краю кровати, глядя в стену. Руки лежали на коленях, неподвижные, тяжёлые. Он чувствовал, как внутри него что-то пульсирует, глухо, настойчиво, требуя выхода. Он подавлял это. Сжимал, замораживал, возвращал в то состояние, в котором привык существовать. Но каждый раз, когда он думал, что справился, перед глазами вставало её лицо. Её руки, касающиеся его вещей. Её голос, произносящий его имя — не "глава", просто имя, но с такой интонацией, от которой трескался лёд. Он не спал в ту ночь. Утром он вышел в общую залу раньше обычного. Она уже была там. Сидела у окна, пила что-то горячее, смотрела на серое небо города. Услышав его шаги, обернулась. В её взгляде не было ожидания. Не было надежды. Была только тихая, спокойная готовность, к чему угодно. К тому, что он скажет. К тому, что промолчит. К тому, что продолжит избегать её. Она приняла бы всё. Потому что она умела принимать мир таким, какой он есть, не пытаясь его сломать. Зодил сел на противоположный конец стола. Взял кружку, которую она подвинула к нему, не глядя, словно знала, что он захочет пить. Внутри был травяной отвар. Горячий. Тот самый, что она готовила для себя, когда болела. — Ты не спал, — сказала она тихо. — Нет, — ответил он. Она не спросила почему. Просто смотрела на него, и в этом взгляде было что-то, от чего его пальцы, сжимающие кружку, дрогнули. Всего на мгновение. Но она заметила. Она всегда замечала. — Я могу... — начала она и замолчала. Покачала головой. — Ничего. Забудьте. Она хотела предложить что-то. Помощь? Присутствие? Просто возможность быть рядом? Зодил знал, что она предложила бы всё, что у неё есть. Потому что она была такой, отдающей всю себя, не требующей взамен. И это было самым опасным в ней для неё. — Не нужно, — сказал он. Голос его был твёрже, чем он чувствовал себя. — Я сам справлюсь. Она кивнула. Не обиделась. Не отступила. Просто приняла и это, как принимала всё. Они пили отвар молча. Тишина между ними была не неловкой, не тяжёлой. Она была.. Иной. Наполненной тем, о чём ни один из них не говорил. Словно они оба знали, что между ними происходит что-то, что не имеет названия, не укладывается в слова, не подчиняется правилам, по которым он привык жить. Зодил закончил пить, поставил кружку на стол. Посмотрел на неё. Она сидела, слегка откинувшись на спинку стула, с полузакрытыми глазами. Устала. Тоже не спала. Может быть, все эти три дня, пока он избегал её, она тоже не находила покоя. — Иди отдыхать, — сказал он. — Выглядишь усталой. Она открыла глаза. Посмотрела на него долгим взглядом, таким, от которого хотелось отвести глаза, но он не мог. Не умел отступать. — Ты тоже, — сказала она просто. Он не ответил. Она встала, собрала кружки, направилась к выходу. На пороге остановилась. Не обернулась. Просто стояла там, и он видел, как напряжена её спина, как сжаты пальцы на ручке кружки. — Зодил, — сказала она. Не оборачиваясь. — Вы не обязаны быть на поводу у принципов. Она ушла, оставив его одного в пустой зале. Он сидел, глядя на пустой край стола, где только что была её кружка. Внутри него что-то треснуло. Не сломалось, треснуло, пустило тонкую, едва заметную трещину, через которую пробивалось что-то тёплое, живое, невозможное. Он провёл рукой по лицу, как будто пытался стереть это чувство. Но оно не стиралось. Оставалось там, под кожей, в грудной клетке, в кончиках пальцев, которые помнили тепло её кружки, её взгляд, её голос, произносящий его имя. Зодил Тифон, антагонист, глава неполноценной организации, человек, который выковал себя из льда и тьмы, сидел в пустой зале и смотрел на дверь, в которую она вышла. И впервые за много лет он не знал, что делать дальше. Он и хотел, и не хотел чтобы она вернулась. Он знал, что если она войдёт сейчас, он не сможет сделать вид, что ничего не изменилось. Не сможет смотреть на неё холодно. Не сможет говорить отстранённо. Потому что она пробила его броню. Не силой, не хитростью, не оружием. Просто тем, что была откровенно преданой. Просто тем, что оставалась рядом, когда он пытался оттолкнуть. Она не вошла. Он знал, что это конец. Конец того, кем он был. И начало того, кем он мог бы стать. И это пугало его больше, чем любая битва, любая жестокость, любая тьма, которую он когда-либо встречал. Потому что тьму можно победить. А то, что она принесла с собой, не побеждалось. Только принималось. Как она принимала его. И это было боязно для него. Не поглотит ли его бездна за взаимность, за принятие того, что в бездне не приветствовалось.