headcanons Gachiakuta!!

Рудо Суребрек.

В штабе погас свет. Это случалось редко. И резервные генераторы обычно справлялись, но сегодня, видимо, перемкнуло что-то в старых щитках. Коридоры тонули в темноте, и только лунный свет у выходов разливали слабое, серебрянное свечение. Рудо сидел на скамье перед входом, и смотрел в одну точку. Темнота его не пугала, но сегодня темнота была какой-то приторной. Она напоминала о вещах, которые он старался не вспоминать. Воспоминания о синеволосом старике. Дверь скрипнула, и в проёме показался силуэт. — Ты здесь? — голос напарницы разорвал тишину, яркий для этого мрака. — Здесь. — отзывается он, не двигаясь. Она вышла, нащупала путь к скамье и плюхнулась рядом. Рудо почувствовал тепло её плеча через ткань куртки, она всегда была удивительно тёплой, теплокровка. — Тьма тьмущая.. — сказала она. — Хорошо хоть не мороз. — Угу. — ответил он. Повисла тишина. В такой тишине люди либо расходятся, либо начинают говорить то, что обычно держат при себе. Второй вариант симпатичный вариант. — Рудо, — позвала она негромко. — Ты какой-то.. Совсем в ноль. — Как обычно. — отрезал он. Рудо сжал челюсть. Он не хотел этого разговора с ней. Потому что она вызывала те же ощущения, что и Регто. Некоторый рефлекс. Потому что тепло напоминало о том, чего больше нет. — Отстань, — бросил он глухо. — Не отстану, — спокойно ответила она. — Мы напарники. Если тебе плохо, я же должна знать. — Ничего ты не должна, — огрызнулся он, чувствуя, как внутри поднимается беспричинная злость. — Тебе какое дело? — Такое, — сказала она, и в голосе проявилась настойчивость. — Мы дружим ведь. А ты сейчас сидишь и чахнешь на глазах. Я не хочу, чтобы мой напарник развалился. — Я не развалюсь, — процедил он сквозь зубы. — ..Докажи. Она сказала это просто, без вызова. И это сбило его. Рудо замолчал, уставившись в каменные плиты, который едва угадывался в темноте. — Я... — начал он и запнулся. Рука сама собой сжалась в кулак. Он вспомнил тот день. Запах крови, слова приёмного отца, который оборвался на полуслове. И себя маленького, беспомощного, стоящего посреди их холупы. И она молчала. Рудо чувствовал её тепло рядом, но не поднимал головы. — В прошлом случилось то, что я до сих пор отчётливо помню.. С тех пор я привык, что рассчитывать можно только на себя.. Что сомнение губит, наставник так говорил. Он выдохнул, и этот выдох вышел рваным, будто он долго нёс тяжесть и наконец сбросил её. — Вот. Знаешь теперь. Отстань. — Нет, — ответила она тихо. — А чего ты хотела? — в его голосе снова прорезалась горечь. — Чтобы я расплакался? Или чтобы сказал, что мне больно?.. Больно. Всем больно. Но от этого ничего не меняется. Она помолчала. Потом заговорила спокойно, ровно. — Прочувствовать горю утраты или угнетения.. Не означает путь к концу. — на повернулась к нему. — Да, больно, тоскливо. Но это не повод так загонять себя. — Что ты несёшь? — бросил он почти с открытым негативом. — Ты-то откуда знаешь, что такое терять? Она замолчала, надолго. Так надолго, что Рудо уже пожалел о своих словах. Он открыл рот, чтобы сказать «прости», но она опередила. — У меня никого нет. Эти слова упали в тишину, как камень в воду. Ушло в глубины сознания, слуха. — Отец ушёл, ещё до моего рождения.. — она запнулась. — Мама умерла, родив меня. Я была отдана в руки каких-то стариков. А когда вступала сюда, и мне нужно было расстаться с ними. Потом я узнаю, что и их нет в живых. Я думала сойду с ума. Она говорила спокойно, но он чувствовал, как дрожит её голос. — Но я не особо потерялась, что странно. Иногда ощущаю из за этого себя совсем бесчувственной.. Понимаешь, я нашла причину, ради которой хотела бы быть оптимистом, ничего не имея.. Но благо к тому времени в моей жизни появилась всё это хреново место. Глуповато, но так. Рудо смотрел на неё, не видя лица, но видя всё остальное, ту искру, что жила внутри неё. — (Имя читателя).. — начал он и замолк. Горло сдавило. Не от жалости, от стыда. Он нахамил ей. Выплеснул свою боль на того, кто сам прошёл через эти капканы. И вместо того чтобы ответить тем же, она сказала правду. Хоть и свою, возможно никем не разделимую. — Прости, — выдавил он наконец. — Я не должен был.. Я не знал.. — Никто не знает, пока не скажешь, — ответила она, улыбнувшись. — И ты не знал. Я не обижаюсь. Они сидели в темноте, и странное дело, Рудо перестал чувствовать холод. Внутри него, там, где раньше был только память о прошло, растеклось. Пошла первая трещина, через неё пробивалось нечто. — И ради чего ты держишься? — спросил он, хотя уже знал её ответ. — Ради организации, и не только, но и тех, кто рядом со мной, — сказала она, и в голосе появилась та лёгкая усмешка. Свет включился так же внезапно, как и погас. Лампы моргнули, зажглись, и вход стал обычным, на плиты светили тени окон. Она поднялась, потянулась, будто ничего не случилось. — Ладно, — сказала она. — Свет дали. Пошли ужинать, а то без нас всё сожрут. Она направилась к двери, но на пороге остановилась и, не оборачиваясь, бросила. — Рудо. — Что? — Ты не один. Мы тебе во всём поможем.. Она вышла, а Рудо остался сидеть на скамье, глядя на пустой дверной проём. В груди всё ещё ныло от воспоминаний, от стыда, от чего-то нового, что принесла ему девчонка. Он поднялся, поправил куртку и пошёл следом. В коридоре было светло и шумно, где-то ругались на восстановителей, кто-то смеялся. А Рудо снова с перегруженной головушкой. Зачем же так с ним.

Энджин.

Энджин сидел у стены, прислонившись спиной к холодному металлу, и молча наблюдал за ней. Девушка возилась с остатками хвороста в потухшем очаге, пытаясь высечь искру. — Не получится, — бросил он равнодушно. — Дрова сырые. Не видишь? Она не ответила. Только сжала губы и продолжала упрямо тереть. Энджин уже хотел отвернуться, прикрыть глаза, как вдруг между её пальцев вспыхнул маленький, живой огонёк. Пламя лизало её ладони, но не обжигало. Оно было тёплым, золотистым, таким инородным. Энджин смотрел, как она подносит огонь к сырым веткам, и те, вопреки влаге воспламенились. Запахло дымом и теплом. В какой-то миг девушка подняла голову и встретилась с ним взглядом. В её глазах отражались пляшущие языки пламени. — Ты не боишься? — спросил он хрипло. — Чего? — она чуть склонила голову. — Огня? Энджин промолчал. Захотел коснуться этого живого, чужого тепла, которое она разлила по промёрзшему убежищу. — Тупа как пробка, — выдохнул он, отводя взгляд. Но уголки его губ дрогнули, похожем на улыбку. — Спи уже. Завтра рано вставать. Она послушно отвернулась к стене, сворачиваясь калачиком у разгорающегося костра. А Энджин ещё долго сидел, слушая потрескивание углей и древесины и чувствуя, как странное, относительно яркое ощущение. Такого даже при набивке тату не было.

Занка Ниджику.

Он выходил на крышу, что была низкой, облицованной серым камнем, с которой открывался вид на стену леса за периметром. Здесь он мог смотреть на звёзды и ни о чём не думать. Может и мечтать. Хотя выглядит совсем не мечтательным парнем. Она появлялась на крыше редко. Не её, у неё другой способ восстанавливать силы. Она, казалось, умела отдыхать даже посреди боя, выкраивая секунды, когда никто не видел. Занка же для отдыха нуждался в полном одиночестве. Или думал, что нуждался. В последние недели он всё чаще ловил себя на мысли, что одиночество перестало быть тем, чем было раньше. Раньше оно наполняло его, давало силу, позволяло затачивать себя, как лезвие. Теперь в тишине стало слишком шумно. Потому что в тишине он слышал её голос. Не настоящий, будто паралич. Каким-то непостижимым образом он запомнил каждый звук. Он не знал, как это остановить. Сегодня ночь была холодной. Ветер дул с севера, неся запах приближающейся зимы, и даже толстая куртка не спасала от колючего воздуха, который пробирался под одежду и заставлял мышцы непроизвольно напрягаться. Занка сидел на парапете, поджав одну ногу под себя, и смотрел в темноту. Пальцы его рук снова забинтованные, выбитые на тренировках, лежали на холодном камне. Шаги на лестнице он услышал за минуту до того, как дверь на крышу открылась. И узнал их сразу. Лёгкие, очень тихие, с тем особым ритмом. Она вышла на крышу, и холодный воздух тут же взметнул её волосы, разбрасывая их по плечам. Она не была одета для прогулок, простая лёгкая кофта, тонкие штаны, даже без куртки. Видимо, вышла внезапно, не думая. Может, не могла уснуть. Может, что-то гнало её из душной комнаты. Занка не обернулся. Он продолжал смотреть вперёд, надеясь, что темнота скроет его, сделает невидимым. Но она уже его заметила. — Не спится? — её голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но ветер донёс каждое слово. — Не жалуюсь, — ответил он, не поворачивая головы. Она не стала спрашивать разрешения. Просто подошла к парапету и встала рядом, на расстоянии вытянутой руки. Не слишком близко, он бы почувствовал тепло её тела. Не слишком далеко, чтобы можно было говорить, не повышая голоса. Они молчали долго. Минуту, две, пять. Ветер свистел в ушах, где-то в лесу ухала птица, а над головой мерцали звёзды, которым не было дела до того, что происходит на этой крыше. Занка чувствовал, как напряжение в его плечах понемногу отпускает. Это её присутствие действовало странно. И этого, как ни странно, было достаточно. — Холодно, — сказала она. — Иди вниз, — ответил он. — Ты без куртки. — Не хочу. Она не двинулась с места. Занка покосился на неё краем глаза. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на лес, на звёзды, куда угодно, только не на него. Её лицо в темноте казалось бледным, и ветер безжалостно трепал её волосы, которые она даже не пыталась убрать. Она дрожала, совсем чуть-чуть, но Занка заметил. Он замечал всё, что касалось её. «Скажи ей уйти», — подумал он. — «Скажи, что хочешь побыть один. Это будет правдой. Это будет правдой?». Но он не сказал. Вместо этого он снял свою куртку, тёплую и, не глядя, протянул ей. — Надень. Она посмотрела на куртку, потом на него. В темноте он не видел выражения её глаз, но чувствовал этот взгляд. — Не замёрзнешь? — спросила она. — Я привык, — ответил он. Это было правдой. Он не чувствовал его так контрастно. Она взяла куртку. Медленно, словно боясь, что он передумает. Накинула на плечи, и куртка, не сильно большая для неё, укутала её с головой, скрыв хрупкие плечи и тонкую шею. — Спасибо, — сказала она тихо. Занка кивнул, не оборачиваясь. Он сидел теперь в одной кофте и ветер безжалостно пробирал до костей. Но он не чувствовал холода. Или чувствовал, но это было неважно. Важно было то, что она перестала дрожать. Они снова замолчали. И случилось то, чего Занка не ожидал. Думал она уйдёт. Она сделала шаг к нему. И прежде чем он успел понять, что происходит, её ладонь легла на его спину между лопаток. Туда, где холодный ветер хлестал особенно больно. Ладонь была горячей. Не тёплой, именно горячей. Как будто внутри неё горел маленький, но неугасимый огонь. Он не дышал. Не двигался. Не думал. В голове вдруг стало пусто. Она не говорила ничего. Не объясняла, зачем делает это. Может, хотела согреть его в ответ. Может, просто жест получился сам собой, бездумный. Как тогда, с потерявшимся мальчиком на площади, она просто делала то, что считала нужным. Занка сидел не шевелясь. Её ладонь не двигалась, просто лежала на его спине, и это ничего не значащее прикосновение вдруг стало центром вселенной. Он чувствовал, как тепло растекается от её пальцев, проникает под кожу, добирается до мышц, до костей. — Ты весь замёрз, — сказала она негромко. В её голосе не было жалости, было удивление. — Почему ты не сказал? Он не ответил. Потому что не знал, что сказать. Потому что слова застревали в горле, превращаясь в комок льда, который никак не мог растаять. Она убрала руку. Это произошло так же внезапно, как и прикосновение. Она отняла ладонь, спрятала её обратно в рукав его же куртки, и шагнула назад, восстанавливая расстояние. Занка выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание, пока она касалась его. Воздух ворвался в лёгкие, холодный, колючий, этот холод после её тепла показался особенно резким. — Пойду, — сказала она. — Замёрзла уже. — Иди, — ответил он, и его голос прозвучал ровно, спокойно, как всегда. Она развернулась и пошла к двери, унося с собой его куртку. Даже не спросила, когда вернуть. Он провёл рукой по тому месту, где только что была её ладонь. Ткань остыла, но под кожей всё ещё горело. «Она не знает, — подумал Занка. — Она просто хотела согреть. Просто сделала то, что всегда делает. И не понимает, что..» Что он теперь не сможет забыть. Что лёд треснул, и эту трещину уже ничем не заделать. Для него правильного уже не существовало. Равновесие его мировоззрения качнулся с большой инерцией.

Август Стильза.

Август сидел за столом, но не чертил. Он просто сидел, уставившись в одну точку на стене, где между двумя схемами висело пустое место. Его пальцы лежали на столешнице неподвижно, а там и забытые инструменты. Он не обернулся, когда скрипнула дверь. Она притормозила на пороге. Обычно он искрился, горел, взрывался идеями и вопросами. Сейчас он словно в смятении. — Август, — позвала она тихо. Он моргнул один раз. Медленно, как механизм, который заводили после долгого простоя. Повернул голову. — А, — сказал он. Односложно. Без интонации. — Это ты. Он отвернулся обратно к стене, и в этом движении было столько отстранённости, что ей стало больно. Она привыкла к его липучему вниманию, к навязчивой заботе. А сейчас он смотрел сквозь неё, как сквозь оконное стекло. — Что случилось? — спросила она, делая шаг в мастерскую. — Ничего, — ответил он, и это было ложью такой прозрачной, что даже стены, увешанные чертежами, дрогнули от неловкости. Она подошла ближе. Села на край его стола. Он не отодвинулся. Но и не приблизился. Просто сидел, глядя в пустоту, и между ними было расстояние в несколько сантиметров и целая вечность. — Август, — сказала она снова, и в её голосе появились нотки, которых он раньше не слышал. Он вздохнул. Глубоко, тяжело, так, будто выдыхал не воздух, а гелий. — Проект закрыли, — сказал он, и голос его треснул, как лёд под ногой. — Тот, над которым я работал три месяца. Индивидуальная форма для нового отряда. Сказали, что это слишком за мудрёно. Что у меня "нездоровая фантазия" . Что я трачу ресурсы на ерунду. Он криво усмехнулся, горько, и в этой усмешке не было ни капли его обычного безумного веселья. — Они не понимают, — продолжил он, и слова полились. — Что без формы они рассыплются. Они без формы, их кости превратятся в труху. Что я.. Ято я пытаюсь их спасти, а они.. Он замолчал. Сжал пальцы в кулаки. Разжал. Сжал снова. — Ты холодный, — сказала она. — Это моя норма. Она протянула руку, оложила ладонь на его сжатый кулак, и он вздрогнул так, будто прикоснулся не к живой коже, а к раскалённой лаве. Он медленно повернул голову и посмотрел на их руки. Её пальцы, светлые, живые, лежали на его бледных, чуть ли не синих костяшках. Контраст. Она медленно переплела свои пальцы с его, осторожно, как он когда-то перебирал хрупкие шестерёнки, боясь сломать. И он не сопротивлялся. — Расскажи мне про форму, — попросила она. Он поднял на неё глаза. В них всё ещё была пустота, но в глубине, где-то на самом дне, уже теплилась крошечная искра. — Зачем? — спросил он. — Её всё равно не будет. — Расскажи, — повторила она, и её голос был мягче шёлка и твёрже стали одновременно. И он рассказал. Сначала нехотя, короткими фразами. Потом быстрее и громче. Его руки ожили, начали жестикулировать, чертить в воздухе невидимые линии. Его глаза зажглись сначала тускло, потом ярче, и вот он уже вскочил с места, схватил какой-то старый чертёж, развернул его перед ней и тыкал пальцем в схемы, которые она не понимала, но видела, как они оживают под его пальцами. Она смотрела не на чертёж. Она смотрела на него. На то, как оттаивает его лицо, как разглаживаются морщины на лбу, как возвращается тот самый безумный блеск в глазах, который она полюбила, который она даже не заметила, когда полюбила, просто однажды поняла, что без этого блеска её день неполный. — ..И здесь, видишь? Здесь я добавил систему амортизации, которая распределяет нагрузку не на позвоночник, а на плечевой пояс, потому что у большинства уборщиков проблемы именно со спи... Он запнулся на полуслове. Потому что она улыбалась. Неизвестной ему улыбкой. — Что? — спросил он, сбитый с толку. — Я что-то не так нарисовал? — Всё так, — ответила она. — Всё идеально. Ты гений, Август. Он медленно опустил чертёж. Посмотрел на неё так, будто видел в первый раз. Он сделал шаг к ней. Потом ещё один. Остановился в полушаге, не решаясь сократить дистанцию. Его руки поднялись, словно хотели коснуться её лица, но замерли в воздухе. Она улыбнулась в ответ. Огонь растопил лёд. Не потому, что был сильнее. А потому, что лёд, оказывается, всегда хотел растаять. Ему просто нужен был тот, кто не побоится его тепла.

Фолло Тунито.

Фолло проснулся от холода, который пробрался под одеяло и вцепился в его кости ледяными пальцами. Рядом спала девонька, свернувшись в клубок, и во сне её лицо было напряжённым, брови сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию. Она видимо мёрзла. Он видел это по тому, как дрожали её плечи даже под двумя слоями рваной ткани, как она подтягивала колени к груди. Он осторожно приподнялся, стараясь не разбудить её, и оглядел комнату. Их убежище, которое летом казалось идеальным, сейчас превратилось в каменный мешок, где холод скапливался по углам. Окна были забиты тряпьём и кусками картона, но это не спасало, ветер находил каждую щель, завывая в них так жалобно, что становилось тоскливо. Фолло решил, что нужно разжечь огонь. У них были дрова, немного, но были. Пара старых досок, которые они нашли на развалинах, охапка веток, собранных в парке, и самое ценное несколько кусков настоящего угля, которые Фолло копил специально для самых холодных ночей. Но проблема была в другом, спички закончились три дня назад, а зажигалка, которую он носил в кармане, сломалась. Он пытался починить её вчера вечером, возясь с маленьким колёсиком в тусклом свете их лампы, но механизм заклинило намертво. Без огня они замерзнут. Замёрзнут насмерть, не важно из комфорта или из выживания. Фолло помнил прошлую зиму, когда умерла старуха из соседнего подъезда. Её нашли только через неделю, когда запах разложения стал невыносимым. Она уснула и не проснулась, так сказали другие жители. Но Фолло знал правду. Холод, он забирает тебя медленно, по кусочкам, и ты чувствуешь каждое мгновение этого ухода. — Фолло? — девичий голос был сонным и хриплым. Она приподнялась на локте, щурясь от тусклого света. — Почему не спишь? — Холодно, — ответил он кратко. Она села, кутаясь в одеяло, и посмотрела на него. Её глаза, ещё затуманенные сном, постепенно становились яснее, и Фолло увидел в них то, что видел каждый раз, когда они сталкивались с очередной проблемой, решимость и стойкость. Робкую стойкость, но они ведь ещё детки. — Спички кончились? — спросила она. — И зажигалка сломалась, — Фолло вытащил из кармана бесполезный кусок металла и пластика и положил на стол. — Я пытался починить, но... Он не договорил. Она и так всё понимала. Она молча встала, закутавшись в одеяло как в плащ, и подошла к поленнице. Она перебрала дрова, откладывая самые сухие, потом взяла кусок угля и повертела его в руках. — Нужно попробовать высечь искру, — сказала она. — У нас есть металл. — Я пробовал, — ответил Фолло, чувствуя, как раздражение поднимается внутри него. На себя. На свою беспомощность. — Ничего не получается. Руки замёрзли, не слушаются. Она посмотрела на его красные руки, обветренные, с потрескавшейся кожей на костяшках. Фолло спрятал их в карманы. — Дай мне, — сказала она. Она села на пол, скрестив ноги, и разложила перед собой инструменты, кусок старой пилы, который должен был послужить кресалом, и небольшой обломок кремня, найденный ещё летом. Фолло сел напротив, наблюдая. Она пыталась молча. Её пальцы, тонкие и, казалось бы, такие хрупкие, двигались с уверенностью, которой у него не было. Она не спешила, но и не мешкала. Фолло смотрел на её руки. Руки, которые впервые коснулись его в тот день, когда он потерялся среди улиц снега. Тогда он подумал, что они тёплые. Он ошибался, они были холодными, как и всё вокруг. Но в их прикосновении было что-то, что согревало лучше любого огня. — Не смотри на меня так, — сказала она, не поднимая глаз, и Фолло почувствовал, как кровь приливает к щекам. — Как? — Как будто я делаю что-то невероятное, — она усмехнулась, но в её усмешке не было насмешки. — Просто искру высечь. Ты и сам бы справился, если бы не мёрз. Он не ответил. Потому что дело было не в искре. Она ударила кремнём по металлу раз, другой, третий. Посыпались искры, но они гасли, не успев коснуться трута. Фолло видел, как напряглись её плечи, как она сжала губы, сосредоточиваясь. Она ударила снова, и ещё, и ещё, и каждый удар отдавался в его груди глухим, тяжёлым эхом. — Давай я, — предложил он, протягивая руку. — Нет, — ответила она резче, чем хотела, и тут же добавила мягче. — Посиди. Ты вчера весь день таскал ящики. Не только обмёрз, ещё и отбил. Отдохни. Он откинулся на стену, наблюдая. Она била и била, и искры летели во все стороны, похожие на маленьких светлячков, которые умирали, не успев осветить собой округ. Фолло вдруг подумал, что она сама похожа на огонь. Огонёк. Он заметил это в первый раз, когда она помогала ему встать с промёрзшей земли. Потом когда она отдала ему свой кусок хлеба, сказав, что не голодна. Потом когда она просидела всю ночь у его постели, когда он слег с температурой, и только под утро уснула, положив голову на край диван. И сейчас, глядя, как она борется с кремнём и металлом, Фолло понял, что этот огонь уже давно пробрался в него. Под кожу, которая вдруг перестала мёрзнуть, потому что он смотрел на неё. — Есть! — выдохнула она, и маленькая искра упала на трут, затеплилась, разгораясь в крошечный, почти невидимый огонёк. Она наклонилась, осторожно подула, и пламя лизнуло сухие щепки, разгораясь ярче. Она откинулась назад, вытирая лоб тыльной стороной ладони, и устало улыбнулась ему, но довольно. — Порядок, — сказала она. — Сейчас будет тепло. Она подбросила дров, и огонь разгорелся, выбрасывая вверх языки пламени, которые плясали на стенах, отбрасывая причудливые тени. Тепло начало растекаться по комнате медленно. Протянула руки к огню, греясь, и Фолло увидел, как с её пальцы окрасились в серый. Она так старалась, что запачкалась, но даже не подала виду. Он пододвинулся ближе к ней. — Спасибо, — сказал он, и снова это слово не вмещало и десятой доли того, что он чувствовал. — Пустяки, — ответила она, не отрывая взгляда от пламени. — Теперь не замёрзнем. Они сидели рядом, глядя, как огонь пожирает сухие ветки, как угли тлеют, пульсируя живым, оранжевым светом. В комнате становилось теплее, и Фолло чувствовал, как напряжение отпускает мышцы, как перестают дрожать руки, как холод не режет лёгкие. Но тепло шло не только от огня. Он смотрел на её профиль, спокойный, и думал о том, что она даже не подозревает, что сделала. Она думала, что просто разожгла костёр. Что спасла их от холода, как делала это уже много раз. Но она сделала нечто большее. Она растопила его. Не за один день, не за один месяц. По капле, по кусочку, по взгляду, по прикосновению. И теперь он стоял перед ней, такой же хрупкий, как тот подснежник, который никогда не видел, и боялся, что если она уйдёт, он снова замёрзнет. — Фолло, — она повернулась к нему, и свет от огня упал на её лицо, делая его золотистым. — Застыл что-ли. Он моргнул. И улыбнулся. — Просто греюсь, — сказал он, и в этом была правда. Она фыркнула, но улыбнулась в ответ, и Фолло почувствовал, как внутри него что-то переворачивается, тает, течёт тёплым, жидким светом. Огонь трещал, выбрасывая вверх снопы искр. Они сидели рядом, два одиночества в промёрзшем мире, и менялось внутри. Она этого не знала. И, наверное, никогда не узнает. Но Фолло решил, что это и не важно. Главное, что она есть, рядом, и её тепло внутри него теперь не погасить даже самому лютому морозу. Они сидели у огня до самого утра, пока дрова не прогорели, превратившись в груду серого пепла. Дева уснула, положив голову ему на плечо, и Фолло не шевелился, боясь разбудить её. Он смотрел на догорающие угли и думал о том, что лёд это всего лишь вода, вынужденная под темпиратурой стать ледышкой. Она напомнила ему. И за это он был готов быть благодарным всю жизнь. За надежду.

Тамзи Кайнс.

Девушка возилась у импровизированного очага, пытаясь разжечь огонь из того, что нашла. Из сухих грибниц, обломков костей, пропитанных смолой. Спиртовая горелка, которую Тамзи берёг для крайних случаев, отказывалась зажигаться в разреженном воздухе. — Бесполезно, — сказал он равнодушно. — Здесь слишком глубоко для огня. Давление гасит пламя. Она не ответила. Просто продолжала возиться, и Тамзи лениво следил за её движениями, не видя смысла. Потом она сняла с себя повязку, которой перетягивала рукав, и достала из мешка флягу. — Что ты делаешь? — спросил он без интереса. — Если горелка не работает, значит, нужен другой источник. Она плеснула спирт на повязку, обмотала ею камень, подожгла от искры кремня. Матерчатый фитиль занялся ровным, чуть ли не невидимым в белом свете пламенем, чувствует его. Тепло. — Это ненадолго, — сказала она, поднося импровизированный факел к очагу. — Спирт выгорит за минуту. Но думаю успею из грибов выжать остатки. Тамзи молчал. Смотрел, как она колдует над костром, ловко подкладывая топливо, как пламя, робкое сначала, крепнет, расправляется, начинает лизать сухие кости. Тепло становилось ощутимее, и он невольно подвинулся ближе. Она выпрямилась, отряхивая руки. Глаза её блестели в отсветах, живые, золотые. — Держи, — сказала она и бросила ему свою куртку, ту, что он отдал ей неделю назад. — Я согрелась. Тамзи поймал куртку. Ткань была тёплой, но не от костра. Он сжал её в пальцах, чувствуя, как холод отступает от ладоней. — Спасибо, — сказал он тихо, и это слово прозвучало так непривычно для его нутра. Она удивлённо глянула на него, раньше Тамзи не благодарил никогда. — ..Ерунда, — бросила она, отворачиваясь к костру. — Не хватало ещё, чтобы ты замёрз насмерть. Кто тогда вытащит меня отсюда? Он не ответил. Накинул её куртку поверх своей, чувствуя, как тепло растекается по груди. Это от того, что она отдала ему что-то своё, не думая. Она не знала, что в этом мире не бросаются своими вещами. Она не знала, что этот жест, ещё хранящая тепло её щедрости,растопила что-то в нём, что он считал давно умершим. Она-то не знала. Но Тамзи знал. Но молчал, глядя, как огонь пляшет в её зрачках. Костер прогорел через час. Девушка уснула, свернувшись калачиком на своей подстилке. Тамзи сидел рядом, не сводя с неё глаз. Куртка её всё ещё была на нём. Он не вернул её. Оставь себе. И куртку, и носителя.

Фу Оростор.

Фу сидел, прислонившись спиной к шершавому стволу, и чувствовал, как пот тонкими струйками стекает за воротник. Его тошнило. Не от болезни, от того, что тело сдавалось, плавилось под этой немилосердной жарой, которой, казалось, не будет конца. Губы пересохли, язык прилипал к нёбу, и каждое движение давалось с таким трудом, будто он тащил на себе камень. Девушка, напротив, сидела с прямой спиной и, казалось, вовсе не замечала пекла. Она поднесла флягу к губам, сделала маленький глоток и, заметив его взгляд, протянула флягу ему. — Пей. Фу мотнул головой, отворачиваясь. Ей нужнее. Он же.. Он потерпит. Но горло свело сухой судорогой, и он закашлялся. Она вздохнула. Встала, подошла, опустилась перед ним на корточки. От нее пахло теплом, не изнуряющим, что шло от солнца, а другим. Фу никогда не задумывался об этом раньше, но сейчас, когда мир вокруг превратился в раскаленную пустыню, этот запах ударил в ноздри с неожиданной остротой. — Открой рот, — сказала она. Он послушался. Она поднесла флягу к его губам, придерживая за подбородок, и тёплая вода потекла по пересохшему горлу, отдающая металлом, но невероятно сладкая. Он пил, захлебываясь, а она не убирала руку, поддерживая его голову. — Трудно будет, — сказала она, когда он сделал последний, жадный глоток. Она вытерла большим пальцем капли с его подбородка и отодвинулась, сев рядом, что плечо ее почти касалось его плеча. Фу застыл, чувствуя, как от нее исходит жар. Не тот, душный, что давил со всех сторон, а какой-то другой, проникающий сквозь одежду. Он хотел отодвинуться из вежливости, из врожденной робости, но тело не слушалось. Или не хотело слушаться. — Весь горишь, а кожа холодная, — сказала она вдруг, прикоснувшись тыльной стороной ладони к его лбу. — Это плохо. — Я.. Нормально, — выдавил он, хотя голос его звучал чужим, сиплым. — Просто жарко. — Жарко, — повторила она, усмехнувшись. — Ну-ну. Она сказала это просто, между прочим, думая, вероятно, о его состоянии, о том, не случился ли у него тепловой удар. Но слова эти упали куда-то глубоко, в то место, которое Фу сам в себе боялся трогать. — Надо найти тень погуще, — сказала она, оглядываясь. — И воду. Ты не дойдешь так до вечера. — Дойду, — упрямо сказал Фу, пытаясь подняться, но ноги подкосились, и он осел обратно, успев ухватиться за ее плечо, чтобы не упасть лицом в землю. Она не отшатнулась. Наоборот, подхватила его под руку, прижала к себе, позволяя опереться. — Держись, — сказала коротко. И они пошли. Вернее, шла она, а он переставлял ноги, плохо понимая, куда ступает. Земля под сапогами казалась зыбкой, воздух густым, как кисель. Он то и дело зажмуривался, чтобы не видеть, как плывет перед глазами. И каждый раз, открывая глаза, видел ее профиль, как будто она тащила не обессилевшего напарника, а просто несла пустой мешок. От нее шло тепло, что не угнетало, не давило, а наоборот давало силы. Он льнул к нему, сам того не замечая, прижимался плечом, касался пальцами ее руки, искал этот огонь, как замерзающий ищет костер. Она не отстранялась. Они нашли ручей, тонкую нитку воды, петлявшую среди камней. Она усадила Фу в тени нависшей скалы, сама опустилась рядом, зачерпнула ладонями воду и поднесла к его лицу. Он пил, глядя на нее поверх сложенных лодочкой ладоней. Капли стекали по подбородку, падали на колени. Она смотрела, как он пьет, и в ее взгляде не было ни жалости, ни тревоги, только ровное внимание. Как будто ничего особенного не происходило. А для Фу происходило что-то необратимое. Она не поймет Она просто делала то, что всегда делала, заботилась, помогала, шла вперед, не оглядываясь. Она не понимала, что каждое слово «пей», «держись за меня», «не бойся» плавило его, превращало твердое в жидкое, холодное в горячее. Он откинулся на камень, прикрыл глаза. В ушах шумело, но сквозь шум он слышал ее дыхание. — Лучше? — спросила она. — Лучше, — ответил он, и это была правда. Потому что хуже уже быть не могло. Хуже это когда он был один, запертый в своем ледяном панцире, боящийся даже дышать в ее сторону. А сейчас он сидел рядом, чувствовал ее. Таял, и не мог, и не хотел с этим бороться. Она встала, отряхнула колени. — Надо идти. Сможешь? Он мог бы сказать «нет». Мог бы попросить еще минуту, еще пять, еще десять, просто чтобы остаться здесь, в этой тени с ней. Но он не сказал. Он взял ее за руку. И поднялся. — Смогу, — сказал он. Она не убрала руку. Так и шли,она впереди, он чуть сзади, но их пальцы все еще соприкасались, передавая друг другу жар. Он шел от нее. И кристаллы льда внутри Фу Оростора, те самые, которые он считал вечными, таяли медленно. Оставляя после себя что-то мокрое, соленое и до боли живое.

Арха Корвус.

Арха сидел у догорающего костра и смотрел, как пламя лижет последние угли. Ему было холодно. Не так, как бывает от сырости или сквозняка, тем холодом, который селится внутри, когда вокруг руины, впереди пустота, а сзади никто не прикроет. Он не просил тепла. Только он есть у себя, считал так. Девушка возилась в углу, перебирая их скудные пожитки. Что-то искала, перекладывала, тихо бормотала себе под нос. Арха не следил за ней, привык, что она всегда занята чем-то нужным, и не лез, если не просят. Она подошла неожиданно. Опустилась рядом, почти вплотную, и протянула руки к огню. Точнее к тому, что от огня осталось. — Холодно, — сказала она просто. — Угу. — Надо бы ещё щепок найти. — Надо. Но никто не пошевелился. Арха не потому, что лень, а потому, что сил не было. Тех, что внутри, когда надо заставлять себя вставать и идти, даже если всё равно, куда и зачем. Она вдруг сдвинулась ближе. Прислонилась плечом к его плечу, как будто случайно. Но Арха знал, что случайностей не бывает. Он замер, не зная, что делать. Отодвинуться? Остаться? Сказать что-то? Промолчать? Она выбрала за него. — Ты весь окоченел, — произнесла она тихо, не глядя на него. — Нормально. — Ненормально. — она повернулась, и в полумраке её глаза блеснули отблеском углей. — Ты всегда как глыба. Тепло. А он теперь сидел, сжимая пальцы в кулаки, и думал о том, что этот холод больше не вернуть. Что лёд, который он так долго лелеял, которым защищался от всего мира, дал трещину. И виновата в этом она, которая просто пожалела его. — Корвус, — позвала она, не оборачиваясь. — ..М? — Чего замер? Иди спать. Он кивнул, хотя она не видела. Поднялся, отошёл к своему матрасу, лёг, укрылся курткой. Долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и слушал, как она возится у догорающих углей. Потом услышал, как она укладывается, вздыхает и затихает. — Спокойной ночи, — сказала она в темноту. — Спокойной. Он закрыл глаза и думал, что пропал окончательно. Но говорить он ничего не стал. Только поглядывал, ищу обратимое, которое, он знал, принесёт с собой то же самое чувство. Тёплое и поршивое.

Джаббер Вонгер.

Это случилось, когда она смеялась. Смех был редким гостем в их убежище. Джаббер слышал его, может, раза три за всё время. Обычно она хмурилась, поджимала губы, смотрела исподлобья. Но в тот день что-то пошло не так или правильно, с какой стороны посмотреть. Она возилась с новой горелкой, которую он притащил с разобранного склада. Керамическая пластина треснула, пламя выходило неровным, рваным языком, не желая греть колбу с нужной температурой. Она дула на горелку, крутила вентиль, материлась сквозь зубы. И когда пламя вдруг выровнялось, вспыхнув ровным синим конусом, она выдохнула и рассмеялась. Тихо. Но Джаббер услышал. Он сидел в своём углу, поджав длинные ноги, и смотрел на неё. Смех изменил её лицо. Исчезла вечная настороженность, которую она носила как броню. На секунду она стала оживленной. И это было невыносимо манимо. Что-то щёлкнуло в голове Джаббера рефлексом. Тот, что шептал, если что-то даёт тепло, его нужно забрать и сделать своим. Он не осознавал, как поднялся. Не слышал, как сделал первый шаг. Только видел её, сидит, склонившись над горелкой, пальцы проверяют температуру колбы, губы всё ещё тронуты остатком улыбки. Она не заметила его приближения. Потому что он всегда двигался бесшумно, когда хотел. А сейчас он хотел. Джаббер опустился на корточки у неё за спиной. Его дыхание стало глубже, пальцы холодными, как у мёртвого. Он смотрел на её тонкую, незащищённую шею, с бьющимся под кожей пульсом. — ..Джаб? — она обернулась, почувствовав его присутствие. Слишком поздно. Его руки сомкнулись на её горле. Не резко. Не с мгновенной силой. Как удав, который не душит, а сжимается кольцами, позволяя жертве прочувствовать каждое мгновение. Большие пальцы легли на тыльную часть шеи, остальные на сонные артерии. Холод его пальцев был таким сильным, что казалось, он вымораживает кожу. Девушка не успела вскрикнуть. Только хриплый, сдавленный звук вырвался из горла и тут же оборвался. Джаббер смотрел на неё. Он видел, как расширились зрачки. Как в них вспыхнул страх, без примеси гнева. Её руки взметнулись вверх, вцепились в его запястья, пытаясь разжать мёртвую хватку. Но куда ей было тягаться с ним. Он не давил сильно. Не хотел убить быстро. Он хотел чувствовать. Словно перенять её всё. Чувствовать, как под его ладонями бьётся её жизнь. Как частый, испуганный пульс стучит в его пальцы. Как тепло её тела, то самое, которое она излучала, когда смеялась, перетекает в его ледяные руки. Впитывается в кожу. Уходит из неё в него. Он закрыл глаза. В темноте под веками он видел, как она смеётся. Снова. И снова. И каждый раз её лицо светлеет, становится мягким. И каждый раз его пальцы сжимаются сильнее, вытягивая это тепло из неё, как насос вытягивает воду из колодца. Воздух. Она начала задыхаться. Её хватка на его запястьях ослабла. Пальцы разжались, заскребли по его рукам, не борясь, а просто пытаясь за что-то ухватиться, найти точку опоры. Глаза закатились. Из горла вырвался звук не крик, не стон, свист, похожий на ветер в пустой трубе. Джаббер открыл глаза. Она умирала. Он видел это каждый раз когда резал себя, когда подставлял кожу под кислоту, когда просил её бить его. Смерть всегда была рядом, заглядывала через плечо, облизывалась. Но сейчас смерть была не его. Она была её. И что-то дрогнуло. Не жалость. Не любовь. Не страх её потерять. Что-то другое. Извращённое и неправильное, как все его чувства. Он понял, что если она умрёт, тепло уйдёт насовсем. Не перетечёт в него, не станет его. Погаснет, как та горелка, если перекрыть кислород. А он не хотел, чтобы оно исчезало. Он хотел его испивать. Он разжал пальцы. Девушка рухнула на пол, хватая ртом воздух, кашляя, захлёбываясь в спазмах. Её лицо было синим, на шее багровые отпечатки его рук. Она смотрела на него снизу вверх, и в её глазах не было ничего, кроме ужаса. Джаббер не отодвинулся. Остался сидеть на корточках, глядя на неё сверху вниз. Его пальцы всё ещё помнили тепло её пульса. Горели им. Он посмотрел на свои ладони, белые, с длинными тонкими пальцами. И улыбнулся. — Ты очень тёплая, — сказал он тихо, и в голосе не было угрозы. Протяжно, с тональностью удивления от всего. — Я не знал. Она отползла к стене, прижимаясь спиной к холодному бетону, и смотрела на него как на зверя. Что он и был, в сущности. Джаббер не двигался. Он сидел и смотрел на следы своих пальцев на её шее, которые уже начали синеть, расцветать уродливым цветком. На то, как дрожали её плечи. — Не бойся.. — сказал он. Он поднялся, разминая затёкшие ноги, и отошёл в свой угол. Сел на подстилку, обхватил колени руками и замер, глядя в пустоту. Пальцы его подрагивали. Не от голода, а от сытости. Она не смеялась больше в тот день. И на следующий тоже. И через неделю. Месяц. Но Джаббер не жалел. Он ждал, потому что знал, что тепло никуда не делось. Оно всё ещё было в ней. Горело под кожей, пульсировало в жилах, согревало её изнутри. И он знал, что будет пить его снова. И снова. И снова. Пока не погаснет. Или пока не станет его. А она сидела у стены, обхватив колени, и смотрела на свои руки. На то, как они дрожат. И не могла понять, чего боится больше, того, что он убьёт её, или того, что в тот миг, когда его пальцы сомкнулись на её горле, где-то глубоко внутри неё вспыхнуло что-то, чего она не узнавала. Что-то, что считало это сумашествие нормальным.

Зодил Тифон

Девушка вошла тихо, как всегда. Он услышал шорох её одежды, но не поднял головы, из последних сил удерживая вокруг себя привычную стужу. — Я принесла информацию.. — произнесла она, кладя некоторые артефакты на край стола. Зодил молчал. Она не торопила. Просто стояла у окна, глядя на мутное стекло, за которым клубилась тьма. Тогда это случилось. Она просто зажгла свечу. Старый огарок на подоконнике, давно забытый, покрытый слоем пыли. Девушка взяла его в свои руки, провела пальцем по фитилю, поднесла спичку и тот загорелся. Маленький, трясущий огонёк осветил угол комнаты. Зодил поднял взгляд. Она стояла к нему вполоборота, и жёлтый свет ложился на её лицо, делая черты мягче. Она не смотрела на него. Она смотрела на огонь. Себе подобие. Частицы начали сыпаться. Она повернулась к нему и встретилась взглядом. В её глазах отражался огонёк свечи. — Здесь темно, — сказала она просто. — Так лучше. Зодил смотрел на неё. Чувствовал, как плавится последний лёд там, где должна была быть душа. Не касаясь её. Просто находясь в одном пространстве с этим нечаянным, не требующим ничего теплом. Он не сказал «спасибо». Не улыбнулся в ответ. Его лицо осталось непроницаемым, когда он кивнул и вновь склонился над картой. Но когда она вышла, он долго смотрел на оставленную свечу. Маленький огонь, рождённый её рукой, горел ровно и спокойно, отбрасывая тени на стены его холодного королевства. Лёд под ним тает.